Фарватер домой. Часть Первая

Исторический роман, военная и семейная сага, мистическая «Одиссея».
-ДОМ БЕЗ ХОЗЯИНА.
.
 Пролог романа

 «Вода помнит»

В ту ночь, когда Полина решила распустить невод, на Волге ещё стоял лёд.

Был конец марта 1956 года. Днём солнце уже пробивало белую корку, и возле свай появлялась чёрная вода, однако ночью мороз возвращался и стягивал трещины тонким прозрачным стеклом. Река шумела подо льдом, будто там, в глубине, шёл поезд, которому не позволяли выйти на поверхность.

Полина сидела в бывшей столовой у длинного стола. До войны за ним помещалось двенадцать человек. Теперь стол принадлежал всем: артельщикам, инспекторам, снабженцам, районным уполномоченным, случайным командированным и людям Турова, которые приходили без приглашения и уходили, когда кончалась водка.

На столе лежал невод.

Днём его вязали четыре женщины. Они работали быстро, переговаривались о детях, ценах и весенней путине. К вечеру оставалось закончить три ряда. Полина похвалила работниц, убрала челноки и заперла дверь.

Теперь она распускала сделанное.

Узел за узлом.

Нить сопротивлялась её пальцам, потому что за день успела принять новую форму. Полина подцепляла узел иглой, ослабляла его ногтем и осторожно вытягивала конец.

Так она делала уже девятнадцать ночей.

Турову было обещано, что, когда невод будет закончен, она даст окончательный ответ. Сам Туров считал это женской слабостью и последним суеверием вдовы. Он не знал, что каждую ночь невод становился короче на три ряда.

Полина не считала себя вдовой.

Но и замужней женщиной она себя давно не чувствовала.

В доме было тихо. В дальней комнате спал Тимофей. Наверху храпел представитель рыбтреста, приехавший оформлять передачу артели. В бывшем кабинете Николая разместили двух инженеров. В гостиной стояли раскладушки людей Турова. Чужие сапоги сохли возле печи, чужие пальто висели на крючках, чужой табак въелся в стены.

Дом всё это терпел.

Иногда Полине казалось, что он терпит только потому, что ждёт вместе с ней.

Она распустила последний узел и услышала стук.

Три удара.

Не в дверь — откуда-то снизу.

Полина замерла.

Сначала она подумала, что лёд ударил в сваи. Весной такое бывало. Течение двигало целые поля, и дом ощущал толчки через землю.

Но стук повторился.

Три ровных удара.

Так Николай стучал в стену из мастерской, когда звал её ужинать.

Полина положила иглу.

В комнате стало холоднее. Пламя керосиновой лампы вытянулось, уменьшилось, а затем наклонилось в сторону окна, хотя рамы были закрыты.

— Не надо, — сказала Полина.

Она не знала, к кому обращается: к дому, реке или к мужу, который одиннадцать лет не мог решить, жив он или мёртв.

За окном лежала белая Волга.

На её середине стоял человек.

Полина увидела его не сразу. Сначала ей показалось, что это обломок навигационного знака. Потом тёмное пятно шевельнулось.

Человек находился далеко от берега, там, где лёд уже почернел и мог разойтись в любую минуту. Он стоял неподвижно. На плече у него лежал длинный предмет — весло или винтовка.

Полина подошла к окну.

Стекло покрылось влагой с внутренней стороны. По нему медленно прошла капля, хотя в комнате было сухо.

Человек повернул голову к дому.

Расстояние было слишком большим, чтобы разглядеть лицо. Но Полина знала, как Николай стоял, перенеся тяжесть на правую ногу. Знала наклон его плеч. Знала привычку чуть опускать голову, будто он слушал далёкий двигатель.

Она открыла форточку.

С реки пришёл холодный воздух. Пламя лампы погасло.

В темноте заговорило радио.

Старый приёмник стоял на полке с осени и не работал. Тимофей снял с него заднюю стенку, вынул перегоревшую лампу и обещал найти новую. Вилка лежала рядом, не включённая в розетку.

