Глава X Ревнивый Отелло

Часть I

- Желаешь лицезреть руку мастера? – спросила Елена Петровна Маринку, стоя под навесом гостиницы. Та кивнула головой и сделала шаг на встречу, – в таком случае, посети «Иркутские разливы». У нас много старинных заведений, но это заведение самое древнее, сохранившее свою эпоху и историю. Там рука мастера. Корней со своим названным сыном Егором оставили свой след. Иркутские разливы – это не просто городской ресторан, это истинный музей старой резной мебели со своей легендой. Во всей округе не сыщешь. Это своего рода национальное достояние.
- Да, но они же были плотниками, ну если следовать историческим фактам усадьбы, вернее сего имения, – бойко заявила Маринка.
- Верно, но помимо всего, Корней изготавливал и мебель, и шкуры выделывал задолго до того, как во служении к Искоминым попал. Да молодой барин и сам в ту пору, как прослышал за него, дак и поехал в Прилучное. Рука Корнея гремела не только по всей Сибири, но и по всей России, а может и за пределами её. Шибко рукастым и грамотным он был в деле своём, одним словом – мастер. У Егора тоже, как оказалось интерес этот был и тяга к ремеслу этому. Вот и заприметил Корней в нём эту тягу, после передал ему все свои знания. После Корнея – то, Егор стал управляющим лесопилки.
- Странно, что у Парфёна нет той тяги и интереса. Да и родители его жили, очень, как – то странно. Всё молчком, да бочком. Жили, словно с опущенной головой, – промямлила Маринка.
- Не забывай, что Парфён, он не кровный потомок Егора, а всего лишь Катькин правнук аж четыре раза. А у Катьки – то, что было? У холопки этой? Кроме красоты, больше и не было ничего. Поезжай. Вон Митрич, – женщина кинула взгляд в сторону, – он и отвезёт до станции, а оттуда на автобусе до Иркутска. А коли заблудишься, так язык до Киева доведёт. 
- А Митрич, он кто?
- Дак, вон на телеге сидит. Ступай, он довезёт. Вдоль бора по дороге на базар едет, а там станция.
     Митрич, сидел на телеге, покрытой соломой. Он был среднего роста, худощав. На его большой голове, не пропорциональной телу, развивался густой чуб русых волос. На вид ему было не больше сорока лет, но его кашлянье в кулак, говорил об обратном. Можно сказать старик. Его лицо всегда сияло улыбкой, а в серых глазах мерцали озорные огонёчки, будто в его жизни всегда прибывал праздник. Его голос был протяжным и почти глухим. Длинный, заношенный плащ, тёмные штаны, заправленные в сапоги, придавали небрежный вид и этот запах солидола завершал всю неряшливость одинокого мужичка. Работая, то там, то здесь, он редко появлялся дома, от этого и жил один, не имея даже собаки. Он был вольным, как ветер и не держался за свой скромный сруб, не обнесённый даже оградой. Был в меру молчалив и работники той гостиницы, заговаривали с ним крайне редко. Да и он с людьми общался нехотя. За глаза его прозвали бирюком. Он ведал про то, но на людей обиды и зла не держал. «Я привёз вам, то, чего желали. Разгрузил и был таков. Какие разговоры по душам? – говорил он». Никто и никогда его не видел во хмелю, но его курительная трубка источала слегка неприятный запах из – за жгучей махорки. Свою трубку, он бережно хранил и даже дорожил ею. Ласково он называл её – Сталинка. Он свято верил, что она досталась его деду от самого Салина, ещё тогда, когда Салин был вовсе не Салином, а Кобой, который сидел в застенках по политической линии.
-  Ну, что поехали, коли не шутишь, – проговорил Митрич и протянул яблочко Маринке. Та отдёрнулась, глазея на грязные ногти мужика. – нет, Вы уж меня не обижайте! У нас так: уважите для первого знакомства. А на руки не смотрите. Солидол…, так, он не отмывается. А яблочко румяное и ароматное. Слышишь, как пахнет? Ну, коли не хочешь, так поди покорми Буланко. Он страсть, как яблоки любит. Глядишь довезёт быстрее.
- Вот молодец! Хороший, хороший! – спрятав одну руку за спину, проговорила Маринка, при этом на ладони другой лежало яблоко. Лошадь фыркнула и своими мягкими, мясистыми губами осторожно взяла фрукт.
- Почто хоть едешь? На меблю позыркать, али так, душу отвесть?
- На меблю позыркать, – присев на край телеги, передразнила Маринка мужичка. 
- Вглубь садись, не ровён час упадёшь. Но! Но пошёл! Ах ты холера тебя возьми!
