Глава V Тайна на ладони

 

Часть I

     Жизнь прекрасна, наполнена сочными красками, громадной дорогой в целую жизнь и беспечностью, от того, что Маринка находилась под крылом своих родителей и дорогой бабушки. Ей чуть больше двадцати лет! Утро наполнено солнечным светом, шелест зелени на кустах, деревьях и запах цветов на городских газонах наполняли всю её. С гордо поднятой головой, она шла по аллее домой. Счастливая и свободная от учёбы и экзаменов. Маринка милая, весёлая девчонка, такая же, как и все её сверстницы. Она не самая красивая, но обаятельная это уж точно. Далеко не робкая, но в меру скромная и воспитанная, приятная и умная собеседница, и вдруг... фонтан страстей, многочисленных идей и фантазий. И всё это она. Она шла. Нет, она даже не шла, а парила над землёй. Красивая походка является визитной карточкой любой девушки. Разные мысли витали в её голове, они переплетались между собой и уже не было понятно, где было начало мысли, а где конец. Она думала о том, какие вещи кинет в свой походный рюкзак для поездки в Иркутск, о том, что обязательно должна попасть на территорию той, уже музейной усадьбы, которая её так манила. Но самая главная мысль её не покидала вот уж какой день. Её разбирало удивительное любопытство в отношении семейного альбома, который так усердно прятала бабушка. Фотографии – это вещи волшебства. Запечатление самой жизни – это и есть история, которую так тщательно изучала она. Конечно, Маринка понимала, что её семья сильно отличается от всех остальных и благородством, и воспитанием. Видимо в этом альбоме есть, что – то, что должно быть скрыто от других глаз. Бабушка – Елизавета Константиновна, хранила какую – то семейную историю. Видимо, она ограждала и сына своего, и внучку от неких преследований. Может быть в какое – то время семью считали врагами народа или подозревали в чём – то? Но если так, то навряд ли они жили бы так, как живут сейчас и отец не занимал бы такой пост. С этой мыслью Маринка даже не заметила, как подошла к подъезду своего дома.
     Дни, недели, месяцы сменялись так быстро, словно кадры на старой киноплёнке. И вот Маринка вновь собирает свой рюкзак и, что – то бубнит себе под нос: «Нас формируют наши намерения. Мы – люди и мы создаём задуманное. Нужно быть твёрдым в своих решениях, потому что токмо слабоумны не решительны. А я имею силу Ермака Тимофеевича, ум Михайло Васильевича, волю и власть Петра Первого! И главная должность – это оставаться человеком. Но я не просто человек, я умный человек…», её самовосхваление прервал телефонный звонок. Это был важный звонок от руководителя группы.
- Марина Алексеевна, добрый день. Я звоню предупредить Вас о том, что наш маршрут несколько изменён. Мы не посетим сам Иркутск, но будем близ него…
- Да…, но я надеялась попасть туда. Мне очень нужно попасть в городскую достопримечательность. Это старинная усадьба…
- Поверьте мне, в том селе, куда мы держим путь, сохранились старинные дома восемнадцатого, девятнадцатого веков, построенные, когда – то зажиточными крестьянами. Мы посетим поклонный крест на уже закрытом кладбище. Кладбище это берёт своё начала аж с семнадцатого века. Разве не интересно?
- Это всё очень увлекательно. Что за село?
- Село Моленка. Название своё получило из – за моленного дома и действующей, когда – то общины. Моленку основали поморы в конце семнадцатого века.
- Так понимаю, они были гонимы царской властью? – открыв ноутбук, схитрила Маринка, прочитав в интернете несколько строк об этот селе, для того, чтоб вооружиться поверхностными знаниями. 
- Вот видите, Вы всё понимаете. Поэтому я и веду с Вами беседу, – с лёгким вздохом проговорил руководитель.
- Впервые село упоминается в документах в конце шестнадцатого века. В семнадцатом веке пошла первая перепись населения. В начале двадцатого века население изрядно выросло от ста тридцати человек до полутора тысяч. Хозяйство развернулось масштабное. Мельницы работали, и маслобойни, и фермы.
- Всё – то Вы голубушка знаете! И это скажу я Вам, весьма похвально.
- Ну в таком случае, могу ли я сама отойти в сторону от запланированного маршрута, – лукаво поинтересовалась Маринка. – поверьте мне, я предоставлю Вам не менее ценные сведения с Иркутска и более интереснее, чем о Моленке.
- Ну, хорошо. Хотя это не по правилам, но я Вас отпускаю. Только пожалуйста не опубликовывайте информацию о том, что Вы голубушка, одна единственная из группы, кто поедет не по заданному маршруту. А то, так все разбегутся. А к осени я жду от Вас отчёт о проделанной работе. Завтра зайдите в деканат и возьмите командировочные документы для дальнейшего отчёта в бухгалтерию. Также, Вам выдадут командировочную энную сумму.                Собрав свой рюкзак, Маринка набрала на телефоне номер Елены Петровны, которая работала в усадебном музее при Иркутске, а также в гостинице при той же усадьбе. Маринка очень хотела остановиться в гостинице, в которой, когда – то проживала как туристка. Она была крайне удивлена, когда в трубке услышала, что именно её ждут.
     Лето – прекрасная пора для всех! Впереди много жарких дней. Дни стоят долгими и тёплыми, а погрузившись в сумерки, обдают приятной прохладой. В воздухе, казалось бы, можно уловить ароматы всех цветений. Этот аромат дурманит и манит на разные действия. Красота! Сегодня, Маринка проснулась раньше обычного. Ни потому, что выспалась, а просто захотела понежиться подольше в постели. Воздух ранним утром чист и прозрачен. Уже пару ночей, она не закрывает окно на балконе и поэтому, все ароматы зелёной листвы и цветов наполняют комнату. О, Боже! Как же не хочется вставать! Испив чашку какао с бутербродом, она вышла из дома и направилась к остановке. На улице так ярко светило солнце, как – будто сотни лампочек зажглись в тёмной комнате. Это природа! Что не скажешь о людях, стоящих рядом с ней на остановке. Все, какие – то серые и унылые. Словно наступление лета после бурной весы, чувствовала она одна. Ну, на то у неё были веские причины. Она же впервые в жизни счастлива по – настоящему. И всё её нутро ликовало и издавало импульсы счастья.
     Вернувшись домой с института, Маринка решила расслабиться в ванной. Налив себе кофе, она уютно погрузилась в тёплую воду и закрыла глаза. Она лежала и думала, чем же сегодня будет заниматься. Ведь в квартире она была одна. Это же так здорово, когда нет никого, и ты сама себе предоставлена. Тишину, в которой она прибывала, вдруг развеяла своим мурлыканием кошка. «Ещё нужно кошку собрать и отвезти бабушке. Сегодня и отвезу», – подумала Маринка, глядя на свою пушистую любимицу.
     Подул прохладный после обеденный ветер. Аллея, находившаяся подле дома, зашумела листвой и птицы, покидая свои гнёзда, парили над деревьями. Прижав к себе кошку, Маринка посмотрела в окно. Казалось, что сейчас начнётся дождь. И вот сверкнула молния, и послышались разгулы грома. Первые капли упали на землю, а за ними ещё и ещё. Они летели с небес, словно снаряды. На дороге и тропинке появились сплошные потоки воды. Она стояла у окна и как, всегда размышляла в слух. Ее размышления скорее всего были похожи на монолог, обращённый к кошке. Она говорила о том, что все дни похожи друг на друга. Наверно жизнь была бы очень скудной, если бы человек не знал, чего он хочет от жизни. А ведь так оно и есть. Все идут по своему жизненному пути. Кто – то планы строит, а кто – то ищет не понятно, что и постоянно оглядывается назад. А ведь с каждым днём всё меняется, меняется в природе и в людях. Проснувшись утром, начинаешь понимать, что вчерашний день уже в прошлом, а что грядёт сейчас, никто не знает. Но это будет новый день и новые ощущения.
Она как, когда – то в детстве, словно заворожённая стояла и смотрела на дождь.
- Видимо мы с тобой сегодня не попадём к бабушке, – проговорила Марика, потрепав за ушко свою кошку.
Уже лёжа на диване с закрытыми глазами, Маринка мечтала о своей поездке. Она долго не могла уснуть, мысли лезли в голову, словно муравьи в муравейник, настоящее и прошлое переплетались, и она слышала, как пульс во всём теле бил в набаты. Но под шум дождя, её мечтания и мысли всё же улетучились и развеялись как дым, глубоко провалившись под тяжестью сна. На протяжении всей ночи, Маринка не могла найти себе места. Её постель была настолько жёсткой, что она, будучи во сне, всё же вертелась с боку на бок, отлёживая себе все бока. Эта ночь была мучительной.
     День, словно кот перебирая мягкими лапками, незаметно сменял утреннюю свежесть и подбирался очень тихо.  Взяв свою кошку, Марина направилась к своей бабушке. В квартире бабушки всегда было уютно, всегда пахло пирожками, горячим шоколадом и вкусным обедом. Её цветы благоухали ароматами, словно благодарили свою хозяйку за трепетную заботу и ласковый уход.  На подоконнике, в аккурат кухонного стола стояли пузатые баночки с вареньем, на которых были надписи: «Смородина», «Крыжовник». Эти баночки стояли на сотканном из разноцветных тряпичных лоскутов полосатом коврике.
- Бабуль, ты что варила варенье?  – поинтересовалась Маринка.
- Нет моя дорогая. Это Инга Михайловна, соседка с нижнего этажа принесла и при этом сказала, что отказа не принимает. Ну, пришлось принять. Ведь отказ – это мовето;н. Сама понимаешь.
- Между прочим, коврик, даже очень симпатичный. Сейчас многие возвращаются к домашнему ретро – рукоделию, – проговорила Маринка, при этом рассматривая узенький коврик, – а пахнет у тебя чем – то очень вкусненьким. 
- Сейчас обедать будем.
- Да я в самолёте поем.
