Моя бабушка 1899 1971

         

Всему хорошему в себе я обязан книгам. Книгам, которые читала мне бабушка до шести лет. А может быть, дело не столько в книгах, сколько в потоке любви, который я чувствовал. Он прямо-таки физически от неё исходил. Потом бабушка заболела, попала в больничный водоворот, постепенно стала исчезать из моей жизни, пока совсем не ушла.

Хочу рассказать о ней.

Звали её Вера. Родилась в Екатеринославе в большой еврейской семье. Школу окончила с медалью. В четырнадцать лет, дабы проверить характер, перенесла полостную операцию, решительно отказавшись от хлороформа.
А в семнадцать лет сбежала в Петроград. Благо черту оседлости Керенский к тому времени отменил.

Будучи хорошо образованной курсисткой со знанием европейских языков и очень активной по природе своей, она многое успевала: училась, служила машинисткой, подрабатывала репетиторством для столичных недорослей. Несмотря на войну, столица до поры до времени жила широко, в ресторанах было не протолкнуться, там лихо гуляли многочисленные военные подрядчики. Перепадало и остальным, даже учителям.
Юная Верочка денег у семьи не брала принципиально, зарабатывала сама, ей хватало и на учёбу в университете, и на квартиру в престижном доходном доме в центре Петрограда.

Родная Украина, южное солнце и тёплое море остались в прошлом.

В автобиографии, написанной для ГПУ после первого ареста, Вера так объяснила своё бегство из семьи: «…жизнь в корне изменить хотелось. В крайнем случае — ещё одну революцию сделать. Начала революцию с собственной семьи, разошлась с дедом на почве политических взглядов (по причине крайней левизны моей)».
А кто не был левым в свои семнадцать?

Дед, по закону жанра, считался консерватором, ретроградом и тираном. А также кормильцем и уважаемым в обществе человеком, что тоже, естественно, ставилось ему в вину. У молодости своя оптика.

Большевистскую революцию 17-го года юная Вера встретила с «горящими глазами, сердце в такт перестрелке билось…». Позвольте ещё цитату: «За детскую веру в человека, ширь размаха, дерзание и чистоту идей при дырявых сапогах и пустом желудке — больше всего я люблю годы 18–21, до НЭПа. Новую экономическую политику большевиков не приняла, она вызвала душевный протест и оттолкнула меня от коммунистов, с которыми одно время была близка».

Так в поисках «истины» Вера вступила в партию левых эсеров: «Да, товарищи, сделать нам предстоит много, но теперь уже никто не будет мешать интеллигенции помогать строить новую жизнь простому народу. Ни царь, ни его сатрапы».

Яркая, энергичная Вера с детства была заводилой, её энтузиазм заражал, и ей самой нравилось проводить агитацию среди питерских студентов. Новые горизонты, новые задачи, новые, талантливые друзья. Все как один — подвижники, пассионарии.

Там у красивой девушки Веры случилась серьёзная, большая любовь, но к кому именно и почему она закончилась ничем, мне неизвестно. Мама как-то упомянула, а я запомнил. Без деталей. Не больно-то меня интересовали в детстве эти «взрослые дела». Да и в голове не укладывалось, как моя старая бабушка могла любить кого-то кроме меня и мамы. Тем более чужого дядю.

В 1922 году их всех, группу из десяти человек, арестовали, в том числе нашу девушку Веру, двадцати трёх лет. Прямо на нелегальной петроградской партийной конференции левых эсеров.

Я читал протоколы последнего заседания — поражает удивительно точный анализ той обстановки, полное понимание опасности большевистского диктата. И осознание личной опасности для каждого из них. Никаких иллюзий у этих детей не было. И никакой конспирации.

Как и полагалось, всех долго допрашивали. Следователь задавал каверзные вопросы, «смотрел с мудрым прищуром», но ничего конкретного не выявил. Написал просто: антисоветская деятельность.

