Глава XIV Утрата

Часть I

     Шло время, и Маринку всё глубже и глубже затягивало в любовные сети в отношениях с Попковым. Изначально она думала, что этот лёгкий флирт всего лишь увлечение и не перейдёт ни во что серьёзное. Но дни складывались в недели, всё это обретало новый смысл в жизни их обоих.      Бывая у него в доме, она ловила себя на мысли, что прислушивается к его дыханию, его шагам, замирает от его голоса и трепещет в его объятиях.
     Олег был нежен и ласков по отношению к ней, но порой в его поведении можно было обнаружить сдержанность и даже отстранённость, и это всё ещё больше разжигало в Маринке страстное любопытство и любовь. Он всякий раз хмурил брови, стоило лишь ей завести разговор о кафе, где она работала в свободное от учёбы время.
- Марина, если ты хочешь работать, то я могу поспособствовать тебе в этом. Но может ты оставишь это заведение? Там тебе не место.
- Странно. Ты ранее так не судил. В чём же причина сейчас? – будто она не просто спорила с ним, а отстаивала, что – то важное для неё, – мне там нравится. И потом, не завишу ни от бабушки и тем более от мужчины.
- От меня в смысле, – сухо поправил он.
- Именно. Твёрдо заявила она.
- Ну, тогда может ты переедешь ко мне? Совсем.
- Куда? В особняк в Барвиху? А как же твои правила, что здесь проходит только обед и ужин? Завтрака мне не видать видимо.
Он протёр по столу ладонью, словно стирая невидимую пыль, и взглянул на неё так, словно пытался разглядеть за привычной уже ему улыбкой ту самую девчонку, которую, когда – то увидел впервые в Иркутске.
- Ты всего лишь администратор и не более. А хочу утвердить тебя в более надёжных кругах…
- Моя работа – это временно. Я будущий историк и я могу быть в разъездах, а могу и сидеть в каком – нибудь учреждении и перебирать пыльные архивы. Считай, это моим хобби. А по выходным дням я и так с тобой.
- Вот именно, что по дням. А я хочу не только дней с тобой, но ночей!
- Вот и бери меня замуж. Или, что? Не подхожу? – привстав со стула, она пристально посмотрела и продолжила, – Олег, а может ты женат и у тебя семеро по лавкам сидят? А я тут со своей любовью.
Олег стиснул зубы, пытаясь удержать рвущегося наружу возражения. Он не хотел ссориться, но он ревновал. Мысль о том, что она такая нежная и ласковая, вдруг спорит с ним, жгла его изнутри.
- Ты достойна большего, чем разносить тарелки, – с упрёком выпалил он.
-Я не разношу тарелки. Я занимаюсь документацией и держу всё под контролем.
В зале над их головами повисла тишина. Как в детстве, когда он с чем – то был не согласен или же на что – нибудь обижен, он отвернулся от неё к окну.
- Марина, – сказал тихо он, – я уезжаю завтра по срочным делам.
- На долго?
- Не знаю пока что. Я уважаю твой выбор и твою жизненную позицию. Другая бы плюнула на всё и купалась бы в моей золотой клетке. А ты с характером. Как дела сделаю, так и вернусь, – не поворачивая голову к ней, он изменил тон в голосе, – что тебе привезти, какой подарок желаешь?
- Никакой. У меня всё в достатке. Работа, учёба, бабушка и моя кошка.
- Ты, в сущности, ещё ребёнок! Но нужно тебе уже домой, да? На завтрак, что не?
- Нет. Жить не буду. Я домой.
