И день прошёл и день грядёт. 2-8

8.



   Дразнящий дымок млеющего на углях мяса встретил друзей у ворот усадьбы Агнессы. У мангала колдовал Потапыч. Крепко пожав им руки, он сказал, что компания в беседке за домом, а шашлык вот-вот будет готов. Двор усадьбы преобразился. По обе стороны дорожки к дому, теперь похожей на взлётную полосу, появились путеводные фонарики. За дорожкой цвели ряды тюльпанов; на газонах набухали беременные разноцветьем бутоны роз, у забора зеленели ягодные кусты, фасад дома украсился корзинами с цветущими петуньями, солнце в зените обещало тепло и радость.

  У беседки было шумно. По-летнему одетые гости уже немного, по всему, перекусившие и разогретые, встретили друзей радостными возгласами. Раскрыв объятья, к ним навстречу шла улыбающаяся Агнесса. Не произнеся ни слова, коротко обняв Сафрона, чуть коснувшись губами его щеки, отстранилась, ласково и долго глядя в его смущённое лицо, Захар сам непринуждённо обнял её. Оглядываясь и улыбаясь, она ушла к женщинам, колдовавшим у стола.

  Сафрон бегло огляделся. Аркадия и Майи не было, но к компании прибавились новые лица: полнеющий, ухоженный мужчина лет пятидесяти с пышной шевелюрой седеющих волос и острым взглядом серых глаз и молодой человек со смешной редкой рыжеватой бородкой и длинными волосами, стянутыми на затылке в хвостик. На его белом детском лице с румянцем светились чистые голубые глаза. Представившись Виктором, он стеснительно улыбаясь, отошёл.
 
  Твердохлебов крепко пожал руки друзьям, цепко оглядев их испытующим взглядом. Рядом с ним, улыбаясь, мялся мужчина средних лет с модной седоватой небритостью, олицетворяющей сейчас образ делового человека. Одет он был, как все сейчас одеты: голубые джинсы, рубашка, тонкий трикотажный пуловер, кроссовки, но выглядел иначе, чем все: как-то особо был ухожен, излучал уверенность и спокойствие.
 
 «Фирмач» — невольно отметил Сафрон. Фирмач с улыбкой протянул ему руку, показывая прекрасные зубы: «Борис». Твердохлебов рассмеялся: «Мой племянник. Человек мира, восемь лет не был в России, прилетел из солнечной Калифорнии посмотреть, как мы тут живём, не голодаем ли, не в обносках ли ходим. На Руси таких звали перекати поле, сегодня здесь — завтра там». — «Там, — рассмеялся гость, показывая глазами куда-то в небесную высь, — таких типов зовут Rolling Stones, как дурацкую рок-группу»

  После них подошёл седовласый мужчина с Евой, поцеловавшей друзей. Мужчину звали Глебом Ивановичем Стародомским. Представляясь, непринуждённо сообщив, что он хирург, коллекционер и книгочей, обожает общаться с людьми связанных с миром искусства и литературы, меломан со стажем, грешным делом пописывающий на литературном сайте. Рассмеявшись, он добавил, что писатель пописывает, а читатель почитывает.


  Друзья поболтали с Афанасием, Иннокентием и Савелием. У стола в этот раз суетились Агнесса, Ева и Таня. Наконец все плотно и шумно уселись за стол в беседке на круговую скамью. Захар с Сафроном оказались между Афанасием и Иннокентием. Агнесса подняла бокал за будущих супругов, сообщив, что Глеб Иванович с Евой обручились и в ближайшее время собираются справить свадьбу. Гости шумно встретили это сообщение, пили за них, говорили тосты, Глеб Иванович обнимал счастливую Еву и целовал в губы.