- Ну, что ты выдумываешь? – ставя сервизные тарелки на стол, проговорила бабушка, – помоги мне пожалуйста, принеси на стол с кухни супницу, она накрыта плотной газетой и половник захвати! А я пока что пирожки с капустой и картошкой подогрею, вчера пекла. Вот, Инга Михайловна мне варенье принесла, а я её пирожками угостила. Ждала тебя вчера, но прошёл такой дождь, что я поняла, что приедешь сегодня.
- Ой, бабуль, это же твои знаменитые щи! Ну и запах! – открыв крышку и поморщив носик от приятного удовольствия, истомно проговорила Маринка, – они ни с какой едой не сравнятся! И, что за рецепт, что ты туда кладёшь, до сих пор не разгадаю. Может расскажешь?
- Может и расскажу, – улыбнулась Елизавета Константиновна и наполнила тарелку щами. – нет ничего вкуснее бабушкиной еды. Помнишь? Это ты так говорила в детстве.
- Это да. Но, главное – это то, как мы все вместе, сидели за одним столом, смеялись, разговаривали. Я помню. А теперь родители далеко и за столом только мы. Я помню, как мама вечно глаголила о модных журналах, а папа под гитару пел песни на английском языке, дабы закрепить знания. А ты сидела во главе стола, улыбалась и хлопотала, чтоб у каждого на тарелке лежали приготовленные тобой вкусняшки. А дедушка немного ворчал для проформы.   
- А я помню, – заговорила бабушка, – как ты залезала в мою жестяную коробочку и рассматривала пуговицы. Уж очень они тебе в детстве по нраву были, большие и маленькие, стеклянные, деревянные, пластмассовые, –подвигая пирожковую тарелку к внучке, продолжала говорить бабушка, – ну, что завтра изволь прибыть в приказ в полном дорожном снаряжении?!
 - Да бабуль, у меня ночью самолёт. Вылет из Шереметьево в один час двадцать минут и прилёт в Иркутск в двенадцать часов, десять минут. Я, как зайду на посадку, сразу тебе позвоню. Я думаю, нет, я просто уверена, что меня встретят там.
- Конечно встретят, а как иначе? – посмотрев на внучку, проговорила бабушка. Она держала в руках тряпичную салфетку, расшитую полевыми цветами, именно ту, которую, когда – то по молодости вышивала для создания уюта своего дома.
     Елизавета Константиновна никогда не неволила свою внучку в каких – либо деяниях. По истине, весь мир становился добрым и ярким, когда она улыбалась и с глубокой нежностью смотрела на единственную внучку. А та, просто дивилась откуда в бабушке столько жизненной силы. Рядом с бабушкой, Маринка осознавала, что ни в ней самой, ни вокруг неё нет беспокойств и волнений. Царит только лёгкость и покой. И здесь, за этим столом нет места для планшетов, мобильных телефонов. Здесь, рядом с бабушкой тепло и уютно. Здесь задушевные беседы и радушие. И даже глупость и беспричинный смех, порой может оказаться настоящей мудростью.

Часть II

     Такси остановилось у аэропорта Шереметьево. И впереди долгая регистрация на рейс, зал ожидания и любопытные броские взгляды будущих авиапассажиров. Маринку переполняли эмоции, она мечтала о сне, как только сядет в самолёт. Не торопясь, люди занимали места в салоне автобуса, который направлялся к самолёту. Пассажиры занимали места. Зажглось табло «пристегнуть ремни». «Доброй ночи, дамы и господа! Командир корабля Ивашов Сергей Александрович и экипаж от имени авиапредприятия «Аэрофлот» рады приветствовать Вас на борту самолёта Ту-154, выполняющего рейс по маршруту Москва – Иркутск. Протяжённость трассы четыре тысячи двести восемь километров. Время в пути пять часов пятьдесят минут. Наш полёт будет проходить на высоте десять тысяч метров, со скоростью семьсот тридцать семь километров в час. Будьте любезны, застегните ремни безопасности и подтяните их по размеру. Мы желаем Вам приятного полёта и хорошего самочувствия. В целях безопасности нашего полёта, просим Вас не пользоваться компьютерами и радиотелефонами во время взлёта и снижения самолёта». И вот лайнер начал набирать скорость отрываясь от земли. Посмотрев в иллюминатор Маринка поймала себя на мысли о том, как же быстро она удалялась от земли. Какими же становились маленькими машины, дома, деревья. А реки! Реки превращались в тоненькие ниточки. Устроившись в мягком и уютном кресле самолёта, Маринка закрыла глаза надеясь на сон. Её покойное состояние не прервалось, оно нарушилось каким – то шабуршанием.
- Простите пожалуйста, но это место подле иллюминатора, моё, – тихо проговорил молодой человек. Но обратив внимание на уставшее состояние соседки, продолжил – ну ежели Вы желаете, то я не стану тревожить Вас и уступлю Вам кресло, а сам займу Ваше с краю.
- Вы весьма учтивы…, молодой человек. И если Вы меня и правда не потревожите, то я буду Вам весьма признательна – вполголоса проговорила Маринка, кутаясь в плед, предоставленный стюардессой.
- Путь не близок. Может познакомимся? Меня зовут Парфён…
- Парфён? Забавно! – вдруг оживилась Маринка.
- Да. Знаете ли такое старорусское имя. Причудливость моих предков, – снимая очки и улыбаясь, проговорил молодой мужчина. – Ну, что же, себя я назвал, извольте назвать себя?
- Марина.
- Вы девушка загадка. Кроткий взор, милая улыбка. Не побоюсь сказать, от Вас веет теплом и светом. Я подозреваю, что Вы держите дистанцию со всеми. Иногда бываете малообщительны, от этого вызываете некое любопытство.
- Вы куртуазны*.
- Позволю себе заметить, что в современном лексиконе не используют такие выражения и слова, и уже давно. Вы филолог? – аккуратно убирая очки в футляр, проговорил Парфён.
- Я историк. Вернее, будущий историк. Изучаю исконно русскую культуру, –
улыбнулась Мрина, – а Вы занятный.  Если за время полёта Вы не уснёте, то весьма занимательной станется наша беседа. Что ждёт Вас в Иркутске? Вы летите по работе или же ещё…
- Нет не по работе. К родственникам. А Вы?
- А я по своим собственным интересам. 
- Загадочно.
- Да я и сама загадка, – кокетливо произнесла Мрина, доставая из дорожной сумочки маленькую коробочку пирожных, чтоб подсластить задушевную беседу. Её голосок, словно звенящая апрельская капель, витал в воздухе салона самолёта. – ну, ладно я, а Вы почему так разговариваете? Ваша речь несёт в себе оттенок восемнадцатого века.
- Я учусь на филологическом факультете в МГУ имени М.В. Ломоносова. Иногда практикую среди друзей. А в Вас я увидел отличного собеседника, вот и решил продемонстрировать. Вам же не в тягость, верно? А Вы историк по призванию или же по принуждению?
- Я не историк.
- Но позвольте?
- Я будущий историк. Ваша куртуазность с превеликим любопытством не делает Вам чести в моих глазах. Ежели желаете продлить со мной общение, то по прибытию в Иркутск, Вы можете найти меня в знаменитом музее, усадьбы Искоминых, – прошептала Маринка, при этом она для себя отметила, что её сосед чрезвычайно спортивный, высокий, красивый и загорелый, с серыми глазами и черными волосами. Эмоционально мужественный, преданный своим устоям. Лицо его и правда необычайной красоты, словно ангельское. Оно являлось идеальным типом мужественности
и силы, не искаженным ни беспутной жизнью, ни зверскими и низменными страстями.
- Я, пожалуй, соглашусь и отправлюсь с Вами, а родственники подождут. Не к спеху…, – с улыбкой начал говорить Парфён, но его не оконченную фразу прервал приятный и чуть приглушённый голос стюардессы: «Уважаемые пассажиры, наш самолет совершил посадку в аэропорту города Иркутск. Температура за бортом плюс двадцать пять градусов Цельсия, время двенадцать часов, десять минут. Командир корабля и экипаж прощаются с Вами. Надеемся ещё раз увидеть Вас на борту нашего самолета. Благодарим Вас за выбор нашей авиакомпании. Сейчас Вам будет подан трап. Пожалуйста оставайтесь на своих местах до полной остановки».
     За увлекательной беседой никто и не заметил, как самолёт выпустив шасси, приземлился на землю. Огромный интерес, детское любопытство, научные исследования, всё это ждало будущего историка. Маринка, переминаясь с ноги на ногу стояла у широких дверей аэропорта и ждала встречающих.   
-  Девушка! – из открытого окна автомобиля кто – то окликнул Маринку, – девушка, я смотрю никто не встречает? Может тогда со мной?
- Парфён?
- Ну я подумал, раз никто не встретил, то может быть тогда со мной? Тебе понравится, обещаю.
- Да? Ну, может быть, – Маринка сделала шаг вперёд и на секунду остановилась. Она вспомнила очередное наставление своей мудрой бабулечки, которая говорила о том, что нужно учиться принимать предложения и подарки, не роняя своего достоинства. Чтобы не чувствовать себя обязанной, не нарушая приличий. – ну, может быть, может быть. Надеюсь, что я не пожалею о том, – садясь в машину, проговорила она, – но после, я направлюсь в гостиницу музея. И, как далеко мы едем?
- Мы едем в деревню Лошиха, вернее в поселение.
- Лошиха? Но позвольте, такой деревни нет в природе. Она же была сожжена, когда – то, разве не так? Если верить истории, то этот пожар случился в тысяча семьсот восемьдесят девятом году? Да и на этом месте давно густой и буйный лес…
- Так – то оно так, но на этом месте всё же стоит село и названо оно именно в честь той, первой деревни. Это село обнесено мощной дубовой оградой.
- Скит? – Маринка немного съёжилась и её напряжение было видно очень отчётливо. – скит. Скит – это же монастырь, моленный дом, это же секта или община, – последние слова, Маринка произнесла тихо.
- У тебя не верное представление о всём этом. Вот попадёшь к нам, так во век не уйдёшь. Как думаешь, что в человеке главнее всего?
