Красный и белый террор на Северном Кавказе

...После гибели руководящих работников Северо-Кавказской республики их уцелевшие товарищи решили казнить «150 заложников буржуазии» [114], среди которых было несколько князей, графов, бывших министров, несколько десятков генералов и полковников. Полуян не мог не иметь отношения к казни.
Важен вопрос об отношении к случившемуся.
Как оценивать эту казнь? На взгляд автора книги – как преступную акцию, ставшую прямым следствием многочисленных преступлений и зверств борцов за белое дело.
 
Ещё в начале 1918 года, когда тот же Полуян отправлял телеграммы в адрес Кубанского краевого правительства со словами «крови не желаем» [115], подобного санкционированного советскими властями массового убийства произойти не могло. Однако уже тогда противники Советов взялись за откровенно бесовскую работу, сделавшую его возможным. – 22 января они проявили необъяснимую жестокость, совершив убийство советских парламентёров. Тело одного из них, Г. М. Седина, нашли «обезображенным: уши, нос были отрезаны. Голова каким-то тупым оружием была распилена, глаза выколоты. Зубы были выбиты. Труп поколот штыками» [116]. Дальнейшее развитие событий показало, что расправа над парламентёрами была только начальным эпизодом масштабного белого террора.
 
28 января отряд полковника Лисевицкого занял станицу Усть-Лабинскую. Иногородние станичники были обложены 25-тысячной контрибуцией. Затем начались бессудные убийства: «людей, подозреваемых в большевизме, рубили на улицах, загоняли и топили в Кубани, группами расстреливали за железнодорожной станцией без всякаго обследования». Когда 22 февраля были эксгумированы 13 трупов, на них были обнаружены вырезанные надписи «земля и воля» [117].
Нельзя не заметить, что в тот же день, 22 февраля, сторонниками советской власти был арестован, а затем убит священник Николаевского храма станицы Усть-Лабинской Михаил Лисицын [118]. Взаимосвязь этих произошедших в Усть-Лабинской событий: зверств подопечных Лисевицкого и последующего убийства священника, – несомненна…
При занятии станицы Ладожской 5 февраля отряд того же Лисевицкого захватил 18 красных солдат; когда те «подняли руки вверх, сдаваясь в плен, то кадеты прикладами поразбили головы и штыками пораспороли животы. На путях станции 4 дня валялись черепа, мозги, внутренности других жертв, подозреваемых только в большевизме. Из домов людей брали и на улице рубили до неузнаваемости» [119].
 
Пришлые противники советской власти зверствовали в ещё больших масштабах. В первом же своём бою участники первого Кубанского похода Добровольческой армии потеряли убитыми троих. Сами же убили 507 человек. – Согласно подробным и весьма откровенным свидетельствам добровольца Романа Гуля, пленных противников они расстреливали, пристреливали, «добивали штыками и прикладами еще живых». «Ну, если так будем, на нас все встанут», – бормотал, глядя на это, один из корниловцев, кадровый капитан. Массовые убийства безоружных, пленных, раненных сопровождались отвратительным мародёрством и грабежом [120].
А вот бессудное убийство через повешение 11 пленных в станице Новодмитриевской зачем-то сопровождалось игрой духового оркестра: «Чарующие звуки вальса, вылетавшие из серебряных труб […], казались чем-то диким в сочетании с бабьим плачем, с унылыми лицами осужденных, галдежом толпы», – вспоминал адъютант Корнилова Резак Бек Хан Хаджиев [121]…
 
Первые заложники в 1918 году были взяты бежавшими из Екатеринодара 28 февраля представителями старой власти – антисоветского Кубанского краевого правительства. Через несколько дней Я. В. Полуян уполномочил П. С. Гумённого на переговоры с беглецами. Целью большевиков было положить конец начавшейся гражданской войне. Однако «все правительство единогласно отвергнуло это ужасное предложение», – откровенничал атаман Филимонов спустя несколько месяцев [122]. Из 36 [123] заложников филимоновцы убили по меньшей мере 25 [124], остальных оставили «про запас».
 
10–13 апреля, когда белые пытались захватить Екатеринодар, их жертвами стали тысячи человек (14–18 тыс. – цифра, озвученная Филимоновым [125]). А ведь среди защитников города были и женщины, подростки, дети, обычный рабочий люд…
Летом добровольцы начали свой второй Кубанский поход. Как и в первой половине года, в занятых ими селениях происходили бессудные расстрелы, изнасилования женщин и девушек [126] («многие из этих несчастных посходили с ума; тех, которые сопротивлялись, убивали на месте»), убийства малых детей («я бы не писала этого, если бы не видала эти трупики с выколотыми глазами, с отрезанными языками») [127].
После того как «1-го августа после ожесточеннаго боя Покровский взял» [128] станицу Тимашёвскую, там «были вырезаны на церковной площади целые семьи»; Е. И. Ковтюх писал, что за первые два дня белые убили в станице до 1500 человек «не щадя ни стариков, ни женщин, ни детей» [129]. В ходе тимашёвской резни был убит и священник местного Троицкого храма Павел Ефимов, отказавшийся благословлять палачей [130].
 