  Сафрон поглядывал на сияющую Еву с неожиданным внутренним посылом, что и он мог бы сделать глаза Агнессы такими же счастливыми. Он посмотрел на неё, они встретились взглядами. Её глаза светились радостью, она подняла бокал, показывая, что пьёт за него, улыбаясь, он сделал то же самое, думая с колотящимся сердцем: «Могу, могу, могу! Сегодня непременно скажу», отмечая, что сегодня она другая — такой он ещё не видел. Поискал определение к её сегодняшнему настроению, пришло: умиротворение и радость за обретённое счастье близкой подруги-инопланетянки.
Непринуждённое застолье шло обычным в таких случаях ходом: выпивали, закусывали, говорили, шутили. Афанасий сыпал весёлыми и беззлобными эпиграммами на гостей, сорвал овации за чувственно прочитанное стихотворение Есенина «Исповедь хулигана», Глеб Иванович артистично рассказал пару уморительных историй из своей врачебной практики. Борис изучающе, с мягкой улыбкой, поглядывал на гостей,

  Твердохлебов был сегодня весел, смеялся и шутил. Пересев к Тане, Захар что-то нашёптывал ей на ухо, закрывая ладонью рот, она давилась смехом. Сафрон машинально поглядывал на часы, время бежало, прошёл час, а Аркадий так и не появился.
 
 Потапыча с подносом шашлыка встретили радостными возгласами, Агнесса усадила его за стол, смущаясь, он присел. Горячий и сочный шашлык на свежем воздухе обязывал гостей не дать ему остыть, что они с наслаждением и принялись выполнять. Сафрон непроизвольно поглядывал на Калифорнийского гостя, сидящего напротив него. Шашлык он ел не по-нашенски: аккуратно пользуясь вилкой и ножом, разрезал куски на мелкие кусочки и тщательно прожёвывал.
 

 Расправившись с шашлыком, часть мужчин и Таня, отдуваясь, вышли перекурить, в беседке остались Виктор, Захар, Сафрон, Ева с Агнессой и Савелий, расслабленно перебиравший струны гитары, что-то тихо мурлыча. Агнесса глянула лукаво на Сафрона. 
 — Творчество Савелия мы уже успели оценить, не сыграешь ли и ты нам что-нибудь? Помнится, ты говорил, что владеешь гитарой.
 — Только ей одной владею и она мне верна, — серьёзным тоном ответил Сафрон. — Охотно спою, я соскучился по гитаре и мне отчего-то ужасно хочется сегодня петь.
— Вот как! Уж не влюблён ли ты? Петь обычно хочется счастливым влюблённым, — рассмеялась Агнесса, шаловливо погрозив ему пальцем.
— Ты очень проницательна, признаюсь, я влюблён.
— Почему же пришёл без неё? Мы бы были рады увидеть её, — Агнесса смотрела на него разлившимися малахитовыми озёрами.
— Боюсь сглаза, — рассмеялся он.
— Он даже лучшему другу боится свою красавицу показать, и имя скрывает — подмигнул Агнессе с лукавой усмешкой Захар.
— Вот чего себе представить не могу. Сафрон и вера в сглаз? — весело тряхнула она головой, — хотя он же романтик, мечтатель и мистик.


  Сафрон поднастроил гитару, посмотрел ей прямо в глаза.
 — Когда любишь, и в сглаз поверишь, и в приворот.
— Сафрон, Сафрон суеверный, хотя бы фотку покажи, пожалуйста, пожалуйста, я не глазливая. Одним глазком гляну, — смеясь, прижала руки к груди Агнесса.
— Прости, Агнесса, не могу, фото загружено во флешке внутри моего сердца. Это лучшая карта памяти, лучше я в песне покажу мою любовь.
— Вот так тайна, — сузив глаза, глянула она не него. 


 
Сыграв вступление, он негромко запел, не сводя глаз с Агнессы, а курильщики потянулись в беседке, стараясь не шуметь, рассаживаясь. Когда он взял последний аккорд, короткая пауза взорвалась одобрительным шумом и аплодисментами. Агнесса смотрела на него пристально, он глаз не отвёл, Ева обняла её, воскликнув:
— Какая песня, какая песня, Нессочка! Помнишь, помнишь, как мы плакали, слушая её у тебя на кухне на наших грустных девичниках?