- Знаю. Душа. Она ценна, она – самое главное сокровище! 
    Село, располагалось вдали от городской суеты и шума. В нём жили люди спокойно и размеренно, а вера и труд являлись основой жизни. Дорога, на которую свернула машина, вовсе не была похожа на дорогу, скорее всего это была густо заросшая травой тропа, припорошенная белым песком, где можно было встретить диких зверей. Эта тропа вела к старообрядческой общине, у стен которой стоял громадный деревянный поклонный крест, у основания которого была прикручена металлическая табличка с гравировкой: «Попав в благодать наших братьев и сестёр, почувствуй единый дух. Да будет вера в Духа Святого, Единого. Да дарует Господь тебе силу единую, любовь безграничную». Массивные резные врата распахнулись будто – бы по волшебству. На месте ранее глухого леса, в центре, так называемой общины, на небольшом пригорке возвышался большой моленный дом из древесины и красного кирпича. По разные стороны дома также располагались деревянные избы и прилегающие к ним крытые постройки, которым на вид было за двести, а то и триста лет. Благоухание зелени и цветов источало приятные ароматы, которые будоражили и пьянили разум.
- Вот они – Волчьи горки! – выходя из машины и распластав руки в стороны, громким голосом произнёс Парфён.
- Волчьи горки? – изумилась Марина.
- Да именно так. Этот бор, его так называют наши жители. Селение же располагается на территории бора.
- А люди здесь, они кто?  – настороженно продолжала Марина.
- Люди? Они потомки староверов, сохранившие семейные традиции. Они мирные и трудолюбивые. Но люди здесь и отдыхать умеют. Участвуют в самодеятельности местного клуба, посещают областные конкурсные фестивали. Слагают свои стихи и исполняют песни и не всегда под гитару.
- А подо что ещё? Под балалайки? – рассмеялась девушка.
- Ага, под балалайки! Под гармонь и аккордеон. А ещё под гусли.
- Гусли?! Вот это да, никогда бы не подумала! Но, ведь есть среди всех жителей и такие, которые живут обособлено?
- Это да. В одном из домов до сих пор проживают старики – староверы, которые не принимают гостей и не поддерживают контакты с внешним миром.
- Как же они живут?
- Живут как – то. Соблюдают свой уклад. Но им всё ровно помогают. Ну, да ладно. Давай руку и пойдём к дому моих родителей.
 - А родители твои точно меня примут?
- Точно, – с улыбкой заметил Парфён, – староверы очень гостеприимные люди, тем более мои родители. Не тёмные же они.   
- Добро пожаловать в райскую общину, – с восторгом проговорила мать Парфёна, которая, заметив сына в окне дома выбежала на порог. – да ты мой родной, мой величайший дар божий, сынок мой! – причитала мать и невольно косилась на спутницу сына. Её здоровый румянец на щеках загорелой кожи, отражал естественную красоту сельской женщины. Одежда, в которой была Прасковья Прокоповна носила в себе свободный и облегчённый покрой, потому как бренное тело должно дышать землёй. Её отзывчивость и доброта, словно единым девизом глаголило о жизни единой семьёй, о мелких радостях в хорошие и ненастные дни. Её истинное призвание на святой земле – это быть любящей и заботливой матерью и смеренной женой. Воспитывая сына, она передавала ему обычаи и традиции сего старообрядчества, сей веры двоеданской.
- Ну здравствуй сын, – протягивая руку, в унисон с матерью говорил отец, – милости просим! Каким ветром – то тебя занесло в края родные? Сегодня всем повезло, сегодня у нас праздник.
- Праздник? Ах, да! Сегодня же восьмое июля – день семьи, любви, – Марина решила поддержать разговор.
- Праздник – это радость души, близость к Богу. Это нарядная одежда и богатая скатерть, – поддержала с осторожностью Маринку мать.   
- Да, чествовать память Петра и Февронии. Этот день конечно не праздник, но здесь его отмечают, как праздник, – продолжил разговор отец, – мать ты бы дала девушке сарафан, а то её вид в штанах не по нраву придётся Верховцу.
- Верховец? Кто, он? – осторожно спросила Маринка. Она осматривала незнакомых ей людей с неприкрытым любопытством, потому как никогда ещё не видела таких одежд на людях в живую. В кино, учебниках – да, но не вживую. Она смотрела на отца Парфёна и отмечала, что видимо для Федула Анисимовича, мужественность и брутальность всегда стоят на первом месте. Он был весьма внушительного роста с массивными мускулистыми руками. Огрубевшие черты лица, пронзительный взгляд и длинная чуть поседевшая борода придавали ему солидности. Его низкий и тихий голос могли заслушаться все, особенно в часы досуга.
- Этот человек, отец! Наш создатель…
- Создатель? Бог, что ли?
- Да нет. Верховец – это человек, который создал нашу общину. Он дал нам райскую жизнь и свою защиту. Ну, сынок отдохнёте с дороги?
- Матушка, да мы же молоды и совсем без устали. Верно? – Парфён посмотрел на свою спутницу, – мы лучше пройдёмся по улице.
     Они шли по земляной дороге не спеша. Ветви деревьев со скрипом раскачивались, шелестя листвой, и слышно было, как груши и яблоки падали с них, ударяясь о землю. Трава на не больших лужайках, словно ожила и как – будто заходила ходуном. Её аромат был пыльным от чернозёмистой поверхности дороги и в тоже время сочным от недавнего покоса. Колокольный перезвон призывал прихожан своим гулким и звонким раскатом. Все, кто посещал этот моленный дом, были староверами.  Становясь на молитву, женщины облачались в черные сарафаны, повязывая голову белым платком. В руках держали лестовки, крестились двуперстно и обветренными губами уставно подпевали молитвы.
     Маринка остановилась неподалёку от моленного дома так как ей было весьма интересно наблюдать за тем, как люди входили в священное здание. Мужчины входили строго по правую руку, а женщины – по левую. Перед входом во врата успокоения души, прихожане перекрещивались двоеперстием справа налево. С моленного дома доносились молитвы и песнопения о прошениях семейного счастья, любви и изобилия.    
- Здорово живёшь отрок! – поздоровался с Парфёном один из жителей общины.
- И тебе здравия Силантий Лукич! – с поклоном в пояс проговорил молодой человек.
- Парфён Федулович! С приездом! – хорошо, что приехал. А, что Федул Анисимович с Прасковьей Прокоповной в Божий дом – то придут, али как? – поправляя платок спрашивала одна из прихожанок, – ну, так скажи им. Ждём.
- Спаси Христос*! – промолвил громко Парфён.
- Ну, что стоишь – то столбом? Айда же в дом Божий, – подозвал Силантий Лукич Парфёна, – али три поклона* положить не хошь? –и перекрестясь
перед святостью места продолжил, – верую во единаго Бога Отца, Вседержителя.
- Да, да конечно! Мы догоним тебя, – махнул рукой Парфён и отвернулся от приставучего дядьки, – Марин, тебе наверно интересно будет, вон смотри на верх, – Парфён жестом указал на стены дома, – видишь, кресты без распятия по старорусским образцам изготовлены.
- Почему?
- Что почему? Почему без распятия? Потому что распятие на кресте святое.
Там изображение Христа. А Христос, он, как икона, а с иконой в баню не ходят, спать не ложатся, – пояснил Парфён.
- Я же будущий историк. Я ещё не всё знаю, могу сказать, что моленники, по которым проходят служения, написаны на старославянском языке и многие книги очень древние, ну очень древние, аж с шестнадцатого века, –проговорила Маринка и одной ногой вступила на деревянную лесенку сего дома.
-  Все молитвенники собраны воедино. От этих писаний исходит запах кожи и старины, – резко высказался Силантий Лукич и зыркнул, как – то не по – доброму на гостью, да так, что от этого Маринке стало не по себе и она сошла со ступеньки лестницы обратно на землю.
- Какие у нас гости! – встрял в разговор меж Силантием и ребятами, рослый
мужчина.
- Гавриил меня зовут. Все зовут Верховцем. Моя семья основала эту священную обитель, а последствии и я. Ну, что? – повернувшись к Силантию, продолжал он, – покажем своё гостеприимство? Тем более люди готовят праздник. Все в вечернем предвкушении. И все жители нашей деревни должны вечереть сегодня и стар, и мал. Никто не должен быть дома, никто не должен увиливать. Никто!
     Отец Гавриил, так он ещё сам себя называл, был весьма благоразумен, порядочен. В меру сдержан и гостеприимен. Он был высок с определёнными
чертами лица. Проникновенно зелёные глаза, пухлые губы и крупный нос нисколько не портили всю его мужественность, а светлая улыбка отражалась в каждой черте лица. Его тёмные волосы, слегка тронутые сединой, спадали на плечи, а достаточно мускулистый торс просматривался даже через холщовую рубаху.
     А в тени липовой аллеи мелькали цветастые платья женщин, слышался смех молодёжи, детский радостный лепет и звон музыкальных пластинок из старого патефона. Под все эти звонкие звучания, которые витали в воздухе, накрывались столы. Столы накрывались кремовыми скатёрками и на них… Боже мой, чего только не ставили. Прокрученное на мясорубке сдобное тесто, выпеченное в виде сладости, лежало на резных салфетках. Верхушки такого печенья были покрыты варёными фруктами в сахарной глазури. Большие куски окорока томились в углублённых блюдах на сочных листьях салата, а из – под поджаристой коричневой корочки виднелось ароматное розовое мясо и кремовое сало.  Даже полу томлённый в печи молоденький поросёнок, приобретал совершенно особый вкус и определённый запах. Молодая отварная картошечка в сливочно – чесночном масле мерцала под солнечными лучами, которые проникали через кроны лип. Множество зелени, огурцов и помидор ворохами лежали на столах. Рыжики, маринованные в гвоздике с орехами, блины, лепешки с луковой, творожной и маковой припёкой, всё это красовалось на столе среди громоздких бутылей с домашним вином, пивом и квасом.
