Хижина кота Жмота

Жмот сидел на крыльце своего убогого домика, похожего на спичечный коробок, который ободрали бродячие собаки, и смачно сплевывал сквозь редкие зубы на тротуар. Каждый плевок был адресован прохожему с авоськой. «Лохи, — думал Жмот, жмуря хитрые глаза. — Платить полную цену за воблу... Моветон».

Жмот был старым, но чертовски хитрым котом. Шерсть его топорщилась клоками, напоминая карту военных действий, где каждый волосок являлся свидетельством сэкономленной копейки. В то время как другие коты унизительно мяукали у дверей продовольственных лавок, выпрашивая скидку для ветеранов мышиного фронта, Жмот презирал саму идею просить. Он знал всё. Он держал в голове священный гроссбух с ценами на морковку в семи соседних ларьках и точно знал, что сегодня с 14:00 до 15:00 у входа на Центральный рынок скидка на костную муку достигает сорока трех процентов, но только для тех, кто принесет с собой пустую консервную банку определенного размера.

Друзей, которых у него было немного (в основном, такие же старые и матерые бродяги), Жмот отогнал пинками и едкими эпитетами. «Встречаться? — фыркал он, вылизывая лапу. — Это же надо угощать их чаем, делиться селедкой. Нет, братцы, социальная жизнь — это растрата ресурсов. Лучше я побуду один, в своей роскошной утробе». Свои «хоромы» он называл не иначе как «особняк с минимальной амортизацией», хотя на деле это была конура с дырявой крышей, которую он отказывался чинить, потому что «природа сама все законопатит, если верить прогнозу погоды».

Иллюзии обогащения роились в его голове с утра до вечера. Он пересчитывал накопления, зарытые в трех разных местах, и чувствовал себя Крезом. Однако душу его, черствую, как сухая корка, требовала пищи не только материальной, но и моральной. Ему нужно было признание его гениальной изворотливости.

И однажды, прогуливаясь вдоль мутного ручья, который он называл «своей Ривьерой», Жмот узрел под кустом ивы Книгу. Она была толстой, растрепанной, кем-то забытой. Это был роман Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев». Жмот, будучи котом грамотным (читать он выучился, тайком сидя за партой в деревенской школе, где его принимали за чучело), углубился в чтение.

Персонажи поразили его до глубины замызганной души. Особенно отец Федор. Этот священник, мечущийся от одной коммерческой идеи к другой, от мастерской по стрижке кроликов до фабрики подсвечников, показался Жмоту родственной душой. «Вот молодец, — шептал Жмот, водил когтем по строчкам. — Ищет стулья, не боится выглядеть дураком. Но мне этого мало. Мне нужен чистый, бескорыстный энтузиазм... то есть, черт возьми, деньги энтузиастов».

И Жмот ринулся в благотворительность. Но благотворительность не для всех, а избирательная. Он настрогал бумаги и развесил по деревьям объявления, выведенные корявым почерком:
«Граждане зверушки! Сердца ваши обливаются кровью? Помогите страждущим! Сбор средств на операцию по пересадке хвоста голодающему бобру из Заречья. Пожертвуйте последнее, ибо завтра будет поздно! (Прием у старого кота Жмота, кусты за сараем)»

Второе объявление гласило о спасении лосей, у которых от голода начали отваливаться рога, третье — о постройке фонтана для дворовых котов, которые, по утверждению Жмота, «изнывали от жажды у моего порога». Тексты были витиеватыми, полными отчаяния и призывов к совести.

И о чудо! Находились добросердечные зверушки. Сороки приносили блестящие монетки, кроты отрывали от семейного бюджета запасы семечек, а наивные голуби скидывались по зернышку. Жмот принимал подаяние с лицом, полным скорби, вздыхал, крестился лапой на церковь, а затем, когда донаторы уходили, прыгал от радости на трех лапах и тер лапки.

«Лохи! — вопил он в голос, хватая зубами монетки. — Простаки! Их же и не жалко. Это ведь их образ жизни — быть обманутыми. Экономия на совести — это лучшая экономия». Он считал себя гением финансового сыска, иронизируя над глупостью мира. Собранные средства он не относил в помощь бобрам, а тут же припрятывал в свой четвертый, тайный схрон, пополняя свою «кубышку».

Так прошло лето. Жмот жил в иллюзии величия. Он мог бы купить новый, теплый, кирпичный дом, но зачем? Ведь там нужно платить налоги, обставлять мебелью. Лучше уж спать в дырявой будке, прижимая к груди мешочек с сэкономленным... то есть, заработанным хитростью.

Но грянул черный для Жмота день. Дело было поздней осенью, когда ветер выл так тоскливо, что даже мыши молились Богу. Жмот, укутавшись в грязную тряпку (купленную на распродаже за три копейки), заснул в своем убогом жилище. Храп его сотрясал хлипкие стены.

И в эту ночь, словно сама Природа устала от его чревоугодия и скряжничества, в его домик угодила молния. Молния была зеленая, кривая, и она вошла прямо в дыру в крыше, которую Жмот не стал чинить. Удар был страшен. Жмот подскочил как ошпаренный. Весь его скарб, все его драгоценные бумажки, все припрятанное заначка в банках из-под кильки — все вспыхнуло ярким, праздничным фейерверком. Сам он чудом уцелел, выкатившись из огненного пекла, обугленный и поседевший от ужаса. Но в момент падения он прикусил языком и покатился по камням, выбив себе передние зубы. Теперь его улыбка стала по-настоящему редкой.

Он стоял на пепелище, глядя, как его домик превращается в горстку золы, а его мечты о безбедной старости улетучиваются вместе с дымом над лесом. Денег нет. Друзей нет, он их разогнал. Весь накопленный груз низостей, обманутых бобров, голодных лосей и ограбленных голубей остался при нем, на его совести, как единственное имущество. Он заплакал горькими, скупыми, но от этого не менее солеными слезами. «Какие же все вокруг жадные и бездушные! — прохрипел он в темноту, глядя на звезды. — Никто не пришел меня пожалеть, ни один бобер не принес мне полено для костра!»

И он искренне, до глубины обгоревшей души, поверил в эту свою новую правду. «Мир несправедлив к скромным накопителям», — подумал Жмот, заворачиваясь в обгоревший обрывок газеты, где была напечатана статья о пользе взаимопомощи. Только теперь, лишившись всего, он понял, что его главный капитал — это его непробиваемая глупость. Но было поздно.

Он побрел прочь от пепелища, оставляя за собой след сажи и горечи, рыча на ветер, который казался ему теперь главным разорителем. Так и закончилась эпопея старого кота Жмота, который, как и его кумиры из "Двенадцати стульев", остался у разбитого корыта, но в отличие от Остапа, так и не понял, что счастье не в деньгах, а в том, чтобы их не считать. Особенно когда они горят.