 Агнесса вздрогнула и, наконец, отвела взгляд от Сафрона.
— Помню, Евонька, помню эти мудрые слова: несвоевременность — вечная драма, где есть он и она, удивительно точно подходили они к нашему настроению на тех грустных девичниках, так могут сказать только поэты и влюблённые.
— Я был на том его концерте в «Юбилейном», — сказал Савелий с мрачным лицом, — эх, сволочи, убили Игоря, поэта, певца, гражданина. Мешал власти и около музыкальной гнилой тусовке, убили прилюдно, на показ. Други мои, я тогда напился и полночи бродил по Петроградке, давайте помянем его светлую душу. Спасибо, Сафрон, за песню.


 Савелий выпил стоя, повернулся к Сафрону.
— А спой нам ещё что-нибудь такое же человеческое, мне нравится, как ты подаёшь и аккомпанемент твой такой современный.
— Спасибо, Савелий, я спою, — сказал Сафрон, — только предварю коротким объяснением. И давайте, в самом деле, помянем Игоря Талькова.
Компания притихла, молча, подняли бокалы. Взяв несколько аккордов, Сафрон прижал гитару к груди.
  —
  Нужно объяснение. Я люблю поэзию Пастернака, но меня всегда как-то напрягала песня «Никого не будет в доме» на его стихи в отличном новогоднем фильме «Ирония судьбы, или С лёгким паром». Не раздражала, нет, но всегда думалось, что простенький минорный мотивчик под гитару в дворовом стиле принижает какой-то очень личностный текст поэта, не выражает сути меланхолического, тонкого стихотворения с высоким душевным накалом…
 —Знаете, и мне такое в голову всегда приходит, когда мы за новогодним столом смотрим этот фильм, я ведь тоже люблю стихи поэта, — живо откликнулся Глеб Иванович.
 
  — Всё во мне проявилось, когда я прочитал историю стихотворения, и кому оно было посвящено, — тронул струны Сафрон. — Его написал женатый Пастернак, после того, как познакомился с замужней Зинаидой Нейгауз. Это был тяжёлый момент в его жизни, ему пришлось развестись, оставить жену с сыном, он остро чувствовал свою, так сказать, неоставленную вину. Песню у меня в мажоре, мажор может быть меланхоличным, лиричным и жизнеутверждающим. Впрочем, я понимаю, что это стихотворение в той интерпретации к контексту фильма отлично подходит: снег, Новый год, чудо, завязка любви. Наверное, такой и должна быть эта песня в фильме для сохранения формы и содержания. Вообщем, вам судить, что я насочинял…
Он сыграл меланхоличное вступление, почти не пел, словно говорил под изменяющуюся красивую гармонию, переходя на крепкое пение лишь с рефрена: «…и опять кольнут доныне неотпущенной виной, и окно по крестовине сдавит голод дровяной…».

  Агнесса слушала его, подперев подбородок кулаком, пристально глядя на него затуманившимся взглядом, гости притихли. Когда он взял последний аккорд, она осталась сидеть в прежней позе, не сводя с него глаз, очнувшись, когда гости зааплодировали.

 Глеб Иванович задумчиво смотрел на Сафрона.
 — Спросить бы у самого Пастернака, Царствие ему небесное, какой вариант ему был бы близок, это было бы самым строгим мнением, он ведь и музыкантом был отменным, серьёзно учился композиции у мэтров того времени, у него есть свои музыкальные композиции, но думаю, Сафрон, он тебя не осудил бы, по мне, ладно у тебя вышло.
Борис пальцами показал Сафрону «викторию», сказав:
— Тем не менее, песня очень русской вышла и не рассорилась с сегодняшней тенденцией в современной музыке.


Порывисто вскочивший Захар, воскликнул:
 — Сафрон, моё тебе с присыпкой, — поднял он левую руку с вытянутым большим пальцем, пальцами правой руки совершая мнимую присыпку, — оглядел гостей и поднял бокал, — не пора ли нам, товарищи, за нашего певуна Колумба выпить? По-моему заслужил.

