Глава 11. Заземление

Замок на входной двери моей однокомнатной квартиры на Юго-Западной поддался с привычным тугим щелчком. Я толкнула плечом дверь, и в лицо пахнуло сухим, застоявшимся воздухом человеческого жилья: старыми книгами, оставленным на полке кофе и пылью. Обычная, не стерилизованная лавандой пыль. Никаких ароматических капсул на стенах, никакого гула вентиляторов, выталкивающих тепло из биореакторов.

Лада замерла на пороге, не решаясь наступить резиновым тапочком на старый икеевский коврик в прихожей. Её серые глаза лихорадочно бегали по стенам. Она явно ждала, что из темноты коридора сейчас выкатится пастельно-розовый гиноид со сканером эмпатии или выскочит хмурый патрульный с автоматом.

— Разувайся, — я сбросила на пол рюкзак и скинула тяжелые ботинки. — И комбинезон этот белый сними, в шкафу возьми мой старый худи и джоггеры. Хватит косплеить велнес-беженцев.

Я прошла на кухню, автоматически включила кофемашину. Она отозвалась уютным, нарастающим урчанием и шумом перемалываемых зёрен. Из шкафа я достала пару плотных протеиновых батончиков — обычный перекус, который я всегда держала дома на случай дедлайнов. Лада медленно, на цыпочках, вошла следом. На ней теперь висело моё огромное чёрное худи с логотипом рок-группы, из рукавов которого сиротливо торчали тонкие пальцы с обломанными ногтями. Она села на край табуретки, выпрявив спину струной, и сложила руки на коленях — привычка, которую в неё намертво вбили сначала конвейерные надзиратели, а затем закрепили Проводницы на уроках «осознанной статики».

— Ксения, — тихо позвала она, глядя, как тёмная струйка эспрессо стекает в кружку. — А где твой терминал учёта?

— Какой ещё терминал? — я поставила перед ней кофе и пододвинула один из батончиков в яркой обертке.

— Ну... терминал для регистрации активности. Куда надо бить или прикладывать руку, чтобы начислили монеты на еду? И... где экран для дневника благодарностей? Как твоё жильё понимает, что ты в потоке?

Я на секунду замерла с кружкой в руке, а затем коротко и сухо рассмеялась. Внутри меня снова сработала «оптика Гулливера»: её вопросы обнажали всю чудовищную противоестественность тех систем, из которых мы вырвались.

— Лада, запомни. Этому кофе и этой квартире глубоко плевать, в потоке ты или в депрессии. Им не нужно доказывать свою полезность. Еда лежит в шкафу, потому что я купила её на заработанные деньги в супермаркете за углом. Никаких «Тесто-коинов», никаких индексов святости. Ты можешь весь день просидеть на этом диване, злиться, хмуриться, молчать — и система не отключит тебе отопление и не выставит за дверь. Ты просто живёшь.

Лада осторожно взяла батончик, долго вчитывалась в состав с мелким шрифтом на русском языке, а затем сделала маленький укус. В Мужском Государстве за протеиновый концентрат приходилось сдавать нормативы силы у терминалов, а в Утопии его назвали бы «химическим следом маскулинной агрессии». Здесь же это была просто еда — сытная, плотная, дающая энергию. Без калибровки грехов и без «заряда на безусловную любовь». Она запила её глотком чёрного кофе и зажмурилась.

— Нам предстоит тяжёлый квест, — сказала я, садясь напротив и обхватывая свою кружку ладонями. Я уже выстраивала чёткую дорожную карту на ближайшие месяцы. — Ты для этой страны сейчас — призрак. У тебя нет паспорта, нет СНИЛСа, нет вообще никакой истории. Завтра мы начнём с поликлиники и миграционной службы. Я найду юристов, мы поднимем архивы, если надо — соврём, что ты потеряла память в глухой деревне. Мы сделаем тебе документы.

Лада внимательно слушала, аккуратно сворачивая блестящую обертку. В её взгляде не было сплетен, обсуждения косметики или глупых девичьих страхов. Она прошла через ад, и её ум, очищенный от лавандового пара, теперь требовал конкретики и логики.

— А потом? — спросила она. — Когда будут документы? Что я буду делать? Я ведь ничего не умею, кроме как сортировать цифровой мусор и улыбаться по команде.

— Научишься, — отрезала я, глядя на неё сквозь синюю челку своего маллета. — Я соображаю быстро, и я научу тебя соображать так же. Найдём тебе удалённую работу. Будешь учиться — программированию, дизайну, аналитике, чему угодно, что пожелаешь. Ты начнёшь зарабатывать сама. Опираться только на себя.

Я сделала глоток кофе и жестко зафиксировала следующую точку плана:

— Моя квартира — это временный приют. Жить вдвоём на тридцати метрах — плохая идея, это порождает зависимость. Как только ты встанешь на ноги и пойдёт стабильный доход, мы пойдём в банк. Оформим тебе ипотеку. Купим отдельное жильё в этом же районе, в паре автобусных остановок отсюда.

— Ипотека? — Лада споткнулась на незнакомом слове. — Это... тоже вы выдумали?
— Это суровая российская экономическая реальность, — иронично усмехнулась я. — Ты берёшь у банка деньги под процент и каждый месяц отдаёшь фиксированную сумму за свои собственные квадратные метры. Это тяжело, это требует дисциплины, но это — твоя личная, железобетонная автономия. Дверь твоей квартиры, которую никто не имеет права открыть без твоего разрешения. Ни мужчины в берцах, ни женщины в розовых халатах. Твоя личная крепость.

Лада молча кивнула. Концепция кредитных обязательств ради личной свободы доходила до неё долго, но ей пришлось принять эту информацию как единственно верную форму выживания.

Вечером я постелила ей на диване. Перед тем как выключить свет, я увидела, как она лежит, уставившись в потолок, и тихо, без слёз, улыбается. Ей не нужно было заполнять дневник благодарностей, чтобы уснуть. Ей нужно было просто знать, что завтра будет обычный, сложный, неидеальный человеческий день.