     Вернувшись в свою квартиру, Маринка поняла, что ей не хватает бесед и щебета со стороны неумолкающей Натальи. Медленно пройдя по тихим комнатам, она закрыла все окна плотными шторами. Ещё до недавнего времени, здесь раздавался смех Натальи, которая вещала о новых рецептах, капризных гостях, а ворчание Андрея умиляло их обоих. Посиделки на кухне были настолько домашними и тёплыми, словно мягкий плед зимним вечером. Охватывая взглядом свою кухню, она провела рукой по спинке стула, словно хотела услышать приглушённые отголоски их беспечных разговоров. В этой тишине она вдруг поняла, что очень скучает по ребятам. Она достала телефон и выбрав из телефонной книги номер, написала сообщение: «Привет. Скучаю по вам. Приезжайте ко мне.» Наталья тут же ответила подруге: «Уже едем! Через час будем у тебя. Захватим пирог, который пекла его мама.» Маринка улыбнулась, глядя в экран. Она почувствовала, как тяжесть дня спадает с её плеч. Она быстро ответила на сообщение и включив на всю громкость музыку, не взирая на бурчание тёти Дуси, начала расставлять чашки на стол и всё, что было у неё в сладком отделе буфета.
     Сидя на кухне под привычным абажуром, Наталья закидывала Маринку вопросами:
- Да, что у тебя случилось то? Попков, он, что изменился как – то, да? Сложности…
- Да всё как – то… не так, как я себе представляла, – Маринка, покрутила в пальцах чайную ложечку, – сегодня опять заговорил о моём кафе. Он говорит: «Зачем это тебе! Живи у меня», а сам даже намёка не подаёт ни на что. Вот так и встречаемся от обеда до ужина. Да нет, он совершенно не похож на всех этих богатых папиков. Он обычный. Если б не его деньжищи, можно сказать, что он сама простота. Но…
- Но деньги решают всё, – вмешался Андрей.
- Я хочу быть нужной. И не в его золотой клетке, а в свободном обществе,  – её глаза чуть заблестели, но Маринка быстро сморгнула, – для него быть нужно, это сидеть дома и ублажать его и встречать его старых мужиков с их бабами. А я учусь, а у меня бабушка есть. Есть работа, у меня есть вы! Я не могу находиться в его особняке.
- Почему?
- Я задыхаюсь там. Там всё такое правильное, шаткое, словно тонкое стекло. А за кованными воротами, там – жизнь. Даже в Иркутске – жизнь! Смех, дыхание природы, лесопилка и даже эвенки в своих чумах. А здесь какое – то все бутафорское.
- Ну, оставь его, – пролепетал тихо Андрей, но Наталья одёрнула его рукой под столом за штанину.  – знаешь подруга, иногда человек душит своей заботой и любовью, вот прям, как Натаха!
- Что?! Я тебя душу! – встрепенулась девушка, – да ты самый счастливый парень! Вот, подожди…, вот сыграем свадьбу и тогда я отыграюсь на тебе! – на мгновение над столом повисла пауза, – я рожу тебе тройню! А что? Между прочим, как мне мама сказала, что в моём роду, то ли у матери родной, то ли у отца, в общем у кто – то из них, в тройне родился. Вот и я тоже смогу, только стараться нужно.
- Ой, можно я не буду стараться! – рассмеялся Андрей, глядя на Маринку продолжил в таком подъёме, – а то будут у меня по дому бегать маленькие кругленькие портосики.
- Андросики! – рассмеявшись в голос вместе подхватили девчонки.
- А про замужество…, я даже и не знаю, – выдохнула Маринка, – я правда к такому напору и контролю не привыкла. Ревность, придирки, а потом вдруг сменяется всё лаской, игривостью, заботой.
- Заешь Марина, я из нас всех, самая младшая, – придвигая тарелку с пирогом, проговорила Наталья, – если он не видит, какая ты – яркая, живая и настоящая, то его слепота – не твоя вина. Мы с тобой и мы горы свернём. Правда Андрей?
Андрей поднял чашку с кофе:
- За нас! За друзей, что всегда рядом!
Они чокнулись чашками, и по кухне разлился перезвон стекла, а также звонкий смех Натальи.