     Здание, которое увидела Маринка, сильно отличалось от того, что было, когда – то ранее. Оно также, как и когда – то имело два этажа. Деревянный сруб был покрыт современной облицовкой металлического цвета, которая ярко светилась в солнечных лучах. Большие навесные фонари раскачивались под крышей перед самым входом. Наследуя интерьер своего предшественника, новый ресторан всё же имел свой характер. Трактир того времени и современное заведение связывала река времени, которая несла в себе сильные изменения, но при этом, вся мебель оставалась прежней. Она удивительным образом прошла чрез все века и не потеряла своей красы. Многовековая мебель, слегка реставрированная, получила новую жизнь, особенное дыхание. За массивной деревянной дверью, Маринку и правда ожидало чудо. Столы, стоящие на трёх ножках в виде волют* с крупными резными листьями и розетками. Высокие стулья, спинки которых увенчаны       
лапами лесных зверей, были обиты лисьими, волчьими и медвежьими шкурами. Стены главного зала, оконные рамы несли в себе деревянные резные орнаменты. Массивный деревянный буфет, как и прежде стоял за
спиной бармена. Он был не просто декоративным элементом, он всем своим видом украшал первый этаж. В нижних ящиках видимо хранилась посуда, а в средней части было открытое пространство с небольшими полками, где красовались под жёлтой гирляндой дорогие вина.  Роскошный и практичный буфет хорошо сохранился и замечательно вписывался в интерьер ресторана.
- Если бы мебель умела говорить, она бы нам свидетельствовала о той эпохе, когда только зарождалась, вышла из – под руки мастера. Насколько точно и искусно выполнены все элементы резьбы, – удивлялась Маринка, – а стулья?! Я таких никогда не видела. Не уж то это рука одного мастера?
- Не только, – проговорил румяный, крепкий и добродушный молодой человек, – вот, не желаете взглянуть, – он указал на резную полку, подвешенную на цепях, – сохранились пивные и винные книги восемнадцатого века. В них велись записи о поставках и расходах. Теперь эти книги часть интерьера нашего ресторана.
- Раздевальня? – Маринка не переставала удивляться.
- Да. Так было раньше. Сейчас же это та же самая раздевалка, где хранится верхняя одежда посетителей. А вот, хочу обратить Ваше внимание, на высоких, опять же резных ножках граммофон и, что я Вам скажу, не смотря на вековуху, он работает!
- А принесите – ка мне груздочков, щучьих котлет со сливочной перловкой и брусничный морс, – произнесла Маринка, закрывая меню.
     Шляпки царствующих груздочков переливались в свете свечки, стоящей на дубовом столе. Ароматное блюдо из лесных грибов, сочетало в себе нежный вкус соуса и хрустящего лука. Густая, белоснежная сметана окутывала грибы и тонкие луковые кольца, придавая бархатистость вкуса всего блюда. Словно сокровище Иркута, золотистые котлеты покоились на голубой тарелке. Лёгкий аромат рыбы переплетался с тёплыми сливочными нотками, которые растекались по жемчужным зёрнам перловки, а зелёные веточки укропа придавали не только красоту тому блюду, но и насыщали вкус. Будто сама таёжная природа поместилась в объёмный бокал. Рубиновый цвет, лёгкая терпкость с едва уловимой горчинкой, находилась в каждой капле этого божественного напитка.
- Марина! – вдруг прозвучал знакомый голос для Маринки, как гром среди ясного неба. Это был Андрей. Он сидел с фужером красного вина в отдалённом углу зала.
- Андрей? – удивлению не было предела, – что? Что ты здесь делаешь?
- Как, что? Вино пью! Подсесть за твой столик разрешишь?
- Да конечно! Вот так встреча! Постой…, но зачем ты сюда прикатил? Что – то случилось, да? – она закидывала друга вопросами.
- Да, вот решил прокатиться до тебя, – Андрей посмотрел ей в глаза, а после добавил, – да шучу я. Ну, просто в Москве скучно. Я уж и на Алтае был с группой. После решил отделиться и следовать самостоятельно. Я уж здесь пару дней.
- А где остановился?
- Да здесь не далеко. Гостиница «Фригат», в пяти километрах от аэропорта.
- Андрей, ты должен понимать, что я здесь не просто так. У меня исследуемая работа, по истечению которой, я должна предоставить отчёт своему руководителю. Поэтому волочиться за мной не нужно. И потом, я тебя не звала. Это твоё решение, приехать сюда.
- Ну, хоть расскажи, чем ты здесь занимаешься, что исследуешь?
     Она чувствовала, как стремительно теряет аппетит, а всё её нутро отказывается от всех вкусняшек, заказанных ею.  Маринка не ждала такого поворота. Вдали от всех, она ощущала себя спокойно. Уж несколько недель, она прибывала в своём маленьком мирке, который стал ей крепостью, некой кремлёвской стеной. И всё же она поделилась своими впечатлениями обо всём, что происходило с ней. Её поражало добродушие местных людей и открытость. Но тайну отдалённого родства с Еленой Петровной и всё, что связано с имением, она всё же скрыла от пытливого взора своего друга, решив, что всё, что касается семьи, должно оставаться в семье.
     А в приусадебной гостинице, словно лев в клетке, из стороны в сторону по своему номеру ходил Парфён. Не дозвонившись Маринки и сжав кулаки, он чувствовал, как к не бритым щекам нервно поступает поток крови. Скрытые недопонимания выматывали его до предела. Присев в кресло и проведя рукой по лицу, он вызвал такси. Сам не зная почему, он поехал в город и именно в «Иркутские разливы» – самое древнее заведение, куда съезжались в основном гости города и туристы. Именно сейчас ему захотелось окунуться в атмосферу глубокой старины, побыть в одиночестве и пересмотреть своё отношение к той, к которой прикипел всеми фибрами, к той, к которой прирос всеми костями и мясом.  Да к тому же она Москвичка, её семья закостенелые аристократы и главное, она – Искомина. А по историческим сводкам, Искомины и Васюковы имели место быть. Войдя в ресторан, он выбрал столик в дальнем тёмном углу. Откинувшись на спинку дивана, он обвёл зал безразличным взглядом. За столиком, почти у барной стойки, он увидел Маринку с каким – то молодым человеком. Понятно, что они были знакомы, ведь парень держал её за кисть руки и, что – то сладко ей нашёптывал. Первой мыслью было встать и уйти, но он задержался. И тут, ревностное чувство его охватило. Медленно поднявшись с дивана, он подошёл к Маринке.