Сначала послышался треск. Затем длинный свист, похожий на ветер в корабельной трубе.

Мужской голос произнёс:

— Устье… Устье… Я — «Никто». Ответьте.

Полина не закричала.

Она сделала шаг к полке, но ударилась коленом о стол. Радио снова затрещало.

— Устье, я вас не вижу. Дайте огонь.

Голос был слабым, искажённым расстоянием и помехами. Он мог принадлежать любому человеку.

Но слово «огонь» Николай всегда произносил неправильно — мягко, почти по-волжски, хотя всю жизнь смеялся над собственным выговором.

Полина нащупала спички.

Первая сломалась. Вторая вспыхнула. Она зажгла лампу и подняла её к окну.

На реке никого не было.

Только чёрная полоса воды разрезала лёд от одного берега до другого. В этой воде на мгновение отразилось не жёлтое пламя лампы, а холодный белый луч маяка.

Затем радио умолкло.

Полина долго стояла у окна, держа лампу обеими руками. Невод лежал на столе, распущенный на три ряда. Из его ячеек на пол капала вода.

Утром Тимофей сказал, что мать, вероятно, пролила что-нибудь ночью. Он осмотрел приёмник и показал ей пустое гнездо лампы.

— Он не мог работать.

— Я знаю.

— И на лёд никто не выходил. Там промоина.

— Я знаю.

Тимофей посмотрел на мокрый невод, но ничего больше не спросил.

В полдень пришла Анна Палладьевна Соколова. Она сняла серое пальто, стряхнула с воротника снег и положила на стол архивную папку.

На обложке стояло имя:

ЛАВРОВ НИКОЛАЙ АНДРЕЕВИЧ.

Ниже красным карандашом было написано:

СВЕДЕНИЯ О СМЕРТИ НЕ ПОДТВЕРЖДЕНЫ.

Полина подняла глаза.

Анна Палладьевна смотрела на неё спокойно. В её волосах застряло маленькое серое перо.

— Где он? — спросила Полина.

— Пока не знаю.

— Тогда зачем вы пришли?

Анна посмотрела на окно, за которым подо льдом шумела река.

— Потому что он уже идёт.

И где-то далеко, на острове, которого не было на гражданских картах, Николай Лавров в ту же минуту проснулся возле выключенной радиостанции.

На столе перед ним лежала мокрая рыболовная нить.

Он взял её в руки и почувствовал запах дыма из собственного дома.

Так началось его возвращение.

 Глава первая.Невод

Анна Палладьевна не стала снимать перчаток.

Она сидела за длинным столом, положив ладони по обе стороны архивной папки, точно удерживала её от какого-то самостоятельного движения. Папка была тонкая, выцветшая по краям и перевязанная бечёвкой. На верхнем листе проступило бурое пятно — то ли ржавчина от скрепки, то ли давно засохшая кровь.

Полина поставила перед гостьей чай.

— Сахар?

— Не надо.

— У нас есть.

— Я знаю.

Этот ответ Полине не понравился. Так говорили люди, которые успели осмотреть дом прежде, чем вошли в него.

Анна Палладьевна приехала утренним автобусом из области, а затем добралась до острова на почтовой лодке, хотя навигация ещё не открылась и официально перевозить людей через промоину запрещалось. Лодочник Евсей Матвеевич после войны почти оглох, но, увидев её на берегу, будто услышал приказ: молча спустил старую плоскодонку, разрубил багром молодой лёд и перевёз незнакомку.

Теперь она сидела в доме Лавровых, не объясняя ни своего приезда, ни того, почему в её папке оказалось имя Николая.

Полина разлила чай. Руки у неё не дрожали. Они перестали дрожать ещё в сорок втором, когда в полевой санитарный пункт привезли сразу двадцать семь обожжённых танкистов, а хирург, не спавший трое суток, сел на пол и сказал, что больше не может. Тогда Полина взяла инструменты сама.

Она умела ждать объяснений.

Сверху тяжело прошёл представитель рыбтреста. Скрипнула дверь. Потом раздался кашель — нарочито громкий, напоминающий, что в доме нет разговора, который нельзя было бы услышать.