     Утро тянулось медленно. Минуты растягивались, словно они не минуты, а часы. Маринка ходила по квартире. У неё сегодня выходной, но дома совершенно невыносимо находиться. Налив себе чашку липового чая и оставив на столе, она вышла на балкон. Её мысли, упрямые и назойливые, как мухи то и дело сворачивали к Олегу: а вдруг он сам позвонит? А вдруг не позвонит? А может он точно, как и я таит обиду на меня?
Она то и дело хваталась за телефон, то бросала его на подоконник. Она хотела слышать его голос, но также она хотела доказать себе, что она может и потерпеть, не названивая ему. «Пусть сам позвонит, – усаживаясь с ногами в кресло, сама себе бубнила она, – раз нужна, то позвонит. А ежели нет…, ну…, на нет и суда нет.», к обиде примешалась и тревога, боясь остаться одной. И всё же она держалась.
    Маринка стояла посреди комнаты и дрожащими руками держала телефон у уха. Ещё минуту назад, она хотела позвонить Олегу и наговорить ему кучу хороших слов, которые плавно перетекут из монолога в диалог, и вот на экране высветился не знакомый номер. «Спам или мошенники», – подумала она и сбросила входящий вызов. Через пару секунд тот же номер снова высветился на экране.
- Алло, – процедила она.
- Вы Марина Алексеевна Искомина?
- Да. Кто Вы?
- Ваша бабушка госпитализирована в больницу с сердечным приступом. Сейчас она в реанимации. Состояние тяжёлое.
Выронив телефон из руки, Маринка, словно подкошенная свалилась на кресло. Звонки Олегу, звонки от Олега, обиды, высказывания, всё вдруг стало не важным.
- Я сейчас приеду. Скажите только, в какую больницу? «Только бы жива была, только бы жива, – шептала про себя она, – бабулечка моя. Только не умирай.»
Маринка выскочила из дома и бегом спустилась по лестнице, даже не дожидаясь лифта. В этот момент ей было не до кого. Сейчас существовала только её бабушка – Елизавета Константиновна и надежда, что всё будет хорошо.
- Вот, заполошная! Куда несёшься, точно на пожар?! – крикнула тётя Дуся Маринке в тот момент, когда та выскочила из подъезда и чуть не сбила её с ног.
- Ой, простите…, – выдохнула Маринка, притормозив, – моя бабушка…, её в реанимацию увезли…, сердце.
- Да постой ты, – тётя Дуся схватила её за руку. – на тебе лица нет. Куда ты в таком состоянии? Отдышись для начала, успокойся, а после иди. Может я чем помочь могу?
- Из больницы позвонили, сказали, что бабулю в реанимацию увезли в тяжёлом состоянии, – глаза Маринки блеснули от слёз.
- Ну – ка не мельтеши, – строго промолвила женщина, – в какой она больнице? Сейчас позвоним туда. Чего бежать – то? Раз в реанимации, то тебя всё одно не пустят. Вот когда криз пройдёт и в палату обычную переведут, вот тогда можно и навестить.
- Я…, я об этом не подумала, – её голос дрогнул.
- Не думала она. Эх, молодёжь! Всему учить вас нужно, – проговорила тётя Дуся. – сейчас позвоню одному кардиологу, который как раз работает в этой больнице.
- Вы, что правда позвоните?
Евдокия Фёдоровна, достала телефон с кармана и набрала номер. Через пару гудков, послышался мужской голос.
- Алло, Иван Львович? Добрый день. Это Евдокия Фёдоровна. Ну, да, та самая, что гениально готовит блюда разных рецептур. Слушай. Тут у соседки моей беда: её бабушку – Елизавету Константиновну Искомину с сердцем к вам привезли. Да… В реанимации. Говорят, что в тяжёлом состоянии. Посмотри её, сделай милость. А то на девахе и лица нет. – Иван Львович, что – то ответил и лицо тёти Дуси стало серьёзным, – поняла, поняла. Спасибо тебе, дорогой мой! Любимые твои блюда приготовлю и милости прошу в гости. Накормлю не хуже, чем когда – то в «Праге». – она отключила трубку и помолчав минуту, сказала, – ну, поехали. Он сейчас на смене. Отведёт тебя к лечащему врачу.