- Марина?! Какой сюрприз!
- Парфён? Ты здесь как? – её глаза расширились.
Её собеседник смерил Парфёна с ног до головы каким – то небрежным взглядом.
- Я решил развеяться. Не всё же тебе одной гулять, где вздумается, – он усмехнулся, не сводя с неё глаз.
- Это мой друг Андрей. Он с Москвы, – с твёрдостью в голосе, проговорила Маринка, – а это Парфён. С недавних пор…, мой иркутский друг.
- Друг? – возмутился Парфён, – а, что ж ты тогда сделала паузу? Друг. Я не друг. Я…
- Не устраивай сцен. Я тебе ничего не обещала и надежд не давала. Может присядешь?
- А почему бы и нет? – он демонстративно отодвинул тяжёлый стул, при этом развалившись на нём так, будто бы он был хозяином сего положения.
- Послушайте, мужчина, Вы кто? – оживлённо спросил Андрей, – я друг детства, а Вы?
- Я тот, кто последний месяц находился рядом с ней, я тот, кто привёз к себе в гости, я тот, чья фамилия переплетается с её фамилией. Но походу дела, мой контракт закончился. Забирай. Мне, бывшее употребление не нужно, – хамовато произнёс Парфён и без спроса залез рукой в тарелку с щучьими котлетами.
- Послушайте милейший! Я попросил бы! – возмутился москвич. Его потрясение было очевидным, но он всё же сохранял спокойствие. – не уважительно ведёте себя. Соблюдайте рамки приличия.
- Не суй свой нос, куда не просят. А то расквасят, – не угоманивался Парфён.
- Ты ведёшь себя, как холоп. Холоп и есть! Не отёсанный, – нервно, произнесла Маринка, – Андрей, уйдём отсюда. Только я расплачусь сперва.
- Андрэй! Уйдём отсюдова! – с ехидством передразнил Парфён, – ну, иди, иди коль собралась. Только пирожком угощу москвича, – он занёс кулак над головой Андрея.
- Что же Вы не обращаете никакого внимания на беспорядок в вашем ресторане? – обращаясь к официанту, крикнула Маринка, – вызовите полицию! Здесь люди мирно отдыхают, а это уж хамство какое – то! 
Вскочив со стула, Парфён моментально сорвал скатерть со стола. Его рука с жатым кулаком, была направлена в сторону Андрея.
- Вернитесь к своему столику…
- Чего? Ты мне будешь указывать?
- Я сказал вернитесь туда, откуда пришли, – в голосе зазвенела сталь, – иначе последствия могут быть неутешительными, – слегка отклонившись в сторону и перехватив руку Парфёна за запястье, решительно продолжал он, – ещё одно движение, – уже тихо произнёс он, – и я сломаю Вам руку. Так Вы уйдёте или лучше в полицию с травмой?   
Парфён закивал, лицо его искривилось от боли, а на щёки лёг лёгкий румянец. Андрей отпустил хама и присел обратно на стул, обитый медвежьей шкурой. Взяв в руки недопитый фужер вина, он посмотрел на подружку и громко проговорил: – тот, кто ведёт себя, как дикарь, должен сидеть дома и зубрить литературу о хороших манерах, дабы не досаждать никому в обществе своим невежеством.
     Подойдя к окну ресторана, Маринка увидела, как постепенно начали зажигаться уличные фонари, люди спешили по своим делам. Жизнь шла своим чередом, а внутри девушки всё бунтовало. Она стояла и думала о том, что, какая же она дура, профанка. Что позволила себе влюбиться в этого мимо проходящего старовера. В тот момент она презирала его. Она была злой и раздосадованной.      
   


Часть II

     Серое прямоугольное каменное здание, длинною в семьдесят пять футов с железной крышей, как и когда – то стояло посреди большого двора, обнесённого каменной стеной, достигающей пятнадцать футов в высоту. По углам снаружи стены не было, как прежде караульных будок, здесь находились полицейские охранные посты. Под окнами следственного изолятора виднелась крыша ангара, в котором стояли служебные машины. Никаким смрадом и кандалами здесь не пахло. Напротив, двор украшали голубые ели и цветочные клумбы. Это старое заведение, возраста, как сам Иркутск, было полностью преображено. Словно птица в клетке за решётчатыми окнами и такими же дверями, в кабинете оперативного сотрудника сидел на стуле Парфён. Он сидел и слёзно оправдывался, жалея о происшедшем. За не большим столом сидел участковый уполномоченный полиции и допрашивая Парфёна, составлял протокол.
- В обезьянник его!
- Постойте! Нужно разобраться же! Вы, что посадите меня с бомжами что ли? Уж лучше в одиночную камеру…
- Ага. А ещё рассольника с огурчиком.