Судили народным судом и дали всем по три года лагерей. Потом смягчили приговор и выслали из Петрограда в тайгу, в глухую Енисейскую губернию. .
— Прекрасно, друзья, будем страдать за народ вместе!

Кроме того, в деревне была еда, а это что-то да значило.

В двадцать втором году левые эсеры ещё не считались опасными врагами большевиков — почти свои люди. У большевиков были противники и пострашнее: голод, тиф, разруха. Только что полыхнуло Кронштадтское восстание. А казалось бы, революционные матросики, свои в доску. Куда ни кинь… Крестьянин, например, не соглашался отдавать свой хлеб даром. Считай, тоже враг.

В ссылке Вера с товарищами неожиданно получили то, о чём раньше только говорили. Оказаться подальше от партийных бюрократов, работать рядом с настоящим русским мужиком, просвещать его, учить его детей — да что может быть лучше? Мужик городских людей уважал, но сторонился. Детей в школу отдавал неохотно.

Через три года группу опять арестовали. Большевики окончательно отменили «сухой закон», введённый ещё при царе. Бюджет разорённой страны требовал наполнения. А в районе кто-то явно враждебный стал развешивать рукописные листовки, призывающие крестьян не пить водку, не покупать водку, не продавать водку. Листовки были написаны без ошибок, учительским, почти каллиграфическим почерком.
Подозрение самым естественным образом пало на ленинградцев. На первом же допросе они с гордостью признались в преступлении.

И поехали из одной ссылки в другую — не хуже, но дальше от центров жизни.
Стояла сибирская зима. Власти предоставили лошадей и пару саней, выдали продукты по норме, выправили бумаги и указали направление.
— С богом!
Простились по-доброму, кругом свои, хорошие люди! Нашим героям было отчаянно весело: вот она, настоящая, не придуманная жизнь!
На третьи сутки показалась деревня. Спасибо, лошадки выручили. Доехали все, правда, поморозились добела.

В 1926 году ещё один арест, профилактический, уже без повода.

Тут срок ссылки закончился, и им дали добро на переезд в Красноярск. Город! Нормальный быт, достойная работа в школе — русская литература.

Через три года Веру пригласили в Свердловск. Там в 1928 году начиналось проектирование и строительство грандиозного Уралмашзавода. Целыми цехами поступало оборудование, в основном из США. Иностранные спецы все как один не говорили по-русски, а вагоны технической документации ждали обработки и перевода. На строительстве крайне нужны были образованные люди, да и местное отделение ОГПУ не возражало.

Условия освобождения после ссылки предполагали запрет на проживание в крупных городах. Свердловск тогда крупным не считался.

Здесь Вере, уже Вере Яковлевне, позволили развернуться. Прямо в недостроенных инженерных корпусах она вела бесконечные курсы немецкого и английского, готовила технических переводчиков, переводила сама. Даже доехать до завода было непросто. Можно втиснуться в кузов набитой до отказа полуторки, если повезёт, а можно — на попутной телеге. Трамвай пустили в 1931-м, всего шесть вагонов, их брали штурмом.
В том же году её пригласили работать в пединститут. Скоро Вера Яковлевна возглавила кафедру.

Ученики быстро выходили в люди, становились у руля производства. Новые социальные лифты стремительно поднимали вверх всех мало-мальски способных. Так появлялись репутация, друзья, положение в обществе.

Всё это благополучие чуть было не кончилось очередным арестом. В 1937–38 годах было репрессировано триста высших руководителей Уралмаша, инженеров, начальников цехов. Большую часть расстреляли. Среди них ученики и друзья Веры Яковлевны. Уже действующие цеха останавливались, что, в свою очередь, неизбежно грозило новыми репрессиями. И так — везде, по всей стране.

Как, почему Вера Яковлевна, уже со ссылкой за плечами, не попала в этот страшный список трехсот — загадка. Но страх, поселившийся тогда в людях, не обошёл, да и не мог обойти её стороной. Политика всегда в нашем доме считалась чем-то неприличным.
Именно тогда извечная российская максима «Молчание — золото» приобрела характер физического закона. В те годы случился критический надлом, в душах поселился ужас перед бессмысленным, ничем не обусловленным наказанием. Этот надлом сказывается даже сегодня, спустя почти девяносто лет.