Маринка кивнула головой и села в машину, за рулём которой была тётя Дуся. Ей стало легче от того, что она не одна, от того, что самая ворчливая соседка оказалась самой добродушной и человечной тёткой, она вовсе не плохая и не старается злорадствовать и портить кровь, наоборот. Такой ещё она не преставала перед людьми. Такой вот обыкновенной и простой тётей Дусей.       
     Прибыв в больницу, Маринка в сопровождении Ивана Львовича, шла по чистому белому коридору мимо закрытых дверей палат. В воздухе витал запах спирта, мазей и лекарств. Подойдя к реанимации, доктор тихо промолвил:
- Врач Вас ожидает, – постучавшись в дверь и услышав за дверью «Войдите», Иван Львович приоткрыл дверь и жестом руки позвал за собой девушку. 
     В кабинете кардиолога было не так стерильно, но чисто. На подоконнике в бумажном стаканчике стоял остывший чай, а рядом громоздились карты с историями болезни пациентов. Все эти карты – были историями вселенского масштаба, они являлись глотком чистого воздуха, борьбы за право просто дышать без боли.  За столом сидел мужчина средних лет в помятом халате с бледным лицом от недосыпа.
- Добрый день. Я лечащий врач Вашей бабушки. Присаживайтесь, – жестом руки он указал на стул у стола. – я обрисую Вам полную картину.
Марина села на стул и вцепилась в ручку своей сумки. Она приготовилась к вердикту:
- Она правда в критичном состоянии? Что с ней?
- У неё острый приступ. Года, знаете ли, но мы стабилизировали её состояние, но об улучшении говорить слишком рано. Сейчас она под наблюдением. Мы не боги, но мы делаем всё возможное. И, ещё, – строго произнёс он, – о посещении и речи не может быть. Это реанимация. Звоните нам в стационар, и мы дадим Вам информацию, если она изменится.
Пока Маринка выслушивала врача, Евдокия Фёдоровна ждала её в коридоре, сидя на жёстком пластиковом стуле.
«Родители так далеко, а бабушка так близко. Но тоже так далеко. Сейчас она даже дальше самой земли», – думала Маринка, выходя из кабинета реаниматолога.
- Ох, деточка…, – тихо произнесла она со вздохом, – ты только не накручивай себя. Всё образуется. В реанимации держат тех, кому нужна помощь. А знаешь, что, – решительно сказала она, – сейчас мы поедем домой и я тебя угощу таким чаем, который ты никогда не пила. А потом ты мне расскажешь всё: про своего богача, про свой институт, про свои командировки, и про многое другое, и тебе станет очень легко.
- Спасибо Евдокия…
- Да ладно, уж. Тётя Дуся, тётя Дуся! Я спустя два дня Ивана Львовича пригласила на обед, так тебя тоже ждать буду. Глядишь за обедом – то и поспрашиваем о бабушке твоей. Может, что новое и скажет. 
     Утренний ноябрь принёс с собой дыхание холодного верта и ледяную сыпь. Он покрыл первым снегом двор, крыши машин и домов. В это утро Маринка проснулась необычайно рано. В комнате было зябко. Она лежала, уставившись в потолок – мысль о бабушке не давала покоя. Гудки набранного номера тянулись мучительно долго, словно время остановилось. Наконец, женский голос на том конце провода произнёс:
- Справочная, я слушаю вас:
- Здравствуйте, я хотела бы узнать о состоянии Елизаветы Константиновны Искоминой, она поступила в реанимацию с сердечным приступом, – проговорила Маринка.
В трубке зашуршали бумаги. Секунды снова превращались в часы.
- Состояние остаётся тяжёлым, но стабильным. В десять утра будет обход пациентов, тогда информации будет больше.
- Значит состояние не ухудшилось. Ну, это уже радует, – выдохнула Маринка и сказав спасибо, положила трубку.