- Я не пьян. Я ревнив, я скромен и буду признателен за всё, вернее за камеру, хотя бы до выяснения.
- Умный, да? – подняв голову, спросил участковый, – дежурный!
В дверях появился худощавый молоденький рядовой.
- Увести.
     В обезьяннике находилась всего лишь одна лавка, прибитая к полу. Нацарапанные надписи на стенах читались, словно собрание правдивости всех, кто определённо не виновен.
- Слышь фраерок*! За какие заслуги повязали?
- За ревность.
- Бабу не поделили? – рассмеялся мужик, обнажив кариесные зубы.
- Угу, – пролепетал Парфён, при этом покричал дежурного.
- Чего надо?
- Выпустите меня! – заорал новоиспечённый арестант, – эй! Куда пошёл?!    
  - Гляди злодей поплатишси! Сиди уже! Когда нужно, тогда и отпустят. Держать вас всех здесь, только зубная боль, – с угрозой отчеканил дежурный.
- Да не мельтеши ты. Сядь уже, – прохрипел мужик, – я тоже жду. За Каринку присел. Мой кореш уж очень её любил, да и мочканул*. Вот, что любовь с мужиком делает. Так слепо влюбился, что нечего не видел, никого ни слышал. Всё для неё. Шубки, цацки, цветы и кабаки. А она…
- А, что она? Наелась всего и бросила?
 - Бросила… На перо посадил*. Все бабы одинаковые. От природы в них сам
сатана сидит. С цветным* ему изменила. Он маляву* написал, да не просто маляву – стих. А я его стих стал базлать* во всё горло и где? Прям здесь. Ну, поборогозил* малость, не без этого. Под окнами крытки*. Ну, чтоб кореша отпустили, да, где уж там? Вот, сам под фанфары загремел. – мужик полез во внутренний карман и вытащил смятый и краплёный кровью листочек. Вот ты вроде на вид умный. Послушай, я прочту тебе: «А свечи сгорают у подножья камина. На улице дождь моросит целый день. Ну, как же так вышло дорогая Карина, что я за тобой иду словно тень? Ты, словно рассвет в моём царстве ночи. Ты, словно звезда среди тёмных всех туч. Я так полюбил твои карие очи, улыбка твоя, словно солнечный луч. Тебя увидал я, в кафе на «Дубровке» и в сердце запела весенняя трель, сияющий взгляд, в разлёт твои бровки ты шла королевой средь зелёных аллей. А я под навесом с друзьями гульбанил и горькую пил ублажая себя. Я был полупьяным почти, что на грани, когда вдалеке увидел тебя. С газона сорвал я охапку тюльпанов и даже не слышал патрульный свисток, и не помешала мне кучка смутьянов тебе подарить признанья цветок. Я плавился весь пред тобой, не кривляясь своим красноречием тебя покорив, в симпатии тебе впопыхах объясняясь, а сердцем навек уже полюбив. Дарил я тебе колечки и шубки, тебя ресторанами я балова;л, а ты только красила свои пухлые губки, смотрела, как я тебя созерцал. Однажды пришёл к тебе слишком рано, а ты развлекалась с одним оперком. Пила ты вино и трубка кальяна, струилась по комнате ароматным дымком. Меня ты увидела и закричала, а я вдруг обойму в тебя разрядил, на белых подушках ты тихо стонала, я понял вдруг сразу, что нас погубил. Скрываться не стал от суда я и клетки. Ах, милая девочка, ну, как ты могла?! Ведь жизнь вся твоя, словно сладость в конфетке, а в душу заглянешь, одна нагота. И свечи сгорели у подножья камина, на улице дождь моросит целый день. Ну, как же так вышло дорогая Карина, что я за тобой иду словно тень?»
- Так он её застрелил? А говорил, что зарезал, – оживился Парфён.
- Да, нет никакой разницы. Застрелил, зарезал. Ты, это…, присядь. Не борогозь.
- А то, что?
- Что? Да ничего. Тюремщик добрый, когда сытый. А когда злой, то на многое способен. Пощады не жди.
В кабинете сидел тот же участковый, который ранее составлял протокол.
- Так, Вы, значит и есть тот Васюков из горящей секты?
- Не секта, а обитель. Это здесь причём? Я же дебошир…
- Знаете, что, гражданин Васюков, – примирительно сказал участковый, –
давайте всё по порядку. Откуда Вы к нам пожаловали и зачем? 
- Вы Бог положения? Ну, ладно. Пишите. Мой покойный уже отец – Васюков
Федул Анисимович, родился в 1960 году, умер в 2020 году. Мать – Васюкова Прасковья Прокоповна, родилась в 1968 году, умерла в 2020 году. Я – Васюков Парфён Федулович. Двадцать пять лет от роду. Родился в 1995 году, уроженец поселковой общины Лошиха Иркутской области. Учусь в МГУ имени М.В. Ломоносова на филологическом факультете в Москве. Приезжал к родителям на каникулы. В самолёте познакомился с очаровательной рыжей бестией. Голова кругом. Думал, что моя…, фантазёр! Прилип, как банный лист. Забрало упало, кровь закипела, когда увидел её с другим в ресторане. Ну, и пошло – поехало… Слушайте, а давайте я уплачу штраф, извинения принесу, и Вы закроете это дело!
- Очень рад, что мы с Вами понимаем друг друга. Что? Штраф оплатишь и свободен. Гуляй Вася.