  Гости дружно поддержали его предложение, Сафрон сидел смущённо, обняв гитару, Агнесса смотрела на него задумчиво и неожиданно спросила:
 — Маэстро, а не знаете ли вы популярную песню девяностых «Killing Me Softly»?
 — Знаю, мне отец показал, как её играть, когда я ещё в школе учился.
 — Сафрон, Сафрон, Сафрон, спой, пожалуйста, это была любимая песня моей мамочки, — умоляюще прижала она руки к груди.
 — Спой, спой, пожалуйста, — попросила и Ева, — я обожаю эту песню.
Сафрон пел, не сводя глаз с Агнессы, покачивая в такт музыке головой. У наблюдательных глаз вполне могло возникнуть ощущение, что поёт он только для неё, и для него в этой беседке кроме неё сейчас никого не существует, что это не просто песня, а серенада возлюбленной. Но наблюдательные глаза были. Конечно же, это был посвящённый в тайну Захар, с еле заметной улыбкой воровато позыркивающий то на Сафрона, то на Агнессу, переглядывалась и троица однополчан, Таня, кажется, тоже чувствовала что-то особенное в этой ситуации, женское чутьё подсказывало ей, что Сафрон изливает Агнессе сердце, уж слишком смело и жадно этот стеснительный мужчина смотрит сейчас на неё.
 
  Не сводил глаз с Сафрона и Агнессы и Твердохлебов, но со вторым припевом песни, когда гости стали дружно подпевать, очарование момента лопнуло: Сафрон вздрогнул и пришёл в себя. Песню он допел, глядя на Агнессу, будто ждёт от неё желанного ответа. Она очнулась, растерянно оглядываясь, рассмеялась, наполнила бокал шампанским, встала, глядя на него с нежностью.
 — Сафрон красивый, влюблённый и певучий, спасибо тебе за радость воспоминаний!
Афанасий порывисто вскочил с наполненным фужером, повторяя: «killing me softly, killing me softly, убей меня нежно, убей меня нежно», вскричав:
 —За поэзию в музыке, за музыку в поэзии, за рифму и ноту каждой минуты жизни! Салют, салют, салют Сафрон!

  Никто не обратил внимания на то, что пока Сафрон пел, Потапыч тихо стоял у беседки. Рядом с ним задумчиво курил Борис, не захотевший, видимо, тесниться на скамье. С мечтательным выражением лица, полузакрыв глаза, Потапыч слушал песню с видом человека, унёсшегося мыслями далеко-далеко. Вздрогнув, когда песня закончилась, он тихо вошёл в беседку, оставил корзину с набором спиртных напитков на раздаточном столике и так же тихо вышел.


  Разогретая компания шумно закусывала, выпивала, заговорили о музыке, о своих пристрастиях. Борис присел рядом с Твердохлебовым, в беседу не вступал. Глеб Иванович горячо и едко раскритиковал современную эстраду и рэп, Виктор смущённо и робко защищал молодёжные течения, его неожиданно горячо поддержал Афанасий, пылко воскликнув, что будущее искусства за молодыми, мол, молодой Маяковский тоже эпатировал публику, чудачили и символисты, и авангардисты, и импрессионисты и сюрреалисты имажинисты, а Апполине;р вообще мечтал о синтезе искусств — музыки, живописи и литературы в будущем.


  Встав, он продекламировал:
 — Отчаяние мне веру придаёт, я всеми принят, изгнан отовсюду. Эти слова, друзья, написал Франсуа Вийон, повеса, бродячий поэт и жулик, а ему через века поставили памятник у Сорбонны. Вот ведь как история может распорядиться! Кто знает, может среди нынешних реперов есть будущий Вийон?
 
  Виктор с Сафроном и Борис аплодировали ему.  Ева говорила о том, что песня «Killing Me Softly» исключение из правил в современной западной эстраде, в ней прекрасный лиричный текст в абсолютной гармонии с мелодией, все согласились с ней. Глеб Иванович добавил, что песню перепела сотня исполнителей разного стиля, но для него лучший исполнитель песни Фрэнк Синатра.
 