     Любая трапеза, будь – то праздничная, будь – то обыкновенная будничная, всегда начинается и заканчивается молитвой. Вот и сейчас люди рассаживались за стол и перекрещивали и себя, и стол. Они свято верили, что стол никогда не оскудеет, потому как стол – это престол Божий. 
 - Волей или неволей? – взяв в руки стаканчик с домашним вином, вопрошал всех отец Гавриил.
 - Волей! – громким эхом разносилось по всей аллеи.
 - Други мом, дети мои! Сегодня в нашем доме праздник. Праздник для всех и каждого! Сегодня мы сдержанны, но веселы и поэтому, даже в праздник соблюдаем и чтим наши традиции.  Да прибудет с нами Господь!
- А, что за традиции? – припав к уху Парфёна, шёпотом спросила Маринка. 
- Не разговаривай, а сиди мирно и слушай, – одёрнул её Парфён.
- Ведите себя, как и всегда себя ведёте, чинно и тихо, – продолжал отец Гавриил, – не закидывайте ногу на ногу за столом, – акцент внимания пришёлся на Маринку, как – будто не специально, ну, так между прочим. –мы строили эту общину, строим её доселе.  Много лет поддерживаем здесь жизнь. К нам приходили люди, они были заблудшими, но здесь обрели новую жизнь! И эта жизнь называется раем на земле! Всем известно, что наша обитель была основана в конце семнадцатого века беглецами – старообрядцами. Только они спасали веру свою от царской власти и официальной церкви…
- Так выпьем же первую чарку за двоеданство, за наше хлебосолее! – перебил Гавриила один из мужчин.   
- Братья и сестры мои, что я хочу сказать ещё. Из покон веков на Руси жгли дома, когда хозяева их покидали, – продолжил Гавриил, – наши жители, наши соседи, да, что уж там, наша семья, они покинули нас. Уехали…
- Куды же подались?
- А только Господь единый знает. Но ведь у нас не тюрьма, верно? Человек волен в действиях своих? Избу Моховых сегодня сожжём, как велят традиции и ритуалы. На этом месте возведём новый дом. В нём будет много места для общих мероприятий. Вот хошь провести мастер – класс, это для молодёжи нашей, – Гавриил одобрительно взглянул по правую руку в даль стола, – пожалуйста! А хошь лекцию, так тоже для ума гоже! А ежели хошь вече провесть, так у нас заготовлены и стулья, и столы. Так давайте выпьем за нас всех это вино.
- Ну, тоды спаси Христос! – поднимая рюмку, кто – то проговорил в унисон.
     Маринка сидела и понимала, что здесь, что – то не так: «Этот отец Гавриил ещё совсем пару часов назад общался совершенно свободно на современном языке, а теперь в его речи, какие – то слова странные с под вывертом. Тёмная лошадка…», она встала из – за стола и хотела выйти, но её за руку одёрнула Прасковья Прокоповна.
- Нельзя выходить из – за стола пока идёт святая трапеза, – шептала мать Парфёна. Девушка послушно села, но в глазах застыл вопрос: почему?
- Пока Верховец не разрешит, нельзя.
- Но сидим же, как на поминках, ей Богу. Праздник же у вас, а не похороны. Почему не слышно ни музыки, ни голосов, даже птиц не слышно…
- Молчи, тихо. На нас уже смотрят. Это не хороший знак, – продолжала она.
- Ну, скажем, а если у меня живот прихватило, то тогда как?
- На возьми салфетку и покрой голову, все увидят, но промолчат. Это верный знак, что тебе до ветра нужно. Всё. Иди.
     Выйдя из – за стола Маринка, как – будто освободилась от чего – то. Вся община находилась в аллее на празднике возле моленного дома, так называемой земли святой, поэтому можно было прогуляться свободно и без надзорного глаза. Маринка достала телефон и включила видео. «Сегодня я в обители Лошиха. Здесь наверно проживает около триста человек. Село или обитель продолжает развиваться: крыши и заборы выполнены из современных материалов, вокруг домов расцветают цветы, создающие уютную атмосферу. Я много видала деревень и сёл, но это место не похоже ни на одно из тех, что я видела. Что я узнала? В конце семнадцатого века, после сожжения деревни, пришли люди – староверы и назвали это место – обителью райской. Они называли себя двоеданами…» 
- Уезжай – ка ты девонька отсюда. Убегай! – вдруг кто – то выкрикнул из окна одного дома.
- Может что расскажите? – Маринка резко обернулась и сделала шаг вперёд.
- Стой на месте, – тихо проговорила женщина, которая скрывалась за белоснежной занавеской открытого окна. Она почти прошипела, – никому нельзя говорить об общине, тем более с чужими людьми. Собирай свои хохоряшки* и уходи. Уходи пока праздник, здесь не всё так гладко и чисто. Люди живут в страхе, а живым никто ещё не уходил отцель.
- Можно я зайду к Вам?
-Нет! – женщина закрыла окно и Маринка вновь осталась на пустынной улице.
     Приближаясь к аллее, Маринка улавливала, как в воздухе летал лёгкий аромат жареного мяса и свежих овощей. На дворе жаркое лето и земля прогрета солнцем, словно русская баня огнём. Многие люди сидели на покрывалах, постеленных на траве. Они наслаждались. На аромат жареного мяса, сладость выпечки и напитков слетались все мушки, и даже мелкие бабочки. И действительно, что может быть приятней обеда или даже застолья на природе. У них был праздник на свежем воздухе. Он длился целый день. Аппетит на свежем воздухе разыгрывался, а на скатерти – самобранке, было всё, что только могло поместиться. Солнце освещало ярким светом всё и всех. Листва деревьев и шелест высокой травы, всё это безмолвно направляло мысли на новые идеи. Но никто из жителей не высказывал свои сокровенные мысли вслух, люди озвучивали только то, что хотел слышать от них отец Гавриил.
- Парфён, ты давно здесь живёшь, но как – будто нечего не замечаешь, – вернувшись проговорила Маринка, – я здесь нахожусь почти день и успела заметить, что здесь, что – то не так.
- Что не так?
- Я видела в окне одного дома женщину, и она сказала мне, чтоб я бежала из общины. Я хотела уйти по – английски, но ворота заперты на тяжёлые засовы, да и мой рюкзак…
- И кто это с праздника собрался уйти? – неожиданно голос отца Гавриила прервал речь девушки. Он смотрел на неё так по – доброму, так по – отечески, что казалось перед ней стоит не человек, а сам ангел воплоти. –  Я прослышал, что ты будущий историк, так может и о нас сложишь что – нибудь? Глянь вёдро* – то какое стоит, аж дышится по – другому. Ну, да ладно… 
- Та женщина в окне? – вторила Маринка, – я хотела…, но она не пустила. Это удивительно.
- Многие люди здесь не просто старых традиций, а очень старых и это приветствуется. Значит эта женщина на правильном пути божьем. Такие жители, гостей в своих домах видеть не желают, особенно пришлых, – ответил Парфён и почти детским взглядом посмотрел в сторону отца Гавриила, словно искал в его взоре похвалы и одобрения.   
-Это да. Я даже к порогу не могла подойти. Меня не пустили.
- Никто тебя в дом не пустит, потому как все вещи и предметы в домах наших жителей намоленные, – приветливо начал объяснять отец Гавриил, –
ты сидела с нами за одним столом, ты ела из деревянных тарелок, пила из таких же чашек. После тебя посуду вымоют и закопают глубоко в землю. Она будет там лежать, в яме земляной и глубокой, пока быть может не прорастёт новыми ростками кустарника или же не сгниёт, превратившись в труху. Но эти предметы могут избежать сей участи, ежели ты останешься с нами и пройдёшь формальные ритуалы.
- Ритуалы? Остаться? Да, но я не могу. Я не могу посвятить себя обители и лесу. Я же современный человек. Я живу в Москве, да и меня бабушка ждёт. А по поводу того, что меня не пустили на порог, то скажу я Вам, это даже, как – то обидно. Как – будто я прокажённая, – пролепетала Маринка.
- Нет. Просто никому не известны твоя вера и твои помыслы, – приобняв Маринку, продолжал Верховец.
- Можно я прогуляюсь немного по улице.
- Конечно. Но в сопровождении. А то мало ли, что. Вдруг ещё кто напугает, – Верховец пристально посмотрел на Парфёна и тот без слов, лишь по одному взгляду всё понял.
- Наши люди пришли сюда и жить остались на века. Дома строили из сосны мелкослойной и плотной, что кондовой называется. А дома – то все стоят и не покосился ни один ещё, – улыбался Парфён, уводя вглубь территории Марину. – Жители здесь своенравные, упёртые и натруженные. Все мы наследники отцов своих.
- Да. Это всё интересно, но позволь узнать, куда ты ведёшь меня?
- Как куда? В уединённое молодёжное место. К браку отношение серьёзное. Одна жена, да и муж один на века. А знаешь, как наши бабы своим дочерям с детства говорят: «чужой тулуп не одёжа, а чужой муж не надёжа».
- Я, что – то не возьму в толк, ты что мне сейчас предложение делаешь?  – с осторожностью задала вопрос Маринка и вырвала свою руку из руки Парфёна, – мы с тобой очень, очень мало знакомы и потом, у меня есть молодой человек, – второпях выпалила она, – мы так не договаривались! Совсем не договаривались. Пусти!
-  А ежели в семье нет дочери, а сын, то ему так говорили: «жениться нужно сынок, чтоб не каяться, а любить всю жизнь да не маяться». А живут наши люди единой семьёй и радуют друг друга, – продолжал Парфён. Он, как – будто не слышал задаваемые вопросы Марины и её возмущение.
- Парфён! Ты что меня не слышишь?! Я хочу уехать от сюда! Мне не по себе!
- Я подарю тебе красивые чётки. Ведь в семье у каждого должны быть только свои чётки. Перебирая чётки, человек читает молитвы.
- Какие молитвы, ты о чём?! Не нужны мне чётки! – закричала в голос девушка, но вдруг резко остановилась и выдохнув сказала, – так Парфён, давай – ка мы сейчас просто дойдём до твоего дома, ты отдашь мне мою сумку и вызовешь такси.