- Я Парфён.
- Ну, так я и говорю. Чего из – за девицы – то жизнь ломать? Их столько ещё будет!
     Парфён с дежурным спустился вниз по лестнице и протянув в окошечко дежурной части пропуск, вышел из здания. Через четверть часа, он был на пороге ресторана «Иркутские разливы». При входе его встретили бравые ребята и проводили в зал.
- Я не прав и мне стыдно за мой поступок, который совершил. Мне вынесли административное наказание, с чем я полностью согласен. Прошу простить и не держать на меня зла. Я не дебошир. Я просто приревновал одну девушку, вот и не удержался. Но, я готов возместить ущерб разбитой посуды.
- Ущерб? Что посуду принесёте? Да мы и сами купим. Но вход Вам в наше заведение закрыт.
- Я исправлюсь. Я докажу, что я не хам. А сейчас, примите вот это, – Парфён протянул сумку.
- Что это?
- Это посуда на двенадцать персон. Может вашему ресторану понадобится. И для граммофона нашёл пару пластинок с музыкой тех лет.
- Ну, за это спасибо, но мы не можем принять.
- Это дар.
- Ну, раз так, то спасибо. Но видеть Вас в ресторане, всё же не желаем.
     На автобусной остановке, Парфён сел в маршрутку, которая совершала последний рейс этим вечером. На полпути вдруг мотор заглох. «Вот и всё. Похоже, придётся идти пешком. Путь не близкий. Приехал! Зачем я вообще поехал в город? Сидел бы в номере гостиницы или на худой конец, к деду Гордею сходил бы в гости. Одни приключения.»
- Выходим! Маршрутка сломалась, – проговорил водитель, обращаясь к пассажирам, – через час приедет другая. Можете подождать здесь на обочине.
Парфён не стал ждать транспорта. Он пошёл пешком. Неспеша, он двинулся по обочине дороги, оставляя позади себя всех, кто ехал с ним. Чтобы скоротать время пути, он набрал на телефоне номер своего однокурсника для того, чтобы просто поговорить. Он и не заметил, как добрался до станции. Каким же было радостным его настроение, когда он увидел лицо знакомого мужичка, который стоял у столба и отвязывал вожжи. Он часто привозил какие – то грузы в гостиницу. Это был Митрич. Митрич, с прищуром посмотрел на Парфёна и подзывая к себе, махнул рукой.
     На просёлочную тропу и поля легла дымка. Всю дорогу они ехали молча. Митрич даже не оборачивался. Парфён вглядывался в даль, но окромя спины Митрича, он ничего не видел. Наезжая на кочки и коренья деревьев, колёса телеги скрипели, а сама телега иной раз подскакивала. И вот в свете фонарей, туман, как – будто растворился, и показался знакомый забор гостиницы.
- Чёрт знает, какая у тебя телега! – поморщился Парфён, – но всё ровно спасибо, а то пешком…
- Пешком не дошёл бы, – улыбнулся Митрич, – волки загрызли бы, а так ничего. Бог миловал.
- Какова дорога была, одни кочки да камни, – прокряхтел Парфён, спрыгивая с телеги на землю, – и как ты в тумане – то, да по такой дороге?
- Да, что я? Лошадь ведёт. У ей глаза же есть.
Войдя в фойе гостиницы, он увидел, как Маринка оживлённо беседовала с Еленой Петровной.
- Ты?! – сердито произнесла Маринка.
- Я хотел бы прощенья просить, – сконфузился он, – я уж понёс наказание…
- Что ты оправдываешься передо мной, словно ребёнок.
- Да, молодой человек…, да… Натворили Вы дел. У нас так не принято. Вы, что не знали, что такое поведение не достойно? – вмешалась Елена Петровна, – скверно Вы себя повели, весьма скверно, скажу я Вам! Ах, Парфён, Парфён, какой же Вы, ну право слова.
- От такого выпада, меня будто парализовало. Боже, как не ловко! – прошипела Маринка, – не смей ко мне подходить!
- Марин, ну, что ещё за фокусы?
- На язык ты плохой.
- А ты и того хуже…!
-Я думаю, что Вы здесь задержались! Не в наших правилах выставлять постояльцев, но Вам я отказываю в дальнейшем проживании. Завтра, с первой маршруткой Вы должны уехать. Поезжайте…
- Куда?
- В Москву. Где – то же Вы жили там, в нашей столице? Кончились Ваши деньки в барской усадьбе, кончились... – Елена Петровна поправила свои очки и вновь повернулась к Маринке. – вот послушай, что я тебе скажу, – взяв за руку Маринку, она провела её по коридору в глубь первого этажа, – давно это было. Уж и не знаю, кто это сказал. Но нет ни слова, ни дела, ни дыхания и забвения, нет жизни и смерти, нет царствия небесного, нет ведьм и проклятий. И всё это кажется вечностью, но если не будет веры, то все эти слова и выражения ни что. Каждый миг разлетается эхом над этой вечностью. Скажи, ты владеешь первой заповедью титулованной книги?
- Титулованной?
- Именно. Наследным письмом имения Искоминых?
- Дед говорил, как – то однажды. Ещё в моём детстве. Нет крестьян, нет бояр, говорил он. Но ежели такому быть, то хорошие манеры – обязанность крестьян и вежливость дворян.