А массовые репрессии как внезапно начались, так внезапно и прекратились.
— Перед самой войной жить уже было можно, — почему-то эти слова бабушки я хорошо запомнил.

От мыслей Вера спасалась работой: заведовала кафедрой, училась в Московском институте иностранных языков, стала деканом факультета Свердловского пединститута. И переводила, переводила. Выручали высокий эмоциональный интеллект, отличная память и работоспособность.

Моего деда по маме звали Михаил, и он умер от голода в зиму 1942 года.
Незадолго до начала войны Михаил вернулся из США, куда попал ребёнком с очередной волной эмиграции. В СССР он познакомился с моей бабушкой и женился на ней. Ничего советского он не принимал и не понимал. Нужной специальности не имел, карточки на паёк не получал. На фронт не взяли по зрению — сказались пропущенные на ринге удары. В Америке он, интеллигентный парень, зарабатывал боксёрскими поединками. Но любовь к России…

Здесь он не имел ни одного шанса приспособиться. Вообще — никак. Но зато родил мою маму за два месяца до страшной войны. А в самую голодную для Свердловска зиму 1942 года просто лёг, перестал есть и уже не встал. Дети, старики, здоровые мужчины умирали, и это никого не удивляло. Голод. Всем подряд ставили диагноз — инфаркт. Женщины оказались выносливее.

Вера выделялась мягкой южной красотой и одевалась хорошо. На общем фоне даже очень хорошо. Дорого. Когда начались первые трудности с хлебом, она собрала украшения, платья и понесла их на рынок. Там ей повезло выменять свои довоенные «богатства» на полуторалитровую бутылку настоящего деревенского подсолнечного масла. Это была удача. Две-три ложки такого масла в день гарантировали выживание.

На обратном пути бутылку у неё вырвали беспризорники.

Это потом везде, где только возможно, посадили картошку. Тем и спасались. Чрезвычайно помогли тылу американские тушёнка и яичный порошок, но и они появились не сразу и только для рабочих в цехах.

Маме было полгода, когда врач диагностировал дистрофию: «Думайте. Девочка не выживет при таком питании». Молока у Веры не было — откуда бы при скудном пайке служащего, — но помогла подруга, нашлось место в ясельной группе. Там кормили.

Я помню громкую, большую женщину с мужским характером, которая спасла мою маму. Бабушки уже давно не было, но эта её подруга иногда приходила к нам в гости. И она так смотрела на нас — словно на своё личное достижение, откровенно радуясь и гордясь. Мама волновалась. Я же не чувствовал никакой благодарности и только ждал, когда она уйдёт.

Ирония истории в том, что если бы не ссылка в тайгу, бабушка погибла бы в блокаду, как и миллион двести тысяч других жителей Ленинграда.
Если бы не ссылка в Михайловское, её любимый Пушкин вышел бы на Сенатскую площадь.
Думала ли Вера Яковлевна об этих параллелях?

Вера похоронила мужа, едва не похоронила дочь и всей душой возненавидела войну. Которая казалась вечной, но всё равно кончилась.

В 1947 году, когда власти разрешили свободный доступ в освобождённый от блокады Ленинград, Веру Яковлевну делегировали туда для сбора книг. В главной свердловской библиотеке создавался свой отдел английской литературы. Книги требовались и для кафедры. Книг катастрофически не хватало.

Ленинградские коллеги не поскупились: из Питера Вера Яковлевна триумфально привезла целый вагон бесценной литературы.