В такое не простое время, ей не хотелось ни учиться, ни работать. Но работа нужна, потому что нужно покупать продукты и лекарства для бабушки и оплачивать все услуги, которые потребуются в больнице. Надев свою дутую куртку, шарф, связанный, когда – то бабушкой и вышла во двор. Снег покрыл землю тонким покрывалом, и песочница с пестреющими совочками и формочками выглядела, словно островок, скованный лёгкими льдинами. По дороге она достала телефон и набрала тёте Дусе.
- Марина, ну, что переспала ночку? С утра звонила в больницу, как там бабушка твоя?
- Стабильное… Пока стабильное.
- Вот и хорошо. Завтра придёт Иван Львович и мы получше всё узнаем.
- Я сейчас еду к бабушке домой. Там моя кошка, мне её забрать нужно. Потом на работу, – проговорила Маринка и чихнула от сильного порыва ветра, который швырнул ей в лицо горсть ледяной сыпи.
     Не дождавшись завтрашнего дня, Иван Львович пришёл на обед к Евдокии Фёдоровне. Ведь её кулинарные способности, как заслуженного повара, гремели на всю Москву.
- Ну, расскажи мне дорогой Ты мой. Чем порадуешь или огорчишь? – вопрошала женщина, – я всё радею о бабушке моей соседки.
- Скажу, как есть. Состояние тяжёлое, очень плохое. Мы, конечно, боремся за жизнь, но… на всё воля божья. 
- Ей сказали, что состояние тяжёлое, но всё же стабильное, – возразила Евдокия Фёдоровна, наливая борщ в тарелку.
- Да как же так…, – пробормотал он, – это ложная информация.
- Да, как же ей сейчас сказать – то? Девка совсем одна останется. Родители? Да всю жизнь по заграницам, дед умер, осталась бабка, и то…
- Да. Ну, каждый день люди умирают. Многие и выкарабкиваются. Будем ждать, – Иван Львович провёл ладонью по лицу. 
- Ты ешь, ешь. Маринка ещё прибежит, нужно ей, как – то всё сказать это.
Мужчина смотрел, как его старая знакомая возится у плиты властно помешивая, что – то в кастрюле. Он смотрел и думал о том, что именно такие люди, как она и держат этот мир: смелые и властные.
- А знаешь, что, – вдруг он промолвил, давай я сегодня вечером с Мариной сам съезжу в больницу.
- Вот и ладно…,– не успев договорить, так как её перебил раздавшейся звонок телефона.
В кармане Ивана Львовича раздался телефонный звонок. Он поднёс трубку к уху, и на том конце провода, медсестра тихим голосом произнесла:
- Иван Львович, Вы просили позвонить о каких – либо изменениях в отношении пациентки Искоминой Елизаветы Константиновны.
- Да. Да! Говорите!
- Пациентка Искомина сегодня скончалась, не приходя в сознание.
Иван Львович побледнел, пальцы невольно сжались крепче вокруг телефона. Он медленно опустил руку и рухнул на стул, будто энергия полностью покинула его.
- Господи Иисусе! Да что ж такое…, – она выронила половник из рук. С глухим стуком он упал на пол. –  не может быть! Ведь Маринка с утра звонила и ей сказали, что тяжёлое, но всё же стабильное. А теперь вот…
- Скончалась, Дуся. Только что сказали.
- Ох, горе – то какое. А Маринка – то, вот – вот с работы придёт. И как ей сказать? – женщина покачала головой, отрицая информацию, – нужно быть рядом, когда она придёт.   
     Придя с работы домой, Маринка открыла дверь и впустила свою кошку в квартиру. Закрыв за собой дверь и щёлкнув замком, она наклонилась, чтоб погладить любимицу. Та обычно тянулась и мурлыкала, но сейчас застыла в проёме, её шерсть на загривке встала дыбом.
- Ну, что ты Рыжулька, – проговорила Марина, стараясь поймать её взгляд жёлтых глаз.
Кошка фыркала и отступала назад. Она пятилась и шипела, будто чувствуя беду, нависшую над хозяйкой. Маринка, стараясь прогнать усталость, прошла на кухню и из пакета достала миски и поставила их на пол под подоконник.