Маринка и не заметила, как дверь какого – то сарая открылась, и сильная рука Парфёна толкнула её внутрь.
- Открой! Открой! – закричала Маринка и за тарабанила кулаками в дверь.
- Ты не понимаешь! – успокаивал девушку Парфён, – ну, не хочешь жить со мной, будешь жить на женской половине дома, с моей матушкой. Будем жить в молитвах и чистоте. Да не тарабань ты! – кричал он, – просто послушай! –сменив тон, продолжал уговаривать Маринку уже не приятный для неё мужчина, – мы не любим лишней болтовни. Это всего лишь сотрясание воздуха. Я сколочу тебе самый красивый сундук, в который ты будешь прятать свои красивые сарафаны и платки!
- Да пошёл ты! Ты не нормальный!
- Вот дура! Да нормальный я! Сегодня день приношения…
- Сам дурак! А что? Что ещё за день?
- Страшный день, – Парфён почти что прилип к расщелине меж досок и прошептал, – Маринка здесь везде уши и глаза. Я вынужден поступать так, как поступаю сейчас с тобой. Но это всего лишь игра. Подыграй мне и мы вместе уедем. Обещаю. Я приехал сюда для того, чтоб образумить родителей и забрать их в Москву. Родители скоро домой вернутся, я переговорю с ними. А пока, сиди здесь. Я сам схожу домой и соберу вещи родителей в сумки и постараюсь незаметно перекинуть их через забор. В заборе есть лаз, я знаю о нём ещё с детства.
- Парфён! – грозно окликнул юношу один из мужчин, – как жить семьёй бушь, коли с бабой не справляешьси? Кулёма* ты, что есть! Расшеперился*!
 - Что за вздор! Упластался* немного.
- Упластался? От чего же? Ну, да будет. Поговорили и хватит. Давай, выводи
девку…
- Сам поведу, – сквозь зубы промолвил Парфён. – ты иди, иди куда шёл, ну чего тебе здесь? Не видишь, что дивчине привыкнуть нужно. Городская она. 
     А в липовой аллее не чего не подозревая, под музыкальное сопровождение
и звон колоколов, веселились люди. Они в ожидании чуда, вкушали дары божие и выпивали нектар небесный. Одурманенные и уже мало соображающие, жители уже не осознавали нечего, они слышали лишь глас отца Гавриила.
- Дети мои! Мы с вами совершим последнее таинство. Последнее подношение! Мы очистим души наши и тела! Нас, ждёт рай небесный. Пейте снадобье медовое, мятное и сложите жизни свои ради общины нашей, –
Верховец держал фужер и призывал людей к небесной жизни, – это не жертва во имя чего – то! Мы с вами доказываем веру свою. Веру, которую мы чтим и храним от отцов наших. Пейте! Вкушайте! – подымая в верх руки, вторил Верховец, – тела ваши отдохнут и сил наберутся, а когда с ваших очей сонная пелена сойдёт, то вы все войдёте в обитель новую и жить будите в ней вечно. Я присоединяюсь к вам, я сам вас всех, словно чад, поведу в новую жизнь. Во все времена огнём тела и души очищали. Кто верует, кто сожжётся, тот и спасётся. А после мы проведём обряд над нашей юной гостьей, которая нас всех одарит новым созданием Божьим.   
     Поддавшись уговорам, Маринка смерилась и перестала биться в истерике, словно загнанный зверь в силках. Дверь сарая отворилась, и она вышла из деревянного заточения. Дав молча смачную оплеуху Парфёну, она, как – будто кричала, что этот молодой человек – подлец и псих!
- Ну, что ж, заслуженно, – сыронизировал он.
- Я пойду с тобой, – дрожащим голосом проговорила Маринка, – я пойду с тобой только затем, чтоб забрать свой рюкзак и удалиться с этого места. Я и пешком уйду, если машины или лошади нет здесь.
- Но нужно спешить. Люди не ведают, что их приносят в жертву. Ладно. Давай сейчас до дома, ты переоденешься и возьмёшь свой рюкзак, а я родителям помогу собраться.   
- А я говорила, что здесь твориться, что – то ужасное. Я говорила, а ты не слушал! Ты словно зомбированный, честное слово! Нужно снять весь хаос на телефон. Люди должны знать, что творится за этим забором.
- Да, ты, что?! И правда не понимаешь куда попала?
- А ты…? – так и не договорив, прервалась Маринка. Они добежали до дома, где жили родители Парфёна.
Маринка остановилась у калитки и всем видом дала понять, что не войдёт в 
дом ни при каких условиях. Парфён ворвался в главную горницу дома и оторопел.
- Стой! – крикнул Федул Анисимович. Он со своей женой Прасковьей Прокоповной уже находились в доме и спешно копошились у стола. Прасковья готовила какое – то снадобье из многочисленных сушёных трав и постоянно нашёптывала какие – то слова, а Федул натачивал большой тесак. – ах, же ты срамина*! Приволок девку мирскую! Ну, ничего, ничего. За твои ошибки, сами и ответим.
- Отец! Не нужно! Не бери греха на душу, – Парфён вытянул руки вперёд, дабы успокоить отца, но тот был не приклонен.
- Стой! Я не позволю вам двоим причинить вред, – нервно вещал отец.
- Тихо, тихо. Папа отдай мне нож. Он же нужен для резки хлеба и твоих любимых огурцов, верно?  – успокаивал Парфён.
Словно одержимый чем – то отец держал нож, он оборонялся им же. Его глаза были наполнены то ли страхом, то ли растерянностью.  В доле секунды, смертоносное оружие оказалось у шеи Прасковьи Прокоповны. На глазах
сына, обезумивший отец перерезал горло своей жене и сам себе после этого нанёс ножевые ранения в живот. Завидя весь ужас в окне дома, Маринка выбежала с ограды. Ей по истине было впервые страшно. Ужас охватывал её. Куда бежать она не знала и посему, остановившись на окраине ограды, она остановилась для того, чтоб перевести дух. Взяв себя в руки и набрав полную грудь кислорода, Маринка приложила все усилия и вернулась всё же в дом за
рюкзаком. О Парфёне и о том, свидетелем чего она стала, Маринка думала меньше всего. 
- Степанида! Что ты делаешь, зачем тебе канистра с бензином? – с надрывом вопрошал Парфён местную девушку, лет пятнадцати.
- Всё рушится на глазах, ты не видишь разве! Я хранила себя для тебя, а ты притащил девку и куда? К нам в общину, в наше райское место! Теперь всё нужно уничтожить! Так велит он! – кричала девушка, обливая всё бензином вокруг себя. – там, куда ступала её поступь, там осталась грязь. Разве ты не видишь?! Клоки грязи! Куски грязи! Только огонь всё очистит.
- Стой! Прошу тебя, опомнись! Не нужно этого делать. Мы можем уехать!
- Куда уехать? Я выросла здесь. Здесь мой дом! Все эти люди были моей семьёй! Разве ты не понимаешь?! Ну, да ладно, не будем вошкаться*, – то ли кричала, то ли громко голосила Степанида, обливая бензином не только всё вокруг, но и себя.
- Нет! Не смей! – голосила уже Маринка, потому что Парфён от происходящего ужаса вошёл в ступор.  Степанида на глазах ребят, подожгла себя. Она вспыхнула как фитиль на свечке, как старый промасленный факел. В страшных муках она билась и кричала, пока языки пламени её обволакивали заживо.
     Направляясь к выходу из общины, в одной из беседок Маринка заметила сидящего на стуле отца Гавриила. Одёрнув Парфёна за рукав куртки, Маринка кивком головы показала увиденное. У Гавриила в руках было оружие.
- Отец! Ты уничтожил всю общину! Зачем?
- Сын мой, я дал им всем, – Гавриил развёл руками, – я дал им всё. Но они всё же не благодарные. Но я указал им путь господний. Я хотел изменить разум и души приблизить к девственной чистоте, но ты сын мой, – указав указательным пальцем в сторону девушки, – привёл эту нечестивую в храм божий свой. Запачкал ты дом свой, а значит моей вины нет. У неё телефон, а значит видео и интернет имеется.   
- Да, но причём здесь мирное население?
- Думаешь, я не знаю, как пользоваться сетями? Лишь истинная сила и вера в себя формирует наши намерения и желания. Только мы создаём задуманное. Мы – высшая сила! – громко лепетал Гавриил, – Боже благослови человека, который прошёл испытание и даруй ему вечность, что каждому обещал, – Гавриил приставил пистолет к виску, взвёл курок. 
     Ребята, словно ошпаренные пустились в бегство уже по мёртвой и когда –
то райской земле.
     Тем вечером в общине Лошиха, добровольно погибло около трехсот человек. Это было по истине громкое убийство или скорее самоубийство во славу не понятно кого.

Часть III

- О, Боже! Снова эта мошкара, – заныла идущая впереди Маринка, – опять эти коряги и какая – то топкость, – Маринка посмотрела на свои грязные кроссовки. – это, что болото что ли? 
- Не знаю я, – буркнул Парфён, – и меня дорога ухайдакала. Чего?! Чего ты так смотришь? – с улыбкой спросил Парфён, протягивая руку Маринке для того, чтоб помочь ей перелезть через упадшее, когда – то дерево. Его ствол был настолько огромным, что просто перешагнуть через него не получилось бы.
- Сударь, я Вам удивляюсь! Фи! Что за выражения? А ещё учитесь на филологическом факультете в МГУ имени самого М.В. Ломоносова! – уже чуть веселее начала говорить Маринка, дабы приподнять дух нового знакомого. –  да, не долго гостили мы у твоих родителей. И суток не прошло, – ворчала себе под нос Маринка, но уже гораздо тише, не так громко, как ранее. 