- Значит, твой дед, истинная знать.
-Да. Только нет его больше, – вздохнула Маринка и присела на банкетку, – он наверно приходился Вам, каким – нибудь дядей или братом. Я же говорю, что у бабушки в секретере лежат под открытками не только фотографии…
- Марина, девочка моя, – почти на ухо сказала женщина, – храни это всё, как зеницу ока. Это всё только твоё. Может и не стоит денег, но во всём этом есть часть твоей жизни и твоих корней. Это твое наследие, которое ты, рано или поздно передашь своим детям.
- Нас формируют наши намерения, и мы создаем задуманное. Это я к тому, что во что мы верим, то с нами и происходит, – прошептала в ответ Маринка, – и всё же поведайте мне, что же за проклятие такое и в чём оно заключается? 
- А давай – ка мы с тобой выпьем липового чая и поговорим. О легенде, у нас знают все, – сказала Елена Петровна и отодвинув бордовую гардину рукой, встала с банкетки.    
     В кабинете администратора гостиницы, прижавшись щекой к прохладному стеклу окна, Маринка стояла и смотрела на надвигающийся прохладный вечер, который сменил тёплый денёк.
- Ну, что, поведать сказку? – в голосе женщины была слышна глубокая убеждённость, – легенда гласит о том, что ветра и пески сошлись в одном вихре, а птица на крылах своих, несла его дыхание, пронизанное жаждой страсти. Так, молодой князь Говоров, склонившись над маленькой фарфоровой статуэткой нашёптывал, сильные заклинания. Заклинания, сделанные на крови его и на волоске юной барышни Софьи. Жаждал Алексей в мечтах своих, видеть юную Софью супружницей своей. Верил, что никакая сила не отвергнет его, такого величавого, такого распрекрасного и молодого от неё – юной прелестницы. Но ежели юная барышня отвергнет его, то пусть во все века, каждое перо этой фарфоровой птицы вонзается в каждую из рода Искоминых. Пусть весь род, будучи живым, затеряется во времени и обречётся на трудности сие. Вещица та, пусть также затеряется во времени и миру, а ежели потомки сыщут эту безделицу и обряд проведут, то и душа Говорова упокоится. Легенда гласит о том, что родовое проклятие снять может только та, которая спустя два столетия придёт на землю эту. И в ночь в кулуарах родового имения не устрашится гнева не упокоенной души князя.  Юная Софья приняла подарок с сюрпризом. Наложенная печать в виде проклятия на той самой фарфоровой безделице дала свои плоды всему роду. Статуэтка притягивала к себе, словно магнит, да и в мыслях не было избавиться от неё. Наигравшись ею, Софья всё же замуж не пошла за князя, поэтому наложенная порча или гнев в порыве страсти, стали иметь не со крушимую силу…
- А эта птичка, откуда она взялась – то у нас дома?
- Я этого не знаю, девочка моя. Видимо прилетела, пронзая все временные пространства. Так, по той самой легенде, на века в имении и у потомков наступили весьма смутные и скверные дни. Мир стал другим для всех. Как – будто всё, как всегда: светит солнце, свои трели заводят птицы, идёт дождь. Проходит горе и наступает радость. Но всё же, на всех, в ком течёт хоть капля искоминской крови, как – будто на глазах надеты шоры, как – будто бируши в ушах. Окружающие нас, словно не замечают. Мы есть и нас, словно нет. Мы среди людей, словно тени.
- Ох, этот Говоров! Он злодей! – крикнула Маринка и отпряла от окна, – я нашла эту птичку. Так, получается это я родилась спустя два столетия?
- Ты начала этот обряд одна, а завершили мы его вместе. Надеюсь, что сняли родовое проклятие со всех потомков, – почти невозмутимо, произнесла Елена Петровна.
- Получается, что, как ни крути, а имение наше и ничьё больше?! – с надеждой в голосе спросила девушка, придвигая стул к столу, за которым сидела Елена Петровна.
- Имение и всё, что прилегает к нему, увы, но это не наше. Это городское наследие. Мы никогда не получим его в наследство. – не дожидаясь Маринкиных вопросов, она продолжила, – по закону…
- А жаль, – с сожалением в голосе пролепетала Маринка, – я в своём собственном замке, всего лишь гость. А Вы всего лишь работник гостиницы при своём имении. Жаль! Но ведь мы благородных кровей?!
- Ну, да. Но только теперь это благородство теплит только наши души и всего – то. – женщина налила себе в чашку липовый чай в блюдце и отхлебнула глоток в прикуску с карамельной конфетой.
- Елена Петровна, уже поздно, – тихо проговорила Маринка, заметив, как за окном быстро опускается темень на двор и кроны деревьев, – может быть Вы останетесь здесь ночевать? Мы уютно устроимся в кресле с пледами, и Вы мне ещё поведаете, что – нибудь?
–  А ты, как всегда, не заметно включишь диктофон и будешь вести запись, – с улыбкой произнесла женщина и посмотрев на часы, вздохнула.
-  А кто наложил печать – то? Есть древние писания, которые хранят в себе священные легенды? Ну, к примеру древние остяки или сегодняшние ханты.
- У древних остяков никогда не было древних писаний. Их события всегда были на устах. Все легенды и мифы, в которые они так свято верили, сказания о духах, ведьмах передавались шаманами и сказителями.