- Кис – кис, – позвала она, – Рыжуля иди сюда, я тебе молока налила, – не хочешь? Ну, сиди, сиди тогда там. –  она полезла в сумку и вдруг похолодела от того, что вспомнила, что забыла телефон в кабинете на рабочем столе. «Там уж куча звонков! – подумала она, – наверное и соседка звонила, и Иван Львович, и из больницы…, а ещё, быть может… Олег», Маринка хотела выйти из квартиры, но кошка не пускала её и злобно урчала, не отводя взгляда от входной двери. Маринка пока не знала, что за часы этого дня, мир для неё изменился и стал другим. Она ещё не знала, что самое страшное уже произошло. И что теперь ей придётся научиться жить и дышать в полном одиночестве и самостоятельно.


Часть II

     Дверь открыла Евдокия Фёдоровна и увидела на пороге Маринку. Не говоря ни слова, она жестом руки пригласила её на кухню, где за столом сидел Иван Львович.
- Мариночка, ты только держись, – проговорила она.
Маринка пошатнулась, будто из – под ног земля ушла. Иван Львович, подскочив со стула, подхватил её за локоть.
- Дыши, девочка, дыши, – проговорил он, гладя её по спине, – вот так, вот так, потихоньку. – он поставил стакан воды перед ней.
- Я только утром звонила в больницу, – заикаясь проговорила она.  – мне сказали, что состояние тяжёлое, но стабильное… Как же так? Она же должна была бороться ради меня, ради папы…
     Слова Ивана Львовича для Маринки, звучали приговором, некой чертой. Они были, словно гром среди ясного неба. Они опустошили её душу, разрушая мир, в котором она жила. Лишили её радостных красок. Её чувства, возвращались с новой силой, и воспоминания о детстве рядом с бабулечкой не утешали, а больно ранили. Нет, не в сердце, а в центр души. Её душа, она надорвалась, сломалась, разбилась и разлетелась на множество мелких, острых осколков. «Этого не может быть! Не верю! – думала она и ей становилось страшно, – как пережить такое?! Как проводить в последний путь?», – Маринка прибывала в оцепеневшем, как – бы застывшем горе.
- Нужно позвонить папе, – ровным голосом сказала она, – так, если у нас в Москве восемь вечера, то Буэнос Айрес сейчас пять вечера.
И вот пошли в телефоне первые гудки.
- Алло. Маришка, доча! Как вы там?
- Пап…, – прошептала она, – наша бабушка…, я даже не успела попрощаться…
- Малыш держись. Мы с мамой организуем всё с билетами и прилетим, первым же рейсом, – проговорил отец.
Опустив руку с телефоном, она смотрела в одну точку, словно видела сквозь воздух, как рушится мир во круг неё. Слеза соскользнула по щеке, но она быстрым движением её смахнула. Евдокия Фёдоровна налила ей чашку горячего чая с мёдом, чтобы хоть чуточку стало теплее. Куда она смотрела, о чём думала… Мысли покинули её, в прочем, как и душа. Подойдя к окну, она обратила свой взор в небо. «Моя бабулечка, моя родная, прости меня. Я не успела…», – проговаривала про себя Маринка.
     «Как быть, как утешить, что сказать, что сделать, чтоб хоть как – то облегчить состояние», – думала тогда Евдокия Фёдоровна.  Ни о чём таком тогда она не помышляла. Да и не знала. Весь вечер, они просидели в креслах напротив друг друга. Конечно, они молчали и думали каждая о своём.
- Поздно уже, отдыхать нужно, давай – ка я тебе постелю в комнате, – еле слышно проговорила Евдокия Фёдоровна.
- Тётя Дуся спасибо. Я домой пойду. Завтра родители приедут.