Анна подняла глаза к потолку.

— У вас много постояльцев.

— У государства жилищные затруднения.

— А у вас?

— У меня государство.

На лице Анны мелькнула улыбка. Не веселье, а признание точного ответа.

Она развязала бечёвку.

Первым лежало заявление Полины, написанное в августе 1945 года.

Прошу сообщить местонахождение моего мужа, капитан-лейтенанта Лаврова Николая Андреевича, 1909 года рождения…

Под ним находились копии последующих запросов: в Наркомат Военно-морского флота, Центральное справочное бюро, управление репатриации, военную прокуратуру, госпитальные архивы, Балтийское пароходство. На некоторых письмах стояли её подписи, на других — короткие ответы:

В списках погибших не значится.

Сведений не имеется.

Выбыл к месту службы.

Место дальнейшего прохождения службы установить не представилось возможным.

Считать пропавшим без вести при выполнении специального задания.

Полина знала каждый лист. Но дальше шли документы, которых она прежде не видела.

Анна положила перед ней фотографию.

Снимок был маленький, с зубчатыми краями. На заснеженном берегу стояли пятеро мужчин в ватниках. Позади них возвышалась решётчатая мачта радиопеленгатора, ещё дальше — белая башня маяка. Люди щурились от снега или солнца. Лица были тёмными, плохо различимыми.

Полина не прикоснулась к фотографии.

— Который?

— Второй справа.

— Это не он.

Анна ничего не сказала.

Полина наклонилась ближе.

Мужчина был худ, почти истощён. Шапка надвинута на лоб, воротник поднят. Правую руку он держал за спиной. Левая лежала на плече у низкорослого человека в круглых очках.

Лицо могло принадлежать Николаю. Но за одиннадцать лет лицо любого мужчины могло стать лицом Николая, если долго смотреть и хотеть этого.

— У него ухо не такое, — сказала Полина.

— Какое?

— Левое. У Коли мочка приросшая.

Анна достала увеличительное стекло.

Полина посмотрела снова. Зерно снимка распалось на серые пятна, но теперь она увидела ухо.

И ещё — отсутствие кончика мизинца на левой руке.

Николай лишился его до войны, когда испытывал лебёдку. Палец затянуло между шестернями. Полина сама зашивала культю на кухонном столе, потому что фельдшер уехал в район.

Она отодвинула фотографию.

— Когда снято?

— На обороте написано: февраль пятьдесят первого.

— Кем?

— Неизвестно.

Полина перевернула карточку.

Карандашная надпись почти стёрлась:

Объект ГС-17. Зимняя смена. 14.II.51.

Ниже другим почерком:

Ларин Н. А., техник.

— Ларин?

— На острове его знали под этой фамилией.

— На каком острове?

— Это как раз один из вопросов.

— Он жив?

Анна помолчала.

— В пятьдесят первом был жив.

Полина поднялась и подошла к окну.

На реке работали двое мужчин. Они проверяли лёд пешнями, готовя путь к артельному складу на противоположном берегу. Один ударял, другой ставил вешку. Их голоса долетали с опозданием, будто сперва уходили вниз по течению, а затем возвращались.

— Пять лет, — сказала Полина. — Вы принесли мне человека, который был жив пять лет назад.

— Я принесла не человека. След.

— Следы нужны охотнику.

— Иногда жене тоже.

— Жена ждёт не следов.

Анна посмотрела на распущенный невод.

— А чего она ждёт?

Полина обернулась.

— Не задавайте вопросов, на которые уже придумали ответ.

Сверху снова прошёл представитель рыбтреста. На этот раз медленнее. Полина взяла со стола деревянный челнок и ударила им по потолку.

Шаги прекратились.

— Продолжайте, — сказала она.

Анна вынула из папки тонкую папиросную бумагу — копию радиограммы.