  Гости разомлели, солнце нагрело крышу беседки, всех потянуло размяться. Часть мужчин разбрелась по участку, женщины принялись прибирать стол, отказавшись от помощи мужчин, прогнав их из беседки. Однополчане курили и беседовали в стороне, остальные, группой, пошли в сторону скамьи недалеко от хозпристройки, где священнодействовал Потапыч. Глеб Иванович взял Захара под руку.
 —Захар, ты Сафрона назвал Колумбом, что же он открыл, какие неведомые материки?
Захар рассмеялся.
 — Россию матушку открывает.
 — Да? И что же, дружище, ты открыл в ней родимой, берёзовой, домотканой, какие материки? — повернулся к Сафрону Глеб Иванович.
Захар не дал ответить смешавшемуся другу, проговорив быстро:
 — Он вообще-то в России впервые, мы с ним в поезде познакомились. 
 —Так, так, так, иностранец с хорошим русским языком, любитель Пастернака, — Глеб Иванович с интересом смотрел на Сафрона.
 — Не только. Обожаю тархун, базилик, кинзу, сельдерей и петрушку, — сострил Сафрон, усмехаясь.

 Глеб Иванович с Виктором, смотревшего на Сафрона с обожанием, рассмеялись.
 — И всё же, г-мм, по всему, ты не из Нигерии и не из Японии.
 — Он из солнечного Азербайджана, — толкнул Сафрона в бок Захар. — Я недавно был у него в Баку, классный город, а хавчик бомбический.
 — Давайте-ка присядем, — предложил Глеб Иванович. Они уселись на лавку со спинкой недалеко от беседки с мангалами, где задумчиво и понуро сидел Потапыч, глядя на игру углей. Места всем не хватило, Виктор стал рядом, Алексей Данилович отстал от компании, он остановился поговорить с Потапычем, Борис был с ним, но сразу же прошёл к беседующим на скамье и закурил.
 — Сафрон, неужели к своим годам, ты никуда не выезжал? Родился, учился, жил, никуда не трогаясь с места? Это странно в наши либеральные и свободные времена, тем более для молодого человека, — закуривая, спросил Глеб Иванович.
— Нет, не выезжал, нигде не был, не бывалый я, а это плохо?
И тут Борис заговорил, не дав начать Глебу Ивановичу, открывшему было рот:

 —Я объехал почти все так называемые цивилизионные и не очень страны и в каждой, рано или поздно, мне вспоминалась наша пословица, — где родился, там и пригодился. И думалось мне, что она не от тех, кто лиха хлебнул на чужой стороне, а о тех мудрых и крепких, кто и дома большой ложкой лихо хлебал, да от добра — добра не ждал. Мы русские своей огромной страны не знаем, друзья.
  — Борис, это комплекс эмигранта, — улыбнулся Глеб Иванович, — но с твоим рассуждением русскому до;лжно согласиться. Гением сказано — любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам. Животворящая святыня! Ты женат, может, обременён большой семьёй, Сафрон?
 — Был женат, детей нет, семьи…теперь тоже, — Сафрон смотрел куда-то вдаль.
Пробуравив его острыми глазами, Глеб Иванович, помолчал.
 
  —М-да, жизнь…у всех по-разному. Но это интересно, не бесталанный молодой человек, по какой-то, возможно, личной мотивации не стал искать лучшей доли, а как дворянин, уставший от суетного света, осел в родовом гнезде. Сколько тебе лет? Я физиономист, но твёрдо не скажу, сколько тебе, навскидку двадцать восемь — тридцать? Какое-то, г-мм, зашифрованное у тебя лицо… и молодость, и усталость пожившего.
 —Ну, надо ж было так устать, дотянув до возраста Христа, — рассмеялся Сафрон.
 — Тридцать три, а-а, это строка из песни Талькова, любишь его песни? — посмотрел на него удивлённо Глеб Иванович.