     Бабушка, которая всегда была рядом и занимала огромное место в сердце, душе, жизни, не стало. Как это пережить? Как это переживут родители, и как это переживёт дядя Петя? Что произойдёт в этот наполненный горем период, который будет длиться с момента потери, год и дольше? Маринка прибывала в неком оцепенении. И вот…
        Из здания морга вышли санитары. Поставив на табуреты гроб, они отошли в сторону. Все, кто находился рядом, подходили и прощаясь возлагали цветы к ногам Елизаветы Константиновны. Алексей Павлович – отец Маринки, стоял как вкопанный, он не слышал нечего и не видел никого, кроме того гроба, в котором лежала его старенькая, но благородная мать.  Слёз не было, они превратились в ком, который застрял у него горле, перехватывая дыхание. Он молчал и не отводил взгляда. Он цеплялся своим взглядом, за каждую ресничку, за каждую морщинку, за губы и руки.  Он так делал, словно пытался забрать её с собой в свою память. Покой и понимание того, что жива женщина, которая отдала всю себя без остатка ему и дочери его, раскололись, разлетелись в дребезги. Смерть, словно хитрая кошка слизала его родителей с лица земли. «Господи! Неужели время вышло! Земной путь окончен! Ты забрал её у меня, зачем? Отдай мне её обратно, отдай мне её, верни!», – думал он про себя. И Маринка, и её родители были убиты горем, они стояли и смотрели на дорогого им человека, и видели, как смерть зловеще кривлялась и смеялась над ней. Почему самые родные, самые близкие люди в тот момент нечего не слышали, может густая тишина нависла над ними? Они стояли над гробом и мысленно разговаривали и каждый о своём. Маринка же, нет, она не говорила, она выла и кричала: «Моя бабулечка, вернись ко мне, открой глаза, это твоя Маринушка. Бабушка, ну, что же ты лежишь, а? Поедем домой! Бабулечка моя! Вставай! Как же я без тебя буду?».
     Все прощались молча, и только Маргарита Леонтьевна – мать Маринки, сквозь слёзы, причитала подкашивая ноги. Дочь держала её под руку, и сама пыталась держать себя на трясущихся от горя ногах. Маринка не боялась касаться холодной руки, также не боялась гладить своей рукой седые волосы Елизаветы Константиновны.  Она пыталась оставить след своей бабушки на своих руках. Она старалась запомнить и запечатлеть эти прикосновения, которые в неё словно врастали, впитывались.
     Кладбище дышало сыростью и тишиной, и лишь старые, и могучие деревья скрипели, упираясь своими кронами в небо. Кладбищенский воздух встретил всех не доброжелательным ветром. Он был таким сильным и суровым, словно шептал, что живым здесь не место и только открытый гроб с телом бабушки обходил стороной. Гроб, укрытый венками и цветами, пестрел среди всей этой кладбищенской серости. Родители Маринки медленно подошли к усопшей, чтоб попрощаться и взором проводить в последний путь. 
     К ресторану «Белое Солнце» подъехали машины. Не нарушив тишину, люди заходили внутрь него, где были накрыты поминальные столы. Приветливые официанты в уютной обстановке ресторана встречали всех посетителей и приглашали за столы. Отведав поминальное кушанье, каждый, не сдерживая слёз и дрожи в голосе, держа дрожащими руками рюмку, выражали свою скорбь.
 - Марина, почему ты не притрагиваешься к еде? Нужно обязательно съесть горячее, – хлопоча и подвигая тарелку, говорила ей Евдокия Фёдоровна. Она, вообще, как – то с недавних пор стала относиться с теплотой к Маринке.
- Не могу, – тихо шепча, отвечала та.
- Давай, давай ешь. День трудный, силы нужны.
За всё время, пока все прибывали в ресторане, Маринка так и не проронила ни слова, не поднимала ни на кого глаз даже. Она будто – бы ушла в себя. Обед не шёл в горло и слёзы накатывались всё сильнее и сильнее. Но она стойко держалась и не показывала вида скорби. Хотя на её лице скорбь, светилась ярким семафором. Время бежало стремительно, и пора было уже собираться домой. Сложив документы, портретное фото в один из пакетов, она передала отцу.