15.II.51. ГС-17 — СЕВЕР-4. ТЕХНИК ЛАРИН ОБНАРУЖИЛ НЕСООТВЕТСТВИЕ КАРТ ФАКТИЧЕСКОМУ РЕЛЬЕФУ ДНА. ПРОСИТ СВЕРКУ ДОВОЕННЫХ МАТЕРИАЛОВ ЛАВРОВА Н. А.

Полина перечитала дважды.

— Он назвал собственную фамилию?

— Или кто-то назвал её за него.

— Почему вы решили, что этот Ларин — Николай?

Анна извлекла ещё один лист.

Это была схема механизма. Несколько пружин, барабан, спусковой рычаг, направляющая втулка. В нижнем углу стояла подпись:

Н. Ларин.

Однако буква «Л» была начертана тем же движением, каким Николай писал её имя: сначала вертикальный штрих, затем слишком длинная наклонная линия, похожая на мачту с оборванной снастью.

На полях схемы имелась пометка:

Левый фиксатор ослаблять перед прогревом. Иначе линь режет кольцо.

Полина закрыла глаза.

Николай говорил во сне. Не часто, только после тяжёлой работы или болезни. В тридцать девятом, когда они испытывали первый линемёт на замёрзшей Волге, он всю ночь повторял:

«Левый фиксатор, Поля. Не забудь левый».

Утром не помнил ничего.

— Где вы это нашли?

— В архиве одного закрытого института.

— Как попало к вам?

— Неправильно подшили.

— Документы сами неправильно не подшиваются.

— Поэтому я здесь.

В дверь вошёл Тимофей.

Он успел переодеться в рабочую куртку, но волосы ещё были мокрыми после умывания. В свои двадцать три он казался старше Николая на довоенных фотографиях. От отца ему достались широкие скулы и привычка, входя в комнату, сразу смотреть на окна, двери и руки собеседников.

Вчера в мастерской его ударило сорвавшимся тросом. На правой щеке темнела ссадина.

— Это она? — спросил он у матери.

— Кто?

— Женщина из области.

Анна встала.

— Анна Палладьевна Соколова.

— Из прокуратуры?

— Была военным юристом. Теперь занимаюсь пересмотром архивных дел.

— На общественных началах?

— Общество не всегда знает, какие у него есть начала.

Тимофей не улыбнулся. Он увидел фотографию и взял её прежде, чем Полина успела остановить.

Смотрел недолго.

— Не он.

— Почему? — спросила Анна.

— Мать одиннадцать лет видит отца на каждой групповой карточке. В прошлом году узнала его в кинохронике про открытие канала. Человек спиной стоял.

— Я не говорила, что узнала, — сказала Полина.

— А теперь?

Она не ответила.

Тимофей положил снимок на стол.

— Если он был жив в пятьдесят первом, почему не написал?

Вопрос был обращён к Анне, но отвечать пришлось Полине:

— Может, не мог.

— Пленные писали. Заключённые писали. С фронта писали на газетных полях. На бересте писали. Если человек хочет сообщить, что жив, он находит способ.

Анна взяла фотографию и провела пальцем по белой башне маяка.

— Не всегда.

— Что значит «не всегда»?

— Остров ГС-17 относился к закрытой системе гидрографических станций. Персонал оформлялся по номерам. Переписка проходила через режимный отдел. Часть сотрудников была вольнонаёмной, часть — осуждёнными специалистами, часть находилась там без определённого статуса.

— Так

не бывает, — сказал Тимофей.

— Бывает многое, чему не удаётся подобрать правильное название.

— Он был осуждён?

— Приговора я не нашла.

— Арестован?

— Постановления об аресте тоже нет.

— Значит, свободен.

— Свобода, Тимофей Николаевич, не всегда начинается там, где кончается бумага.

Тимофей нахмурился, услышав своё отчество из уст незнакомой женщины.

— Вы меня знаете?

— Я читала ваши заявления.

— Я не подавал заявлений.

— Подавала ваша мать. И подписывала вашим именем два запроса, когда вам ещё не было восемнадцати.

Он посмотрел на Полину. Та отвела глаза.