В 1951 году Вера Яковлевна была приглашена в Москву для защиты диссертации «Пушкин в английских переводах». Это была вторая попытка, первую диссертацию пришлось срочно переписывать. Дело в том, что ни одна работа по филологии не могла пройти цензуру без обязательной тогда молитвенной ссылки на учение знаменитого академика Марра о классовом происхождении языка. Предполагалось, что в коммунистическом обществе будет создан единый, всемирный язык. В 1950 году Сталин вдруг лично вмешался и разгромил марровское учение. Он давно уже не верил в мировую революцию и боялся порождаемых ею химер.

Но диссертация была написана, утверждена, она прошла все обязательные согласования, вплоть до парткома.
Пришлось Вере Яковлевне редактировать вступление и, главное, заново проходить все круги советского ада. Противников у новой редакции не было, но люди были измучены страхом, они боялись ставить подписи и давать свои рекомендации. Кто знает, куда завтра завернёт эта «безобидная» филологическая дискуссия?

Борьба стоила ей здоровья: был рак и была операция. Успешная. Если верно, что причина рака — невысказанные обиды, то всё сходится. Обида за растраченные жизненные силы, за разбитые иллюзии. Выяснилось, что «победившие» народные массы в лице советской власти замахнулись на самое ценное — на личную волю человека. Бабушка, мудрый человек, ясно увидела, куда привела революционная романтика. Увиденное дорого ей обошлось.

Я читал диссертацию, этот действительно огромный труд. Читал фрагментами, конечно. Пытался, как всегда, проникнуть в суть помимо текста. Слепая третья копия требовала большого напряжения, но кое-что я понял. Пушкину на Западе не везло с переводами. Его лёгкость, остроумие и глубина оставались недоступны английскому читателю.

Как высказался гениальный переводчик стихов С. Я. Маршак: «Перевод стихов невозможен…»

Чтобы доказать этот несложный тезис, Вера Яковлевна проделала титаническую работу. И была признана академическим сообществом пушкинистов Москвы и Ленинграда. Что означало учёную степень, кафедру и возможность заниматься чистой лингвистикой. Без вмешательства партийных неучей.

Похоже, мой поверхностный ум не способен понять другого, истинного смысла бабушкиной диссертации.

Как известно, Сталин умер 5 марта 1953 года, хотя казалось, что такой беды не случится никогда.
Моей маме было одиннадцать, и она часто вспоминала, как все девочки с нетерпением ждали праздника 8 Марта, а тут вдруг какой-то всенародный траур. Не вовремя и обидно. Я это к тому, что в нашей семье не рыдали. Бабушка тогда отмолчалась, оставив смерть тирана без комментариев. Слишком много векселей было выдано ей революцией, слишком мало оплачено.

Это была невероятно деятельная натура. Несмотря на все несчастья, она умела находить радости в жизни. И что важно — дарить их другим. Ни единой жалобы на злую судьбу. Или сожалений об оставшейся вдали столичной жизни. Единственная горечь — от утраты петербургской библиотеки.

Важно сказать, что ссыльные совсем не выглядели страдальцами: они осаживали свою злую судьбу волшебным сочетанием личного достоинства, интеллекта, простоты в общении и жизнелюбия. Казалось, у них где-то лежат ключи к свободе. Вот и все приметы русской интеллигенции.

«Вера Яковлевна была очень увлечённым человеком. Мы, её курсовички, бегали к ней домой, как в школу, и сидели допоздна. На ней был отблеск какого-то другого мира: манеры, одежда, владение словом, дикция. Была аура, которая вовлекала всех…»
Слова благодарной ученицы. Одной из тысяч. Подтверждаю. Так и было.

Помню ещё, я любил спорить — сейчас даже не представляю о чём, — и однажды бабушка поразила меня коротким замечанием:
— Боренька, никогда не спорь.
— Как? Почему? Спорить так интересно.
Бабушка, прошло пятьдесят пять лет. Я так и не смог выполнить этот завет. Не хватает твоей мудрости. Но спешу сказать, что согласен с тобой. Желание выглядеть правым — очередная ловушка ума. Это желание погубило больше людей, чем любая война.