- Благодарю всех, кто выражает сочувствие и понимание, всех, кто знал мою бабушку, пусть она останется светлой памятью в Ваших сердцах.
- Спасибо всем Вам, спасибо за теплые слова, за сочувствие. Низкий Вам всем поклон. Я весьма признателен всем, но с Вашего позволения, мы должны отклониться, – проговорил Алексей Павлович и встал из – за стола.
- Может, с нами домой поедешь? – спросила мама Маринку.
- Нет, мне на работу завтра, я уж до дома поеду, – со вздохом произнесла Маринка.
     Самый тяжёлый день закончен. Маринка думала, что этот день не закончится некогда. Слёз она не лила в этот день. Такое чувство было, что они просто высохли, подобно старому колодцу. Она рыдала душой, она кричала так, что не один человек её не слышал. Её слышало небо. Её лицо застыло, словно река подо льдом. Вернувшись домой, она села на лавку возле подъезда. Она сидела и смотрела в небо. Сегодня она устала. Её душа стремилась ввысь.
     Войдя в квартиру своей матери, Алексей с Маргаритой услышали немую тишину. На кресле, висела шаль подаренная, когда – то Алексеем, меховые тапочки также, как и прежде стояли у кровати. На столе лежал список, написанный рукой Елизаветы Константиновны, для Маринки.  Всё стояло на своих местах, но самого близкого человека уже не было. Эта глухая тишина… Алексей Павлович, открыл балкон, сел в кресло и закурил сигарету. Набросив на плечи шаль, Маргарита Леонтьевна подошла к мужу и обняв его за плечи, со вздохом, посмотрела уже в тёмное небо. Она смотрела и думала о том, что наверно они из – за их работы недостаточно уделяли внимания ей, как мало они совершали звонков и приездов в Россию. Её мучило сожаление, навязчивые воспоминания о свекрови и о, их совместной, когда – то жизни.
     Гнев и ярость совсем не охватывали Алексея. Рано или поздно это должно было произойти. Конечно, он скорбел и принял утрату. В квартире ещё чувствовалось присутствие Елизаветы Константиновны. Она ощущалась в виде лёгкого ветерка, скрипа в квартире, мимолётной тени.
     «За что же так? За какие такие грехи? – думала Маринка, – жизнь, как в тумане. Что ей нужно было, этой костлявой?! Зачем она пришла? Да, чтоб у неё коса проржавела! Тяжело жить без бабулечки…  Ещё совсем недавно, я делилась радостью о проделанной научной работе, ещё недавно, я думала, что все сказки развеяны, проклятия сняты. Не страшно дальше жить, страшно одиночество без неё, ведь родители в постоянном разъезде.» Плач доносился до вершин деревьев. Ей нестерпимо больно и трудно. Пару дней в страхе, слезах и тревоге. Пару дней! И вот перехватило дыхание, и солнце перестало светить.
     Проснувшись утром следующего дня, Маринка забыв о работе, приехала на квартиру своей бабушки, где её ждали родители. Алексей Павлович искренне горевал по утрате своей матери? В каждом уголке старенькой квартиры ему чудился её голос, знакомый запах цветочного чая, который находился в заварнике. Он медленно ходил по комнатам, проводил ладонью по спинке скрипучего кресла. Его взгляд скользил по книжным полкам, по различным безделушкам в виде статуэток на комоде – каждая мелочь хранила память о матери.
     Маринка подошла к отцу и присела рядом на диван. Она молчала, не издавая ни единого звука, боясь нарушить эту тяжёлую тишину. В комнате витал едва заметный запах старых вещей любимого человека, не только матери, но и бабушки. Мать Маринки, стояла у окна и смотрела на улицу, где жизнь текла своим чередом. Обернувшись, она встретилась со взглядом своей дочери, и в её глазах отобразилась полная решимость: теперь им предстояло заново научиться жить здесь, в России, в этом доме, в квартире её свекрови.