Он только что был...

- Отчего снег мокрый?
- Плачет...
Автор

Тёмный лес увяз в пелене тумана, как субтильный деликатный со всех сторон паук в чужой, неудобной ему, густой грубой во всех смыслах паутине. Тянет неловкие лапы веток, пытаясь освободиться, да накрепко пленён, не отпускает его от себя, прижимает крепко, оборачивает коконом.

Точно эдак завёртывают младенца в чистые лоскуты, дабы не тревожил себя собственными, непознанными покуда побуждениями.  А то как взмахнёт ручонками перед лицом, напугается того, поди после успокой. Он-то себя, должно, мнит центром вселенной, хотя сам - на манер размокшей горошины, слабый ещё, да хилый.

Это ж какого страху можно натерпеться, воображая об себе лишнего! Коли, к примеру, представляешься себе кудрявым статным красавцем, а на деле сутулый, незаметный, лысоватый доходяга. И узловатыми пальцами некогда ладных по младости рук пытаешься наспех привести себя в порядок, которого, коли по совести, коли не бывало в юности, теперь и не увидать никогда.
Насколько хороши мы, окидывая себя внутренним оком, настолько напротив со стороны.

Впрочем, бывает иначе подчас. Тот же тёмный осенний лес встрепенётся когда, тронутый рукой нечаянного уже рассвета, и сделается прелестнее себя самого весеннего.

Жить, не оглядываясь на чужие превосходства, доводя данное тебе до совершенства - это ли не подлинная власть над судьбою? Не споры с нею, но умение применить с умом имеющееся, - не этого ли добивается от нас тот, чьё имя поминаем всуе не по злобе, не из упрямства, но из одного лишь недомыслия. Званый по пустяку, не отвлекаем ли мы его от важного?.. И... что может быть существеннее наших пустяков!

День ночь не спал, тягал до слёз колосья тимофеевки из ноздрей, рвал начёс сухой травы вдоль пробора дороги. Снег стенал совместно, плакал тихо над своею незавидной участью. Он только что был, парил над землёю, и вот уже не видно от него даже следа, смешался с нею навек...