  —Это один из немногих российских певцов, которого я слушаю без отторжения. Знаете, такой образ печального рыцаря, поэт — погибший, как погибают настоящие поэты, молодым и на сцене. Его критиковали — плагиатор, монархист и прочее, прочее, но песни ведь живут. Всех критикуют. Достоевскому с Толстым, Пушкину и Гоголю при жизни доставалось, да и сейчас находятся высоколобые критиканы поизмываться над их прахом. Очень Цоя люблю — он поэт и тоже погиб. Не символично ли?
— А наш БГ — Гребенщиков?
— Тексты — благоглупости, переходящие в глупости и заумь, музыка — калька с западных схем, подражание, голос… промолчу. «Русский рок» …  западный ему гандикапа не дал. В шестидесятых начавшись, когда мы космос осваивали, к девяностым развальным у нас, он ушёл далеко во всём: в технологиях, инструментах, аппаратуре, в организации выступлений, менеджменте, течениях, стилях — это уже была раскрученная система, отрасль, приносящая отличные дивиденды. В рок музыке мы оказались догоняющими, к тому же изначально музыканты были под прессом идеологического контроля. С джазом у нас было полегче, несмотря на лозунг «Сегодня ты играешь джаз, а завтра родину продашь». Придумали хитрую обходную схемку: «Музыка обездоленного негритянского населения» и джазмены как-то выживали, были и на радио и в телевизоре. Отличная плеяда была джазменов профессионалов, и она не деградировала, развивалась. Когда же страна развалилась, догонять западный рок было поздно, хотя и появилась аппаратура и ничего не запрещалось. Какие-то крохи, равнялись на западные образцы, слизывали их манеры, стили, пытаясь влиться в мировой тренд, но это вторичное, — реплики, всегда хуже оригинала. Получилось то, что получилось. Опять подражание, реплики, а что своего? Есть талантливые тексты песен, русскость, духовность — это нам было дано.   
 — А после, — сказал Глеб Иванович, — шобла Аллы Пугачёвой зачистила русскую и советскую песенную поляну, выкосила талантливую молодёжь и восторжествовала попса. Мне довелось побывать в Баку совсем молодым, ещё студентом второго курса, когда ездил в разрушенный землетрясением Спитак работать в больнице. Город меня очаровал, интернациональный, хлебосольный, культурный, с мягким уживчивым народом, мне тогда так показалось. Как там сейчас после потрясений девяностых и победы в Карабахе?


  Сафрон ненадолго задумался.
 — Сказать нормально — ничего не сказать, мир за тридцать лет изменился. По мне, в Баку всё-таки неплохо и поспокойней, по-сравнению с такими республиками, как Туркмения, Киргизия и Таджикистан. Я этой темой болею, поглядываю в интернет, а в Баку прекрасный Дом русской книги, Славянский университет, русские школы, ВУЗы, вероисповедания не притесняются. Читал, русских в Азербайджане всего процентов 7–8, это данные середины двухтысячных, но люди мигрируют, а русские живут в основном в Баку. Эти края по-принуждению заселялись русскими давно. С конца восемнадцатого века туда выселяли духоборов, молокан, староверов, сектантов, давали землю, трудолюбивый народ осел и прижился. Незадолго до революции изо всей России люди потянулись на нефтяные промыслы из них и формировались жители городов. Ну а дальше… дальше, история хорошо известна: гражданская война, индустриализация, война, мирная жизнь, развитой социализм, «верной дорогой идём, товарищи», Горбачёв, Карабах, Сумгаит, Чёрный январь и всё посыпалось, впрочем, как и везде.
 —Ты в самом Баку родился? — спросил Глеб Иванович.

  Захар поднялся, толкнул Виктора, буркнув недовольно:
 —Ну, вы затеяли — война, Горбачёв, социализм! Беседуйте, а мы с Витьком пойдём к девчатам.
Сафрон завистливо провожал взглядом их спины, ему хотелось быть рядом с Агнессой. К скамье подошёл Твердохлебов, присел на скамью, закрыл глаза, подставив лицо солнцу.
 — Да, — глянул Сафрон на него, — но моя семья из Ленкорани. Маленький городок на Каспии рядом с Ираном. Они туда переселились не при самодержавии — бежали в голодные тридцатые с Волги и осели.
 —Ленкорань, Ленкорань, — задумчиво произнёс Глеб Иванович. — Ах, да! Русско-Персидская война, герой войны освободитель Кавказа генерал Котляревский, взятие Ленкоранской крепости, Россия получила выход к Каспию.
 —Верно. Говорят в этой крепости перед революцией сидел Сталин и бежал из неё 


...
 Из-за дома показался Виктор, он махал рукой.
 —К столу.
 —Надеюсь, мы ещё поговорим, — встал Глеб Иванович. — Вижу, что ты сейчас закрываешься, но у меня остались вопросы, дружище. Я прилипчивый, не отстану.
 —Я сам ещё тот болтун, когда прорвёт, — усмехнулся Сафрон.
У беседки с мангалами их остановил слегка покачивающийся Потапыч. Обняв Сафрона, проговорил:
 —Ты мне душу разворошил, парень… песней, это её, брат, песня была любимая, Царствие Небесное моей Анфисе. Мужики, мужики, давайте за упокой её светлой души. Давайте, а? — умоляюще сказал он и суетливо, расплёскивая, разлил водку в стаканы.