- Ну, а Вы – то владеете хоть какой – нибудь информацией, легендой? – не унималась Маринка.
- Ох, егоза! Ну, да ладно. Расскажу.  Давным – давно, в таёжных лесах и очень далеко от этих мест, жила одна молодая остячка и звали её Емпи – Сахи. На самом деле она была достаточно старой, но её обличие оставалось молодым. Те места, где она проживала, куда ступала своей нагой поступью, весь люд обходил стороной. Птица на ветку не смела сесть, лисица следы хвостом не заметала и даже медведь – батюшка не строил себе берлогу, а медведица не вынашивала медвежат. Злой дух в ней жил. Жила она у входа пещеры, не далеко от каменной реки Нижняя Тунгуска*.
- Она, что ворожила?
- Ворожат ведьмаки, а она колдовала, вроде шамана, но шибко злого. Могла болезни и порчу наводить, приворот сделать, но не на счастье, а на смерть. Шибко пронзительный вой по ночам разносился по всей тайге. Эта Емпи – Сахи оборачивалась волчицей и шла в деревни и на постои. Забирала к себе заблудших, исполняя их желания, а замен брала…
- Душу!
- Совершенно, верно. Глупцы, искушённые лёгкой наживой, поначалу ликовали. Не подозревая о том, что они обречены на смерть. А когда сознание приходило, то начинали бунтовать. Но противостоять тем тёмным силам весьма трудно. Поэтому не покорных, она отправляла в подземный мир, тропа которого проходила под той каменной рекой. Вот и князь Говоров попался на корявый ноготок той старухи. Он был дюже капризен и баловнем судьбы, был хитрым, но не дурнем. Прознал он о той злыдне, но предстала она пред ним, как красна шаманка. Красивая значит. Да и захотел он лёгкой наживы в виде исполнений желаний своих. Прочитав заклинание над статуэткой, перья которой были обрисованы кровью его, а клюв смыкал волосок с головы Софьи, князь, всё же, что – то упустил из вида. И любовный приворот оказался цепной печатью порчи. И когда приворот не сработал, люди сказывали, что тот князь от злобы и негодования крушил всё на своём пути. Он замахнулся на священное. Спалил жилище Емпи – Сахи и отравил воду. От такой неожиданности, колдунья пала духом и ослабела. Схватив старуху…, он её приговорил.
- Что значит приговорил? Убил?
- Устроил самосуд. Но перед смертью, она всё же успела проклясть его и обречь на вечные скитания. На мытарства души его.  В лохмотьях старого камзола, дырявой шляпе, он видится не всем, только избранным.
- То есть он, просил бабку, ну, вернее эту злую шаманку приворожить или присушить Софью к нему, чтоб тому досталось всё её наследство? Он же был гуляка и повеса, так утверждают местные источники. Я разве не права?
- Да, всё так.
- Бабка часть договора выполнила. У него нечего не вышло, видать слушал Бог знает чем. Он часть договора не выполнил. Озлобился, да и тюкнул бабку. Ах, он ирод нечестивый! Раскольников, мать его!
- Марина, ну, что за слог?! Ну, право слова!
- Ой, ну ладно Вам! Из – за этого мужика, хоть и титулованного, весь род в тени оказался. Давайте лучше подымим наши чашки с чаем и выпьем за мрачные концовки, которые, когда – нибудь всё же засияют светлыми красками!
- Смеёшься! А совсем недавно была словно перепуганный птенец.
- Что это за аромат? – спросила Маринка, видя такой же вопросительный взгляд Елены Петровны.
- Видимо этот аромат исходит с кухни, – приподняв одну бровь произнесла женщина, – на кухню никого не пускают. Там очень строгие Любовь Ивановна и Прасковья Евдокимовна. На пару работают. Ох, и не завидую я молодым поварам. За Можай загонят. Скажу по секрету, я сама их иной раз побаиваюсь. Пироги к завтраку пекут, но мы похулиганим и стащим по одному пирожку. Пока горячие, как раз к нашему липовому чаю.
- Похулиганим? Ваши репутация и характер, говорят об обратном, – прошептала Маринка, – Вы прям, как моя бабуля…
- Что ж, – голос женщины стал тише, – спасибо за прямоту, но и в моём возрасте иногда приходится шалить. Кстати, твой знакомый, он поди голодный, видать придётся и на его долю взять, как его там зовут, Парфён, да? Уж ладно, пусть брюшко набьёт, пока все мирно готовятся ко сну. – Елена Петровна заметила, как плечи девушки поникли, а прикусившая нижняя губа побелела.
     В дальнем отсеке столовой, там, где располагалась кухня, шли оживлённые беседы. Любовь Ивановна на пару с Прасковьей Евдокимовной обучали молодых поваров говоря о том, что для приготовления вкусной пищи нужно не только умение и знание, нужно время, инструмент, правильно подобранные продукты и чистые руки. Для того, чтоб проснулся аппетит у клиента, нужно правильно подать блюдо. Нужно уметь различать запахи и вкусы. Блюдо нужно оживить, чтоб у клиента глаз горел, а под ложечкой сосало.
     Елена Петровна с Маринкой, почти украдкой пробрались на кухню для того, чтоб стащить пару пирогов, при этом вперёд себя они послали Митрича, который попался им на глаза. 