Вера Яковлевна считала себя человеком жизни, а не воспоминаний.
«Терпеть не могу никакого прошлого, даже хорошего — всё же была и я когда-то маленькой девочкой: стриженой, шустрой, с большими ушами. В шесть лет зверски курила. А однажды повела весь двор детей с собой на реку, где мы чуть не потонули в проруби. За это была жестоко высечена своей матерью (единственный раз в моей жизни, быть может, мало…)»

В 1994 году ФСБ выдала нам материалы по делу левых эсеров. Материалы прислали в Екатеринбург из Красноярска. Понадобилось всего лишь наше заявление. Правда, имена следователей и информаторов были тщательно замазаны. В комнате «для изучения документов» было светло, но тесно. Кроме меня там сидело ещё пять человек. Понять что-либо я даже не пытался, а просто стал методично вырывать из дела заинтересовавшие меня страницы. С тем и ушёл домой.

Через два месяца маме поступил вежливый звонок: «Верните, пожалуйста, страницы». Я сначала отказался, но мама была так напугана.

Ещё через два месяца Красноярское УФСБ прислало нам копии всех вырванных мною страниц. И копии конфискованных писем.
— Читайте, граждане, нам не жалко.

Благословенная эпоха раннего Ельцина! Видела бы это бабушка.
Рак догнал её в 1971 году и уже не отпустил.

Бабушка оставила мне тысячу рублей по завещанию: «чтобы Боренька купил себе машину, когда вырастет. Ведь он так любит машины. Думаю, к тому времени они сильно подешевеют», — писала она. Наивные предположения. Завещания я не читал, про его существование даже не знал, а когда получил эти деньги в 1989 году, купить на них можно было лишь пару колёс. Но эта тысяча как-то сама, без особого моего напряжения, вдруг стала приумножаться. Сначала в два раза, потом ещё в два. И ещё. Идея купить машину пришла мне во сне. Утром я поехал на автомобильный рынок, где хозяйничали «кидалы», выискивали жертв мошенники и продавался всякий хлам. Среди хлама чудом оказалась почти новая «пятёрка» жигулей. Мечта, но денег на мечту всё равно не хватало. Много, примерно трети от цены. Я предложил несуразную, оскорбительную для тёртого жизнью продавца глупость: привезу тебе остаток через неделю, а машину возьму прямо сейчас. И документы, давай, конечно. Сам тогда обомлел от своей наглости. Вот тут и произошло невероятное для меня и ещё более странное для самого продавца: он поверил мне на слово! Человек видел меня в первый раз, но отдал машину под честное слово. Это в те дни и в том Свердловске!
С рынка я уехал уже на своей машине невероятно счастливым, но и в недоумении. Семь дней пролетят быстро, а других денег у меня нет.

А через неделю я привёз на рынок остаток.

Так в моей жизни произошло нормальное чудо — бабушкино пожелание приобрело силу самосбывающегося пророчества. Намерение, помноженное на любовь, проламывает любую «объективную реальность», как штык бумагу.

На что ушла жизнь этой яркой, незаурядной женщины? На воспитание многих тысяч учителей английского, которые в свою очередь воспитали новые тысячи «англичан»? И всё лишь для того, чтобы их ученики смогли массово уехать из России и успешно устроиться в Европе, Израиле и США?

А если творческое горение, любовь к людям, даже годы, подаренные дочери и внуку, — это всё вещи самодостаточные? Ещё одна песчинка в здание цивилизации.

И что это за кино под названием «Неосознанная жизнь», которое мы сами себе показываем и сами в нём играем? Сидя в зале, где кроме нас нет, не было и никогда не будет никаких других зрителей. Наблюдаем за суетой на экране, искренне веря, что мелькающие там тени — это мы настоящие и есть.

Просто иногда я спорю сам с собой, пусть это никого не пугает.

Из всех многочисленных бабушкиных достоинств мне досталось немного: любовь к тёплым, живым человекам и большие уши. У моих детей тоже большие уши. Это важно. Сейчас объясню: такие детали, как известно, отлично передаются от хороших людей хорошим людям. А как же иначе?