Solo с вариациями

Иммигрантская жизнь — не сахар, особенно если начинаешь с нуля, а не с квартиры по «Программе 8» и талонов на питание. Но жить и ничего не делать — это прозябание. Любая работа даёт лучший уровень жизни, по крайней мере, в таком мегаполисе, как Нью-Йорк.
Переезд в другую страну — всегда шок для семьи. Моя семья не выдержала моих дальних рейсов: 7–10 дней в дороге и короткие перерывы дома на день-два. Жене нужен муж рядом, да и снижение социального статуса даётся женщине гораздо болезненнее. Романтика длинной дороги и хорошие заработки этого не компенсируют. Я знал это, но сделал выбор в свою пользу и начал всё заново. Сдал на права дальнобойщика, и началась совсем другая жизнь — вне привычного круга «дом — работа — магазин».
Когда я постарел и крутить руль по двенадцать часов стало тяжело, перешёл на местные линии. Оказалось, тоже не сахар: по десять остановок в день, сам разгружаешь, парковаться негде. Штрафные квитанции полиции и брошенные где попало машины просто бесят. В деньгах я потерял немного, зато выиграл главное — возможность каждый вечер спать в собственной постели.
С появлением нормальных выходных я стал ходить в спортзал, появилось время оглядеться по сторонам. Финансовый базис был создан, неуверенность в будущем исчезла.
Часы работы пролетали незаметно, как облака по небу. Так пролетает и сама жизнь. Но с восьми вечера до восьми утра я снова принадлежал сам себе. Жизнь в стиле solo в зрелом возрасте имеет свои преимущества. Ты понимаешь английский, испанский, немного французский, а иногда нарвёшься и на немцев — десяток фраз на чужом языке ещё никому не помешал. Появились новые увлечения: живопись, тай-чи, поэзия. И новые симпатии в доме.
Много это или мало? Кто знает... Иногда мимолётный взгляд на бегу остаётся в памяти на всю жизнь, и оставшиеся годы ты живёшь под его впечатлением. Это как дар с небес. Сначала каждый находит в новом человеке то, что хочет найти, а остальное остаётся за кадром. Умение жить вместе — это как раз искусство удержать в кадре то, чего тебе не хватает. А лишнего у нас и так избыток, он лишь тяготит.
Можно ли от него избавиться? Наверное, нет. То, что нам не нужно, мы получили ещё в школе, а потом добавили в институте. Главное — нас не учили распознавать любовь и беречь её.
Основное в жизни — не диплом и не работа, а семья. Её распад всегда переносится тяжело, независимо от причин. Это капитуляция перед самим собой, признание ошибок молодости. Можно ли избежать ошибок в зрелые годы? Можно, если не влюблён. Но если нет влюблённости, то и дом превращается во вторую «работу». Нужно ли работать 24 часа в сутки? Нет. Лучше уж снова совершить ошибку с закрытыми глазами.
По вечерам я ходил в спортивный зал «Планета Фитнес» — остался ему верен даже в свои семьдесят пять. А перед сном делал упражнения тай-чи в прибрежном парке «Голова Совы» (Owl's Head Park). Это холм, под которым бежит несмолкаемый поток автомобилей по Белт-Парквей, за ним — залив, мост Верразано и статуя Свободы. Она всегда была перед моими глазами, независимо от того, какая партия правит страной. Водители грузовиков нужны всем — и левым, и правым. Америка держится на наших колёсах.
Однажды вечером я пришёл в парк на свою привычную разминку перед прогулкой к мосту Верразано — это мой ритуал отхода ко сну. Сделал несколько движений и вдруг заметил чужую тень, повторяющую мои жесты. Обернулся — и встретил улыбку, которую уже невозможно забыть.
Её зовут... Впрочем, неважно. Она приехала из Китая и стажировалась в одной из компаний на Манхэттене. Через несколько дней я вспомнил её лицо: оказывается, впервые я мельком увидел её в Даунтауне, на углу Бродвея у магазина Century 21. Я тогда пел с друзьями песню о любви, Сенька перевёл её на английский. Это была известная японская песня группы The Peanuts («У моря, у самого синего моря...»). Собралась толпа, даже полицейские не стали нас гонять, а хлопали вместе со всеми. Она услышала мой голос там, на Бродвее, а я запомнил её лицо. И вот встретил снова — в парке «Голова Совы», такое знакомое и одновременно таинственное.
Через год её виза истекла. Но этот год стал самым счастливым в моей жизни. Мы прожили его вместе в моей квартире. Я рисовал её в нашем парке, на набережной, у моста Верразано, в Баттери-парке.
Я по себе знаю, что такое тоталитарный режим коммунистической партии, поэтому наша встреча изначально была обречена на расставание. Но само прощание не было тяжёлым — оно было светлым. В наш последний вечер я видел свечение луны в её глазах. Это был лучик нашего счастья — короткого, но невероятно яркого.
Что это был за свет? Отблеск уличного фонаря? Искорка из самого сердца? Или с неба скатился волшебный шарик Махикари, осветив её на пару мгновений?
После её отъезда я долго бродил в сумерках по парку. Мне казалось, что место, где мы вместе занимались тай-чи, всё ещё тихонько светится. Я протянул руки и коснулся этого прозрачного облачка — оно сохраняло её тепло. Было безветренно, и вечерний бриз не унёс его ни в кустарник, ни в воды залива.
Может, это лишь мои фантазии? Но зачем жить без фантазий, думая только о хлебе насущном? Мы и так сыты, обуты и одеты, бродим по планете в поисках чего-то важного, летаем на самолётах друг над другом и возвращаемся в исходную точку — к тому же состоянию, которое когда-то подтолкнуло нас в путь.
В старом парке, полном запахов осени, Среди старых дубов, позабыв о годах, Мы шли по тропинке, как по жизненной просеке, С улыбкой на лицах и радостью в глазах.