В августе деникинцы захватили Екатеринодар и Новороссийск. О том, что в Екатеринодаре «творилось белогвардейщиной в первые недели и месяцы своего торжества, никто не мог всего знать, так как расправа творилась "децентрализовано" и всякий негодяй мог и был судебной инстанцией и исполнителем приговора над своей жертвой. […] Это было время на Кубани кошмарного безсмысленного кровавого психоза» [131].
Только в одном из кварталов Екатеринодара в течение «первых 3–4 дней» деникинщины было расстреляно 47 человек: «растреливали подло – разрывными пулями в затылок, растреливали не красноармейцев, а стариков чаще всего и одну женщину» [132]. Всего за время деникинщины, согласно произведённым екатеринодарской милицией в 1920 году подсчётам, лишь в одном из 4-х районов города (в 3-м, Покровском) были убиты (расстреляны, повешены, умерли от побоев), искалечены, пропали без вести сотни екатеринодарцев [133]…
 
«Случайно находившиеся в Новороссийске, в момент занятия города добровольцами, члены Сочинской продовольственной управы, – писал антисоветский автор в эмиграции, – разсказывали о массовых разстрелах, без всякаго суда и следствия, многих рабочих Новороссийских цементных заводов и нескольких сот захваченных в плен красноармейцев. Разстрелы эти производились днем и ночью близ вокзала […] рабочие и красноармейцы сами себе приготовляли могилы… На улицах города, среди белаго дня разстреливались, или вернее просто пристреливались, оставшиеся в Новороссийске после потопления Черноморской эскадры матросы».
 
Немалую известность получило свидетельство эмигрантского автора о Майкопской резне, учинённой белыми 21–23 сентября 1918 года:
«Прибежавший в Сочи крестьянин селения Измайловки Волченко, разсказывал еще более кошмарныя сцены, разыгравшияся на его глазах при занятии Майкопа отрядом генерала Покровскаго:
– В первый-же день, разсказывал Волченко, было разстреляно около тюрьмы двадцать пленных красноармейцев. На следующее утро Покровский приказал казнить всех неуспевших бежать из Майкопа членов местнаго совета и остальных пленных. Для устрашения населения казнь была публичной. Сначала предполагалось повесить всех […], но потом оказалось, что виселиц не хватит. Тогда пировавшие всю ночь и изрядно подвыпившие казаки обратились к генералу с просьбой разрешить им рубить головы осужденным. Генерал разрешил. На базаре около виселиц, на которых болтались казненные уже большевики, поставили несколько деревянных плах и […] казаки начали топорами и шашками рубить головы рабочим и красноармейцам. Очень немногих приканчивали сразу, большинство-же казнимых, после перваго удара шашки, вскакивали с зияющими ранами на шее и голове, их снова валили на плаху и вторично принимались дорубливать…
Волченко, молодой 25-ти летний парень, стал совершенно седым от пережитаго в Майкопе» [134].
В 1920-х общее число жертв Майкопской резни оценивалось в 4000 человек [135].
 
Деникинская власть на Кубани просуществовала 19 месяцев. Как жилось при ней людям, можно судить по одной из заметок в белогвардейской газете:
«По краю.
Станица Крымская.
Прибывшим в станицу Крымскую карательным отрядом произведены аресты дезертиров и большевиков. Задержано свыше ста человек. К смертной казни приговорено человек тридцать пять. Приговор приведен в исполнение. Два человека были убиты под шомполами, два повешены, остальные разстреляны. Казнь произвела на станичников сильное впечатление. Повешанные у станичнаго правления по приказу начальника отряда не были сняты в продолжении целаго дня. По станице же были расклеены объявления с объяснением почему повесили этих людей. Многочисленная публика собравшаяся у мест казни, читала плакаты приклеенные на спинах у повешенных; у одного "большевик", а у другого "дезертир"…» [136]. – Примечательно, что данная акция, ставшая как будто одним из прологов событий, которые выпадут на долю кубанцев в 1942–1943 годах, имела место весной 1919 года, на 9-м месяце деникинщины, в уже давно глубоком белогвардейском тылу.

А вот ещё одно признание, сделанное в белогвардейской газете уже осенью 1919 года:
«Бывало, построишь товарищей в затылок, да и бьешь по пятнадцати человек одной пулей. Стараешься только, чтобы не запачкаться. А то рубишь пока в силах…» [137].
 
Приведённые выше сведения совершенно необходимы для верных восприятия и оценки происходившего на Северном Кавказе в период Гражданской войны. В том числе, для верной оценки казни «150 заложников буржуазии» осенью 1918 года (спустя немногим более месяца после Майкопской трагедии) по решению руководящих работников Северо-Кавказской советской республики...


На фото:
Г. М. Седин, токарь екатеринодарского завода «Кубаноль».

 
Источник:
Селиверстов А. В. Кубанское казачество. Судьбы ставших выше корысти. Краснодар, 2027. С. 281–286.