  Мужчины переглянулись и молча, взяли стаканы. Потапыч просиял.
 —Вот это по-русски, уважили.
Когда огибали усадьбу, Сафрон придержал, посмотревшего на него недоумённо Глеба Ивановича за плечо.
 —Глеб Иванович, я так рад за вас и за Еву и желаю вам счастья. Я видел, как у неё сияют глаза, когда она рядом с вами, она достойна любви после страданий, которые перенесла.
На лбу Глеба Ивановича собрались морщины, он непонимающе смотрел на него, но уже в следующий миг морщины разбежались.   
 —Ах, ты знаешь?
Сафрон кивнул. Глеб Иваныч приобнял его за плечи.
 —Будь спокоен, я её люблю, а я тоже кое-что заметил…
— Да? И что же?
— Как ты смотрел, мой друг, на подругу Евы, когда пел. Не проворонь, ей как никогда нужно крепкое мужское плечо, прекрасная бы сложилась пара. Пошли, наблюдательный человек, — взял он покрасневшего Сафрона под руку.
Гости шумно расселись. Стол привели в порядок: чистые приборы, ваза с конфетами, торт, вино, коньяк, чайные чашки с блюдцами. Савелий под гитару пел шуточные песни Высоцкого, подражая его голосу и манере. Неожиданно стало свежо, солнце закрыла туча, где-то далеко глухо заворчали небесные валуны, но гости, кажется, этого не замечали.

 В беседку вошёл пошатывающий Потапыч, весело проговорив:
 —Есть желающие помочь самовар донести?
Мужчины встали, а Потапыч с весёлой строгостью оглядев гостей, словно отбирал людей в разведку, ткнул пальцем в Захара:
 —За мной, сынок.
 
  Захар встал, раскланялся, громко проговорив под хохот гостей:
 —Сэр, благодарю за оказанную честь быть вам полезным.
Агнесса улыбалась, покачав головой, погрозила Потапычу пальцем. Большущий самовар поставили на стол, все с наслаждением чаёвничали, мужчины сдабривали чай коньяком, дамы ароматным ликёром.
 
  Тем временем стремительно темнело. Канонада небесной артиллерии быстро приближалась и вдруг небо треснуло. Над беседкой громыхнуло, небо прошила кудрявая молния, за ней — другая, осветив бледные лица людей, как вспышка фотокамеры, Таня взвизгнула. Робко застучали по крыше беседки первые капли: пиано, пиано и мощное крещендо гневного неба с ливнем и мелким частым градом под вспышки молнии. Природа оглушительно буйствовала минут десять, но небесный дирижёр махнул волшебной палочкой, и солнце освободилось из объятий чёрной тучи, стало парко и тихо. Ева высунула руку из беседки, поймала несколько капель, рассмеялась:
 — Сухо. У природы нет плохой погоды.


  Все встали посмотреть на плоды разбушевавшейся грозы. Весь участок засыпало мелким градом, кое-где пузырились лужи, каменная дорожка к дому блестела под солнцем, градинки на ней таяли. Агнесса зябко повела плечами.
 —Друзья, не перебраться ли нам в дом? Вечер на носу, сыро, тепла уже не будет, мы все легко одеты, не хватает нам простуды.
Подошедший Потапыч сказал ей огорчённо:
 —Тюльпаны маленько побило, Станиславовна.
 —А розы?
 —Целы. Листья только чуть посбивало.
 —Хорошо. Мужчины помогут тебе перенести съестное в дом. Прибавь в дом немного тепла и не пей, пожалуйста, больше, дружочек, — погладила его по плечу