- Ах ты холера тебя возьми! Пакостить вздумал! – заругалась Прасковья Евдокимовна и замахнулась на Митрича полотенцем, а потом обмякла, – ладно, ешь. На – ка вот тебе пирожков, да не воруй больше.
- У нас, что – то стряслось? – войдя следом за Митричем, строго спросила Елена Петровка, сделав вид, будто не о чём не знает.
- На моей кухне посторонние, вот, что стряслось! Да ещё и солидолом пропахшие! – вопила Прасковья Евдокимовна, стоя у плиты. Лицо её было красным от жара, – ежели все станут воровать, то, что я на завтрак подам? У меня же всё подсчитано, а ещё и на лесопилку нужно снесть…
- Ну, положим не всё. Вы, я точно знаю, некую часть от продуктов себе в сумку складываете. Ну, уж давайте будем честными, – утвердительно сказала Елена Петровна, – так вот, Митрича, я подослала специально, чтоб проверить, чисты ли Вы на руку. Поскольку на кухню выделяют продукты не только на постояльцев, но и на весь персонал гостиницы, музея и завода. А раз Вы шумите, значит не хватит на всех пирогов.
Митрич, стоявший у окна, сохранял молчание и каменное выражение лица. Немного погодя он вышел на порог гостиницы и наткнулся на одного мужика, который и работал, и жил здесь.
- Что опять блажит? – не вынимая папиросы изо рта, спросил он.
- Ой, не говори.., – махнул рукой Митрич, – Мамай в юбке! Но я два пирожка всё же увёл. На вот, угостись.
- Да уж. Слышно, – с открытого окна доносились крики Прасковьи Евдокимовны, которая сменила милость на гнев. Она ругала молодую помощницу.
- Ай. Да ну её. Снега зимой не выпросишь, – махнул рукой мужик, – проорётся, да перестанет. Она баба отходчивая. Во – во! Глянь, Натаха куда – то побежала.
- Натаха! Куда бежишь – то? Опять наорала на тебя бабища твоя? Ну ты уж не раскисай, – подбодрил её Митрич.
- Ага! Ещё помолитесь за меня! Я лучше к маме уеду, чем работать здесь…
- У этого солдафона в юбке, хошь не хошь, будешь вертеться, словно береста в печи, – со вздохом проговорил мужик.
- Нет не буду, я не вертлява, – присев на порожек промямлила Натаха, – готовишь, кормишь, посуду моешь, а всё тычки какие – то.
- Спасибо тебе Натка, – голос мужика дрогнул, – за доброту твою. А ты приходи к жинке моей, она тебе на жениха погадает. Вы же все в эту ересь верите. Глядишь и пригадает кого.
- Обязательно приду! Наворожу себе жениха и убегу с ним, чтоб мои глаза не видели никого. Подальше от этой вздорной тётки.
- Натаха! Айда, ты мне поможешь на кухне, а то к утру не поспеем. Давай возвращайся, после спать будешь, – обнаружив девушку на улице, прошипела Любовь Ивановна, но увидев отказ, продолжила, – дрянь не благодарная! Учишь, учишь тебя, а всё не в толк. Высечь бы тебя, как раньше это было, а то распоясались все, прям спасу нет от этой молодёжи! Да уж ладно, не возьму греха.
- Что Вы так рассвирепели на девчонку? На ней лица уж нет. Не шумите, не ровён час, постояльцев разбудите, – проговорил Митрич.
- Как хочу, так и ору. Моя племянница. А ты ушлый! Всё же утащил пироги. Раз так, то жуй и помалкивай, – Митрич хотел было возразить, но Любовь Ивановна пёрла, как танк, – и молчи, покуда тебе тумаков не надавала, а то я гляжу, широко шагаешь! Штаны порвёшь. Мне советы не нужны, – она отмахнулась от Митрича и скрывшись в тёмном коридоре, прокричала Наталье, – ну, ты идёшь?!   
     Наталья стояла на порожках под гостиничным навесом в свете фонарей, над которыми летали без устали мошки и мотыльки. Она стояла и смотрела в тёмное, почти ночное небо, скрестив руки на груди перед собой. Она не плакала, просто уходя в себя, она размышляла о том, что выдержит все нападки своей тётушки и Прасковьи Евдокимовны, дабы научиться всему тому, что те умеют. Она знала, что не сможет долго держать обиды на них, иначе не останется места для счастливых минут. Иногда в своих мыслях, она уходила в некую пустоту, окутанную густой темнотой, погружалась в неё. И, чтоб всякий раз не было так больно, как сейчас, она думала только о прекрасном, о том, что, когда – нибудь после поварского дела, обязательно откроет свой ресторан.
* Столы на трех ножках в виде волют — это изящные предметы мебели, дизайн которых восходит к классическим архитектурным элементам (волюта представляет собой спиралевидный завиток с «глазком» в центре). Такие опоры чаще всего встречаются в антикварной мебели.
*Фраер — это человек, не принадлежащий к криминальному миру.
* Мочкануть – убить
* Посадить на перо – зарезать, пырнуть ножом.
* Мент цветной – сотрудник милиции.
* Малява — записка, письмо
* Базлать – кричать
* Бурагозить – скандалить
* Крытка – это тюрьма строгого или особого режима
* Нижняя Тунгуска – правый приток Енисея, протекающий через труднодоступную сибирскую тайгу