Бабка и три жениха 18 плюс

В селе Роговатое, между Боровой и Скупой Потуданью, к одежде относились строго. Тут вам не Москва, где можно нацепить что попало и сойти за арт-объект. Здесь каждая клетка на понёве была как паспорт: скажет, сколько детей, какой достаток и даже — не приведи Господь — есть ли у тебя виды на второго мужа.

У бабки Матрёны Степановны всё традиционно: трое детей, семь внуков, муж покойный уже пять лет как на том свете лапти сушит. А вот с головой — беда. Особенно по утрам, когда петух ещё дрыхнет, а печь уже требует дров.

И надо же было такому случиться: в самую обычную пятницу, на будни, собралась Матрёна на базарную площадь — яйца купить да с кумой Дарьей слухи сверить. Руки сработали на автопилоте. Полезла она в сундук и сослепу вытащила не ту понёву. Не серую «посигушку» для старух, не скромную «частоклетку», а «расшенацкую», расшитую!

А «расшенацкая» — это вам не шутки. Это костюм молодухи, который надевали по великим праздникам, когда всё село гуляет. Узор на ней — красный да оранжевый, гарусом шерстяным вышит, клетка крупная, праздничная, да ещё кайма по подолу широкая. И если перевести этот узор с языка этнографии на русский, он орёт на всю Ивановскую: «Я — МОЛОДАЯ, Я — ПЛОДОВИТАЯ, БЕРИ МЕНЯ СКОРЕЙ! НЕ МЕДЛИ, А ТО УЙДУ К СОСЕДУ!». Каждый стежок намекал: хозяйка в самом соку, бедра широкие, в общем, детородный потенциал зашкаливает.

Матрёна Степановна, которой, мягко говоря, было уже за шестьдесят с хвостиком, эту «расшенацкую» натянула, подпоясалась покромкой, фартук прицепила и бодро вышла за калитку.

Идёт она, о погоде думает. А по улице — странное дело — мужики как-то особенно к ней ластиться начали. Дед Егор, который обычно только с удочкой на пруду сидит и на женщин внимания не обращает, вдруг остановился, крякнул и выдал:

— Матрёна Степановна, а чтой-то вы сегодня как огурчик! Прям светитесь! Может, на сеновал зайдёте? Я там сено свежее навалил… мягкое, душистое. Давайте проверим. А то вдруг там мыши завелись?

Матрёна опешила:

— Ты, Егор, с дуба рухнул? Какое сено? Какие мыши? Я за яйцами!

А сама пошла дальше. Навстречу — Семён, вдовец из соседней улицы, который последние пять лет на баб не смотрел, всё больше на самогон. Он поправил картуз, подмигнул и завёл разговор:

— Ох, Матрёна! Ты сегодня такая красивая... Давай прогуляемся, ко мне на чай зайдём, потом до храма вместе сходим...

Матрёна покраснела, как тот красный цветок на её платке:

— Ты чё, Семён, ополоумел? Какая гульба, какой чай? У тебя вон корова не доена мычит!

Но Семён не отставал, подмигивал и так, и эдак. Тут же подоспел и дед Кузьма, который вообще-то был женат, но от комплиментов воздержаться не смог:

— Матрёна! А я гляжу — у тебя по подолу семь красных полос! Это ж к добру! Говорят, у кого семь — тот и в семьдесят родит! Ты это... если что, я подсоблю, а? Еще у меня тыква в огороде выросла большая, крепкая пойдем покажу!

Тут уж Матрёна Степановна совсем растерялась. Стоит посередь улицы и думает: «Что за напасть? С утра в базарный день, а мужики, как коты на мартовскую луну, повылазили!» И только когда уже встретила Дарью, та всплеснула руками:

—Матрёна! Ты что творишь?! На тебе же «расшенацкая»! Это костюм молодухи в репродуктивном возрасте! Ты забыла, что по-нашему, по-сельскому, это значит: «Я ищу мужа, я готова к продолжению рода, и мне не терпится обзавестись потомством!» Ты что, собралась замуж повторно выходить? А ну-ка снимай, пока весь базар тебе сватов не прислал!

Матрёна глянула вниз — и ахнула. И правда. Вместо скромной тёмной «посигушки» на ней красовался вызывающий узор молодой и горячей женщины. Тот самый, который на языке вышивки значил: «Бери, не раздумывай!».

И тут до неё дошло ВСЁ.

Почему Егор на сеновал звал, как Семён про корову забыл, а женатый Кузьма про тыкву заикнулся. Это ж они все расшифровали её понёву! Приняли приглашение!

— Ах вы, старые кобели! — заорала Матрёна на всю улицу. — Я в этой «расшенацкой» еще пол века назад замуж выходила! И вообще, мне седьмой десяток, какой вам род?! Я вам, негодникам, кочергой под зад как поддам, то-то вам будет!

Мужики, услышав про кочергу, резко растеряли свою храбрость. Егор засеменил к пруду, Семён нырнул за сарай, а Кузьма, прикрывая мягкое место руками, улепётывал так быстро, как не бегал и в молодости.

А Матрёна сняла понёву прямо на улице свернула её в узел и потопала домой в одной нижней юбке.

Дома она вспомнила, как в молодости гуляла в этой понёве, а за ней парни ухлёстывали. Улыбнулась, но решила, что больше не надо попадать в такие ситуации и положила понёву на самое дно сундука.

В селе ещё долго ходила байка, как бабка Матрёна за один день чуть не вышла замуж за троих, просто перепутав клетки на понёве. А мужики потом, завидев её в любой юбке, шарахались и крестились. Вдруг она опять замуж захотела?