     Постепенно вечер наступал на пятки дню, а темень сгущала свои краски над бором всё сильнее и сильнее. Зверьё, что водилось в этой чащобе, затаилось, а грациозные рыси, карауля добычу, словно застыли на верхушках сосен и елей прижав свои уши. Треск веток, скрип деревьев, всплеск в ручьях и заболоченных местах наводило на некое волнение. Леший, русалка или ещё кто? Дневное солнце медленно заходило за облака, нагоняя прохладные сумерки. Ложась тяжёлым одеялом, они покрывали листву деревьев, цветы и траву. Вечерний бор наполнялся новыми красками, новой жизнью, дыханием. Под пьянящим ароматом разнотравий можно не только выбиться из сил и уснуть в шёлковой траве, но и забыть о всём происходящем, что было до этой минуты днём. В таком умиротворении можно уловить нотки разных запахов. Вот и сейчас, Маринка, будто – бы пёс, заводила своим маленьким носиком, ловя запах дыма.
- Ты тоже дым чуешь? Должно, дед Гордей, – вставая с пня, проговорил Парфён. Он старался не обращать внимание на бубнение своей спутницы, ведь ему сейчас приходилось намного труднее. Он потерял родителей, дом, место, где жил и рос.
- Чуешь? Что за вздор?! Не чуешь, а чувствуешь! Я, что собака, чтобы чуять? –продолжала она, – сторожка? Ну, да! Она и есть! – отодвигая лапы елей и всматриваясь в покосившийся домик, уже повеселее пролепетала Маринка.
- Видать дед Гордей не спит, – подходя ближе, ответил Парфён, – сейчас обязательно выглянет в окно. Вон как собаки лаять стали, аж забегали. Видать, не держит их на цепи. Он вообще ко всякой животине, как к дикой, так и к домашней, словно к себе относится. Вот и носятся по ограде вдоль ворот и прясла*.
- Кого там принесло? Пошли все к лешему! – проскрипел Гордей и высунулся в окно по пояс. – Люди? А я уж думал нежить! Ну, что ж проходь, раз пришли. Да не боись, собак я отгоню сейчас. Проходь, проходь на двор.
-  Малец, ты что ли? – промолвил Гордей и потер бородёнку.
- Да я это, дед Гордей! Приехал к родителям из Москвы, да не один. Попали на праздник и вот, на тебе! Беда в обители. Там все с ума сошли…
- Да. Слышал я, но сам знашь, мирянам нет места в общине. Вот уж тридцать пять лет, поднимаюсь с рассветом, обхожу участки свои, а общину стороной. От греха подальше, – с тяжёлым вздохом продолжал он, как – бы сочувствуя
горю. Сам Грибов Гордей Карпович был человеком сильным и волевым, словно русский богатырь.  Решительным и любознательным. Не смотря на все эти качества, он был в меру груб и резок. Поскольку свобода стоит превыше всего, он с превеликим удовольствием принял предложение о работе в лесничестве. Дед Гордей, так уж его все прозвали, по своей натуре добр и к людям, и ко всем тварям божиим. Рябое, чуть одутловатое лицо скрывалось под длинными седыми, как снег волосами и такой же белёсой бородой. Он был небольшого роста, поэтому все косоворотки, подпоясанные кушаком, казались великими да дюжа просторными.
     Ребята вошли во двор и накрепко закрыли за собой калитку. Вокруг лесной сторожки стояла тишина. Одна из собак, для порядка облаяла непрошенных гостей, после чего поджав уши забралась под телегу. И хотя пёс притворно спал, его уши нет – нет, да и пошевеливались. Остальные же собаки держали гостей под своим чутким контролем. Собаки играючи виляли хвостом подпуская к себе ребят, но иногда с рыком скалились. Солнце уже село за горизонт. Свинцовые тучи тяжело плыли по небу, они бережно несли в себе тонны дождевой воды, как – будто боясь опрокинуть её на скромное жилище лесника. С виду этот старый домишка казался маленьким. Но внутри него места хватало всем. Да и в просторных сенях находились и крольчата, брошенные своей мамкой, и новорожденный козлёнок, и даже маленький,
неуклюжий вечно ревущий медвежонок. Тяжёлая дверь, окрашенная в ярко – коричневый цвет запиралась на такой же большой и самодельный ключ.
Подле двери на крыльце, вытянувшись в струну и обхватив рыбину лапами, лежал кот Мурлыка. 
- Ну – ка, дочка сходи в огородчик, – прям с порога громко обратился дед Гордей к Маринке, – поди – ка и сорви с грядки морковки, огурцов. Там кружку* возьми, дак ягод набери и в дом ступай. Не бойся, собаки не тронут. А вернёшься, так пирогами с молоком угощу вас.
     Деревянный старый сруб, не большие постройки и такой же не большой двор за высоким частоколом, всё это навевало прочную защиту. А
таинственная тишь отдавала всему живому уют и покой. Из избы доносился сладкий запах пирогов и свежи – испечённого хлеба. Ребята, приклонив голову вошли на порог. Маринку сразу с радужным рёвом встретил Топтыгин. Он обхватывал своими маленькими лапами её ногу и ревел, словно просил, чего – то.
- Ну, чего стоишь? Не боись! Дай – ка мишке ягодок, что собрала в огородчике. Ух и охотчив он до их, – засмеялся дед Гордей и уже не так сурово выглядел в глазах Маринки, как было до этого. 
- Отец утром говорил, что вчера волки уж шибко выли? – спросил так между прочим Парфён.
- Волки – то? Выли. Волки, по чём зря голоса не подадут. У природы на всё есть своё предназначение, да и ответ. Беду чуяли, вот и выли. Совсем Гавриил с катушек съехал! И хотя веру имел, а жил всё же безбожником. Всех к смерти подвёл, разбойник.
- Разбойник? – удивилась Маринка.
- А кто ж он? Разбойник и есть! Знал на какую себя муку обрекает. Не в один же миг он решил всех людей извести? Вот и себя жизни лишил.   
- Хорошо у Вас дяденька в доме. Тепло. Самовар у Вас какой! Старинный, – умилялась девушка.
- Дак, знамо старинный. Просто так не согреть. Растопить лучиной да шишками требуется. Шишки при горении выделяют аромат, этим же ароматом и вода насыщается. Ну ежели не хошь шишек, то и ветками можжевельника можно.
- А сапог – то, сапог – то любой или кирзовый? – неугомонно спрашивала Маринка.
- Марина! – одёрнул её Парфён, – не удобно же. Человек нас приютил, а ты со своими расспросами, да ещё и на ночь глядя.
- Ничего, пущай спрашиват, – промолвил Гордей, – я гляжу ты всё, что – то записывашь в книжечку. Видать журналистка, угадал?
- Нет. Я пока что учусь. Я будущий историк. Вот пишу про эти старо – древние места. Да и в музей…, позже всё ровно попаду. За тем и ехала.
- А на что тебе музейная усадьба? Сказывай девонька, каким таким магнитом тебя тянет на искоминщину?
     Хорошо в доме лесничего, тепло. На столе самовар, крынки с молоком и простоквашей, лепешки, хлеб, грузди и рыжики в сметане, редька, да огурцы соленые, а в печи на поту в чугунке картошка с уткой. В кружке малиновое варенье. В окнах виден единственный пейзаж – бор, летом в зелени, зимой в
снегу. От всего этого в душе присутствует отрада и покой.
- Ишь как зверьё – то тебя облепило, видать нет в тебе темноты, чиста душенька твоя.
- Так тебе ли ни знать дед Гордей? – отхлебнув молока, сказал Парфён, – ты ж людей насквозь видишь. Маришка – мирянка, православная она. Не слабая, только вот рыси испугалась!
- Рысь? А, что рысь… – лесник призадумался и потёр бороду, – рыси днём спят и мурлычут, как кошки, только громче. А ежели ночью её встретишь, вот тогда костер зажигай или факел в руках держи. Рысь огня боится, иначе прыгнет и задерёт насмерть! Ну, да ладно. Вы хоть и городские, как я посмотрю, да я вам здесь постелю в самой избе.
- Так мы никто друг другу! Нам нельзя вместе, – пролепетала Маринка.
- Ну, тогда постелю вам пуховы перинки да подушки на полатях, да на печке. На печке – то поди и не лёживала никогда? Вот и попробуй. А по утру и скажешь. А покамест ешьте, да молоком припевайте кусочек – то. В хлебе и в молоке вся сила богатырская. А как иначе? Вот выпьешь стаканчик и на весь день зарядишься. Но только не чурайтесь*, тут по ночам нечисть в дверь колотит, да царапает. По крыше кто – то бегает, в трубу воет.  А лешие – так,
это обычное дело. Идёшь, а он тебя ведёт, провожает значит. А ежели хулиганишь в бору, так всё, домой не воротишьси, – Гордей прошоркал в чунях* к лавке, где сидел Парфён, посмотрел на него, после на Маринку, и продолжил – вот дочка посмотри. У Парфёна – то шея и ухи все в точках…
- Так мошкара же!
- Нее, – поводил пальцем лесник, – это леший его покусал. Леший завсегда знает, кого кусать, а к кому дыханием прикоснуться. Много тут нечисти. Много… Всё началось с сожжения деревни Лошиха. Барин туточки жил, да друг его, как оказалось недругом был, спалил дотла всю деревню и травинки живой не оставил. Проклятия всё слал, да хохотал. А смех его, энтого антихриста, поговаривают, аж из чрева выходил, из самой глубины. Вот и община не выстояла. А до общины – то тоже поселения стояли. Да болезнь всех хватила.  Вот ведь как.
     Утро! Дед Гордей уже хлопотал по хозяйству. В печи без воды в чугунках томились овощи. Парёнки* из свеклы и моркови разносились сладким ароматом по всей избе. За несколько дней Маринка наконец – то выспалась! Русская печь была уютной колыбелью, ночной усладой. Никакой головной боли, никакой тяжести. Маринка чувствовала себя заново рождённой. Когда она так спала? Совсем недавно, а может и давно, ещё до экзаменов в институте. Она спала так крепко, что даже не слышала ночных стонов Парфёна.
- Хто ж из вас – то во сне стонал? Да выл, словно выпь на болоте, –промолвил дед Гордей. 