Сверху распахнулась дверь, и по лестнице спустился Георгий Алексеевич Лобанов, представитель областного рыбтреста. На нём были брюки с подтяжками, нижняя рубашка и форменная фуражка, которую он, видимо, надел для придания остальной одежде официальности.

— Полина Сергеевна, — начал он, — у вас, кажется, посетитель?

— Вам не кажется.

Лобанов увидел папку.

— Из какого ведомства?

— Из того, которое просит граждан одеваться перед участием в разговоре, — сказала Анна.

Лобанов покраснел, но ушёл не сразу. Его взгляд задержался на радиограмме.

— Это артельные документы?

Полина закрыла папку.

— Семейные.

— В доме размещены командированные лица. Следовало бы помнить о режиме сохранности служебных материалов.

— Георгий Алексеевич, — сказала Полина, — если вы сейчас не подниметесь наверх, я вспомню о режиме экономии продуктов и сниму вас с довольствия.

Это подействовало. Лобанов застегнул ворот рубашки и удалился.

Анна дождалась, когда скрипнет верхняя дверь.

— Он приехал ради ликвидации артели?

— Ради укрупнения, — ответила Полина. — Ликвидацией это называется только после подписи.

— А до подписи?

— Государственной необходимостью.

Тимофей подвинул фотографию ближе к окну.

— Допустим, это отец. Что было после пятьдесят первого?

— В пятьдесят третьем станцию подчинили другому управлению. Часть архива уничтожили, часть перевезли. В журнале снабжения фамилия Ларина встречается до сентября пятьдесят пятого.

— Значит, полгода назад он был жив.

— Значит, полгода назад на него выписывали паёк.

— Это одно и то же.

— Нет.

Анна произнесла это спокойно, и от спокойствия её ответ стал страшнее.

Она достала последний документ — копию распоряжения с несколькими печатями.

В связи с пересмотром материалов особого производства пребывание техника Ларина Н. А. на объекте ГС-17 признать не имеющим достаточного правового основания. Обеспечить выезд на материк после окончания зимнего периода.

Дата стояла январская, 1956 года.

— После окончания зимнего периода, — прочёл Тимофей. — Это когда?

— Когда подойдёт судно снабжения.

— Где станция?

— Координаты изъяты.

— Кем?

— Контр-адмиралом Моревым.

На реке треснул лёд.

Звук пришёл такой силы, что задрожали стаканы. Из щели в оконной раме высыпалась сухая замазка. За стеклом медленно разошлась чёрная линия, рассекая белую поверхность Волги.

Анна Палладьевна повернулась к окну.

В этот миг её лицо изменилось. Не испугалось — стало внимательным, как лицо человека, услышавшего своё имя в многоголосой толпе.

На другой стороне реки стояла птица. Крупная, серая. Полина не могла понять, откуда она взялась посреди голого льда. Птица повернула круглую голову почти до самого крыла, посмотрела на дом и бесшумно поднялась.

— Сова, — сказал Тимофей. — Днём.

— Их поднимает ломка льда, — ответила Анна.

— Здесь совы не водятся.

— Значит, летела мимо.

Она собрала документы, но фотографию оставила на столе.

— Мне нужно осмотреть мастерскую.

— Зачем? — спросил Тимофей.

— Николай Андреевич мог спрятать там копии чертежей.

— Отец ушёл на войну в сорок первом. Станция появилась после войны.

— Но Морев ищет что-то именно здесь.

Полина медленно подняла голову.

— Откуда вы знаете?

— Потому что человек из его бывшего управления приезжал на остров трижды. Последний раз — под именем майора Корнева.

Тимофей выругался вполголоса.

— Корнев бывает у Турова.

— Знаю.

— Он говорит, что зан

имается наградным делом отца.

— Дело о представлении Николая Лаврова к награде закрыли в сорок шестом.

— Почему?

Анна посмотрела на Полину, словно предоставляя ей право не услышать ответ.

Полина кивнула.

— Говорите.

— Потому что одновременно с наградным листом в Москву поступило донесение о самовольном оставлении Лавровым места службы, утрате секретных карт и возможном переходе в иностранную зону.

— Кто подписал донесение?

— Савелий Морев.