- Я вчера испытал шок…
- Мы все поймали этот стресс. Но мы сумели выбраться с кровавой обители или, как вы её называете – общины, да? – поддержала утренний разговор Маринка.
- Мне кажется, что я не убежал. Мне кажется, я до сих пор в ней остался. Мои глаза ещё не видели столько много мёртвых людей, а уши не слышали
такие пронзительные вопли, – сидя на лавке быстро и безудержно, говорил молодой человек. Дед Гордей смотрел на Маринку и своим взглядом будто
говорил ей, чтоб та не останавливала парня, мол, пусть выговориться, коли вчерась молчал. Взгляд Парфёна был направлен в никуда: – а знаешь Марин, у меня перед глазами стоит мой отец…, с ножом. А его глаза…, его глаза, ну просто очумелые. А мама? Мама стояла так смиренно, как – будто принимала самопожертвование, словно должное. Как – будто дань отдавала во имя кого или чего.
- Видимо люди веру утеряли, да сомневаться начали в деяниях Верховца. Я так разумею, – ставя на стол плошки да чашки, подметил Гордей, – да люди так долго жили в тумане, словно одурманенные, но Гавриил тот ещё! Он старый лис!
- Старый? – удивлённо вытаращив глаза, произнесла Маринка, – ему ж на вид
лет сорок, ну максимум – пятьдесят!
- Так – то оно так, – заулыбался Гордей, – это ж выражение просто такое. Почувствовал, что народ из – под контроля выходит, что мнение своё выказывает, вот видимо и хотел избавиться от некоторых. Да видимо, что – то не так пошло. Всех решил истребить, а люд, да, что люд…, люди, яко овцы на заклание* шли.   
- Дед Гордей, я ещё мальцом бегал здесь с маменькой иль с ребятами, ты меня с измальства знаешь. Как жить – то теперь?
- Как жить? – Гордей почти впритык наклонился к Парфёну, – а веровал ли ты в силы небесные сын мой? Откройся деду Гордею начистоту.
- Дак, как растили, как учили… 
- Верность твоя сия натужная*. К образам прикладываться нужно тремя перстами.
- Поспешать нужно, поспешать. Во имя Господа, – засуетился Парфён.
- Не суетись. Вера в тебе есть, Господь присутствует. Всё успеешь. А сейчас, на – ка, – дед с печки достал чугунок и обхватив его полотенцем, отлил немного жидкости в стакан, – это ореховый отвар с изюмом. Он сил предаст, да и кровь очистит, опять же.
- Да не хворый я?!
- Не хворый. Но близок к этому. Хворь твоя не физическая, она от ума. Верно я говорю? – вмешалась Маринка.
- Ещё как верно! Вот поддержка тебе в данный час. Эта дева и посох твой, и опора. Ты слухай меня. Да и ты дочка, не обижайся на старика. Не бросай уж парня – то, ему сейчас ох, как не легко придётся. Поспешать всюду во имя Господа завсегда нужно, но с умом. Уразумели? – подняв палец вверх, продолжил Гордей.
- Это весьма благородно с Вашей стороны, и мы благодарны за совет, и наставления, – промолвила Маринка и придвинула табурет к столу.
- Это хорошо, что не перечите, это хорошо, что покладистые, – продолжал дед Гордей.
- Ну, на том и стоим! – весело пробормотала Маринка, не вынимая ложку изо рта.
- Да давайте придвигайтесь ко столу – то. Чего поодаль сидеть. С утра ложками орудовать нужно. А то отколь силы – то брать? А уж опосля, я вас отвезу до автобусной остановки. А то сами – то блуждать будите до тёмной ночи опять.
- А на чём мы поедем? – поинтересовалась Маринка, – не уж – то на лошади? Во дворе же телега стоит!
- Зачем на лошади? Чего просто так коня гонять? На мотоцикле отвезу, заодно в сельпо заеду, да прикуплю чего – нибудь. Папирос нужно, а то, когда ещё табак поспеет в огороде. Ох, не скоро, – махнув рукой, продолжал завлекать разговорами он, –так! Где ж мой гамоно;к*? – Гордей стал искать его на верхней полке буфета.
     Маришке, несмотря на пережитый ещё вчера ужас, всё же, как будущему историку был очень любопытен затворнический быт лесника. Дед Гордей не был старовером, но весь быт и почти что вся утварь в доме, говорила об обратном. Хотя, быть может, Маринка сама себе это всё выдумала. Рассматривая не высокий буфет, она, как – будто проговаривала про себя всё описание этого шкапчика для того, чтоб включить его, как составляющую часть в свою будущую работу. Верхняя часть буфета была украшена изогнутым деревянным наличником. Металлические ручки на дверцах и ящичках были выполнены в виде кованных звериных лапок. Что хранилось в нижней части буфета, можно было только догадываться, потому как его дверцы были глухими. В верхней части – двери со стеклом, но и, что находилось за ними, тоже особо не увидеть. С внутренней стороны дверок висели маленькие ситцевые шторки. Понятно, что там стояла вся посуда. Между столешницей тумбы и верхней частью со стеклянными дверцами, в самой нише лежала большая рысь. Она была не просто большой, она была огромной. Её массивные лапы были очень внушительны.
- Раскудрит твою туды! Ёлка! Опять ты здеся расшеперилась! – проголосил Гордей, но рысь только повела ухом, – что? Хочешь погладить? – посмотрев на Маринку, продолжил он.  – Ну, иди, иди. Не бойся, не тронет. Она ручная. Умный и хитрый зверь.
- А почему Ёлка?
- Дак нашёл её под елью. Вся в еловых иглах была, словно ёжик. Шипела, да фырчала. А мать – то её рядом, но видать кто задрал её.
- А кто?
- Да поди узнай кто?! Природа же. Ужо наелась? – Гордей потрепал рысь за ухо, – а ну, дай поглядеть, что ты там мне принесла? Ух, ты! Ну ты глянь! Вчера белку притащила, а сегодня… тетерев. Точно тетерев! Ну ещё пару птичек и можно жаркое в печь загружать, – засмеялся Гордей, да так, что даже Парфён заулыбался, словно спал, спал и проснулся, отошёл от сна. –
Ёлка – покамест молодая кошка, игривая. Но только вечером, особенно под ночь. Ночью – то убегает и до утра не кажется. А потом, я под дверью, да на шкафу такие подарки нахожу. Однажды зимой, на охоту пошёл, так ещё не успел нечего, а она на моих глазах косулю задрала. Вот тогда я серьёзно понял, что с природой нужно и дружить, и осторожничать.
- Хорошо тут у Вас, – будто пропела Маринка и хотела поднять рысь, словно кошку. Но та зашипела, и девушка оставила эту затею. – Какой у Вас интересный колодец, бревенчатый. Совсем не современный. А вода…, вода в
нём холодная, чистая? – уставив взор в оконце, пролепетала девушка.
- Ох и смешная ты девка! Это же не кошка Муська! Это рысь, – смеялся Гордей. – А колодец – то? Да, вот такой сруб с журавлём. Да и вода чистая, аки слеза. Слышишь девица?! Слышишь, что говорю – то, чё в оконце – то уставилась, чего узрела – то в нём? Ты лучше девонька расскажи про Москву. Всю жизнь живу на свете, а Москву только по картинкам и видел.
- А, что говорить – то? Москва большая. Стоит матушка. А смотрю я в окно, потому что там дым какой – то…
- Где? Где дым?!  – дед Гордей вскочил с табурета, словно ошпаренный.
- Да вон, посмотрите, – Маринка освободила свою руку от руки Парфёна и указала пальцем в стекло окна. На какой – то момент она даже перестала прислушиваться к тихому бубнению Парфёна, который смотрел в стену и вещал о том, что это не пристанище, что это не деревня. Это его община, его родовое гнездо, откуда он уехал, чтоб учиться. И сейчас его терзают такие великие стенания, что аж спасу нет.
- Ах, дери её коза! Спалила всё же! Ну, да ладно. Огонь далее не пойдёт, – отбросив небрежно ложку на стол, вскрикнул Гордей, не обращая внимания на молодого человека, – видела поди, – Гордей посмотрел на Маринку, – вокруг общины ров лежит уж больно глубокий и водой наполнен.   
- Гордей Карпович, ну, Вы ведь лесник! Нужно же, что – то делать? Нужно звонить же куда – то? – лепетала Маринка, – а, что за коза, о ком Вы говорите?
- Да это не коза! Это Федосея. Широко шагнула. Была бы мужиком, я сказал бы, что от шибко больших шагов, портки бы порвала. Она жила в общине и сторонилась всех. Жила, как – то уж по – своему.  Медок, дело богоугодное, ух и любила она его…
- Это Вы к чему?
- Да, к тому, что мёд дикий любила. Повадилась собирать его в бору. Вот так однажды ушла, опосля её долго искали. Видать далече ушла. Да через время возвернулась. Возвернулась дикая какая – то, всё ходила, да сама себе под нос, чего – то всё бубнила. Никого к себе в дом не пускала. Да и люди стали стороной её дом обходить, остерегались.
- Вы, это…, Вы звоните! – почти перебила Гордея, Маринка, – позвоните пожарным, а потом дорасскажите. Я бы сама позвонила, да зарядка села на телефоне.   
- Да, да, конечно, – сказал дед Гордей и взялся за трубку местного дискового телефона, – вот не задача!
- Что опять?!
- Да телефон не работает, видать из – за пожара.
- Ух ты, Боже мой! Возьмите, мой, – Маринка протянула сотовый телефон Гордею. – А сейчас – то, что? Ещё скажите, что Вы не знаете, что такое мобильник и вообще не пользуетесь сотовыми, – удивлённо произнесла Маринка.
- Да не тёмный я. Почто не знаю? Знаю конечно, но твой телефон разряжен!
- Может у Парфёна есть?  – развела руками Маринка, – Парфён! Парфён, очнись же наконец! – затрясла его за плечи Маринка. – Телефон есть? Ты меня понимаешь? Я спрашиваю, есть ли у тебя телефон? – по его кивку головы она поняла, что телефон в кармане. Девушка вынула телефон из куртки и протянула Гордею. Дед Гордей, взяв в руки телефон, начал дозваниваться до пожарной службы.
- Ну, так вот я и говорю, что эта Федосея мо;рок видать навела на Гавриила. Знашь, аль нет. Что это такое? – с прищуром и мало – мальской улыбкой спросил Гордей.
- Да знаю конечно! Я ж на историческом факультете учусь, много чего уж знаю. Морок – тёмный князь, который хотел поработить сказочный мир.
- Что за вздор?  – аж со смехом произнёс Гордей, – вот, когда в заблуждение введут, когда разум – то затуманят, вот это и есть – морок. А ну постой – ка, девонька…, – приподнявшись с табурета, произнёс Гордей, – я пойду в сенки. Пойду погляжу, кого там ещё нелёгкая принесла, а то вишь стучат в дверь, словно на пожар. –ух ты, Боже мой! Отколь ты взялась, заполошная?! Ну, проходь, проходь в избу.
- Гордей Карпович, кто это? – поинтересовалась Маринка.
- А это и есть Федосея.
     Федосея была не многословной. Её внутренний мир был сокрыт от всех, потому как он был особенным. Горестные дни, которые были похожи на едкие смолы, иной раз таяли под радужными солнечными лучами. Каждый новый день не был похож на предыдущий. Она не блюла никаких устоев, жила по каким – то своим законам. В её голове постоянно возникали какие – то яркие картинки о мире, о единении тела и души, о болезных, которым нужна помощь. Каких только нарядов в сундуке не было у Федосеи, а она одевалась всё время в тёмную одежду. Да и как – то с соседями у неё не задалось общение, всех чуралась и обходила стороной. Смотрела на всех людей, как – будто пронизывала насквозь. Кто – то считал её знатной знахаркой и даже приносил в её дом дары леса, а кто – то кричал во всеуслышание, что она ведьма и ей не место в общине. Но Верховец, как – будто нечего не слышал и не видел, он только улыбался. Ох и тяжкое время порой было в той общине, а чуть, что, то виновный обязательно находился. Находился сам по себе. 
- Люди поговаривали, что на ладони у Федосеи знак имеется, – ни с того, ни с сего вдруг проговорил Парфён, который неожиданно повернулся к присутствующим.
- Что?! Какая метка?! – было начала Маринка, – да вы только посмотрите на эту женщину, она как воробышек же! Сама является погорельцем, видно, что натерпелась и чудом спаслась от этого вашего варвара. Кстати, это её я видела в окне дома за шторкой.
- У неё на ладони «ведьмино око», – продолжал Парфён, – иначе, как объяснить то, что и в знойную жару тётка Федосея носила варежку? Да и сейчас у неё тряпка какая – то на руке, видимо варежку свою спалила или же утеряла. Всё время ходила, что – то нашёптывала, да отвары какие – то наваривала. Вложила в голову отца Гавриила мысли окаянные, слова бранные, вот он и погубил всех, да и себя сгубил..., сидит теперь. Качается, а всё ровно, что – то шепчет. Странная она. С чудинкой.
- Ежели какое малоумие сотворишь, я прибью тебя! Гляди злодейка, поплатишси! – чуть ли не прошипел дед Гордей, обращаясь к без того почти потерявшей разум женщине. – Нет, вы гляньте на неё, она ещё, что – то бормочет или шепчет.
- Слова какие – то: «Катенька – кудриватенька…» – подхватила тихо деда Гордея Маринка, – да, что она там поёт – то? Может и правда заклинание какое читает?
- Да, что ты пристала к ней? Одолела совсем! – вступился за женщину сидящий на том же табурете Парфён, – ты правда хочешь знать, что поёт она себе под нос? Да ничего особенного, просто какую – то несуразную частушка, типа: «;;Катенька – кудриватенька, в печку лазила, лицо мазала, выходила за ворота, всем показывала! ;;»
- Уже жизненного спаса не было. Да и таперича нет, – теребив платок, пролепетала Федосея, – потому как все грешны. Все! Негоже чужаков принимать…, много чужаков! – уже не тихо, заголосила она, – ополоумел отец, опоил всех. Надо, надо было всех успокоить, ублажить. Я завершила обряд. В пасти огненной тела сгорают, а души очищаются.   
- Откуда же в Вашей голове тётенька, такие мысли – то явились?
- Просить помощи у предков – первое дело, а уж опосля…, – Федосея внезапно зашаркала по избе с наклонами.
- Что потеряла – то, Федосея Агафоновна? Давай помогу искать – то, а то подолом все полы вытрешь, – подорвался к тётке Парфён, – вот, присядь покамест на лавку, я сам поищу.
- Да булавку обронила с платка…
- Булавку? Что ещё за булавка? Что – то слышала я на какой – то лекции, но не вникала. А зачем иголки в платке – то? От сглаза?
- Женщины нашей веры платками не обвязываются. Платочный узел – это плохо. Узел – символ христо – отступничества, удавка иудина это. Поэтому платок булавкой закалывают. Так – то вот. Это тебе не твоя лекция, да и мы здесь все жили и были далеко не тёмными, – ожившим голосом проговорила Федосея, обращаясь к Маринке. – Генеалог* я. Окончила Московский государственный университет.
- А как же колдовство? – с великим удивлением, спросила Марина, – ой. Извините. Как же Ваше врачевание?
- Колдовство, врачевание? Вздор! Ещё моя бабка собирала травы, да меня обучала. Мирское образование не мешает знахарству. А ты, что голову повесил?  – обратилась Федосея к Парфёну, – езжай с ней туда, куда она едет. Там найдёшь пристанище. О родителях не вой. Обречённые они были уже. Так – то вот Парфён Васюков, – повернувшись к Маринке, она продолжила, –правду говорить легко и приятно. Помнишь эти строки?
- Да…, это… кажется, что – то из Булгакова, если не ошибаюсь…
- Не ошибаешься, – уже громко произнесла Федосея Агафоновна. – это слова
Иешуа Га – Ноцри «Мастер и Маргарита». Там, в современном музее усадьбы ты, да и ты – Парфён, найдёте много для себя интересного, ну к примеру – удел, который может быть, принадлежит одному из вас. Приоткроется завеса и правда прольётся на свет из чаши многолетнего мрака. 
     От колючего взгляда Федосеи, мурашки разбегались по всему телу. Напряжённое состояние вызывало некое волнение, нежели страх. Маринка старалась соблюдать спокойствие, но ходьба по горнице избы выдавала её нервозность. Конечно, она слушала то, о чём говорил дед Гордей, некоторые реплики этой тётки и даже лепет Парфёна. Но больше всего она ловила себя на мыслях, которые бурлили в её голове. Она ходила по горнице и рассуждала про себя: «Удел? Но подождите…? Удел. Это же земля, которая выделялась ранее, ну скажем – князьями, верно же? Может быть, имелся в виду надел или участок? Нет наверно. Наверно всё же удел. Здесь все какие – то странноватые. Ладно. Время покажет…». Её размышления прервалось. 
- Я вот, что скажу, – продолжила Федосея, – возле той усадьбы стоит лесопилка. Большая она дюже. Так на этой лесопилке одно время робил человек один. А звали его – Васюков Егор Андреевич. Так ещё бабка моя поговаривала, что много наследников народилось от него. Ох и плодовитый был же он. Но война…, будь она неладна. Почти никого и не осталось. Но я – то теперь точно знаю, что есть один отрок, которому нужно заявить себя. От Искоминых всё ровно нет никого.
- Вы думаете, что Парфён – это тот человек, которому спустя века, принадлежит лесопилка? – тихо произнесла Маринка, обращаясь к женщине и указывая рукой на молодого человека.
- Вот это поворот! – провозгласил дед Гордей.
- Точно. Поворот. Но я могу заявить, что моя фамилия – Искомина. И что? Получается, что вообще мне, вернее и мне, и бабушке, и моему отцу принадлежит и усадьба, и лесопилка?! Вообще всё имение! Но ведь это же чушь! На земле много людей однофамильцев. Или я, что – то не до понимаю?!
- Искомина?! – удивлённо произнёс Дед Гордей, – поезжай – ка ты девонька туда, там всё тебе покажут и расскажут. Супротив судьбы не пойдёшь. Ежели 
тебя тянет на эти земли, то глядишь и впрямь они твоими окажутся. А Парфён.., ну, что Парфён, – крякнул в кулак Гордей, – будь, что будет.
     Ближе к обеду, мотоцикл выехал за ворота лесной сторожки. Маринка сидела на заднем сидении мотоцикла и посматривала на заторможенного Парфёна, который ещё до недавнего времени был весёлым и очень разговорчивым молодым человеком. Что творилось в их головах, о чём были тогда их мысли? В голове всплывали яркие воспоминания минувшего дня, а в глазах наворачивались слёзы и далеко не потому, что сильно дул встречный поток воздуха. Что ждало их впереди, какие ещё испытания? Всё это впереди, а пока что они мчались прочь из этой проклятой обители, которая с первых минут так была гостеприимна. 
*Куртуа;зный – изысканно вежливый, любезный, учтивый
 * Староверы свою благодарность выражали не словом «спасибо», а словосочетанием «спаси Христос».
* Положить три поклона, значит перекреститься трижды двоеперстием при входе в храм, также перед выходом из храма.
* Хохоряшки – вещи, шмотки
* Вёдро – ясная, жаркая погода
* Кулёма - медлительный
* Расшепериться – развалиться, широко рассесться
* Упластаться – устать от тяжёлой работы
* Срамина – не хороший человек
* Вошкаться – делать что-то очень долго
* Прясло – забор
* Кружка – стеклянная банка любого объёма
* Чураться – бояться
* Чу;ни – мягкие меховые тапочки или сапоги без подмёток
* Парёнки – пареные, тушёные овощи в печи
* Заклание – ритуальное жертвоприношение (принесение в жертву) животного и даже человека.
* Вера натужная – то есть через силу
* Гамонок, можно услышать в некоторых регионах Сибири. Оно обозначает слово – кошелёк
*Генеалог собирает сведения о родственных связях человека.