— А представление к награде?

— Тоже он.

В комнате стало совсем тихо.

Лёд продолжал ломаться, но теперь казалось, что звук шёл не с реки, а из стен дома.

— Так не делают, — сказал Тимофей.

Анна застегнула папку.

— Напротив. Именно так и делают, когда ещё не решили, какая версия человека понадобится впоследствии.

*

Мастерская стояла за домом, ближе к воде.

Крыша просела под снегом. Над дверью сохранилась довоенная вывеска, которую закрасили уже трижды. Сквозь слои краски проступали разные названия:

МАСТЕРСКАЯ ЛАВРОВА

СУДОРЕМОНТНЫЙ УЧАСТОК № 2

АРТЕЛЬ «КРАСНЫЙ ФАРВАТЕР»

Свежую доску с надписью РЫБКОМБИНАТ. ЦЕХ МАЛОГО ФЛОТА ещё не прибили. Она лежала возле стены лицом вниз.

Полина открыла замок.

Внутри пахло железом, стружкой и замёрзшим машинным маслом. Под окнами стояли верстаки. На стенах висели инструменты — каждый в очерченном краской контуре, чтобы сразу было видно пропажу. Николай ввёл этот порядок задолго до войны. После него инструменты несколько раз меняли места, но тени прежнего расположения остались.

Анна остановилась у большого механизма под брезентом.

— Линемёт?

— Первый образец, — сказал Тимофей. — Рабочий.

— Его испытывали?

— В сороковом. Трос перебросило на сто восемьдесят метров.

— На сто семьдесят четыре, — поправила Полина. — Потом ветер отнёс конец ещё на шесть.

Тимофей взглянул на мать. Она редко говорила о довоенной работе отца.

Он снял брезент.

Механизм и в самом деле напоминал лук — только тяжёлый, стальной, поставленный на поворотную станину. Два пружинных плеча были сведены к направляющей. Между ними лежал цилиндрический снаряд с прикреплённым тонким линём. Ржавчина покрыла металл, но не уничтожила его.

Анна обошла станину.

— Двенадцать колец где?

— Какие кольца? — спросил Тимофей.

Полина показала вдоль мастерской.

Под потолком висели металлические направляющие. Они шли от дальней стены к распахивающимся воротам — двенадцать круглых рамок, поставленных на одной высоте. Сквозь них протягивали трос при испытаниях, чтобы проверить точность выстрела.

— Отец говорил, что хороший механизм должен выполнить работу даже в руках испуганного человека, — сказал Тимофей. — Поэтому всё рассчитывал с запасом.

— А плохой?

Полина ответила:

— Плохой требует героя. Николай не любил героев.

— Однако сам им стал, — заметила Анна.

— Нет. Другие решили, что стал. Его не спросили.

Они прошли к задней стене.

Там хранился старый письменный стол. Ящики были опечатаны артельной сургучной печатью. Полина сорвала шнур. В первом лежали накладные, во втором — карандаши, калька и довоенные журналы. Третий не открылся.

— Разбух? — спросила Анна.

Тимофей дёрнул сильнее.

— Заперт изнутри.

— Ящики не запирают изнутри.

Он вынул верхний ящик и посветил фонарём в пустоту. Задняя стенка стола оказалась двойной. Между досками виднелся металлический рычажок.

Полина побледнела.

— Что?

— Я знаю этот замок.

Она опустилась на колени, просунула руку внутрь и надавила на рычаг. Где-то в глубине щёлкнула пружина. Третий ящик выдвинулся сам.

В нём лежала морская карта, завёрнутая в промасленную ткань.

— Она была здесь до войны? — спросил Тимофей.

— Ящик был пустой, когда Николай уезжал. Я проверяла.

Анна надела очки и осторожно развернула карту.

Это была Балтика. Берега Восточной Пруссии, острова, порты, фарватеры. Часть обозначений сделали типографским способом, часть — от руки. На воде стояли красные и чёрные точки, соединённые тонкими линиями.

Минные поля.

В правом нижнем углу Николай написал дату:

12 мая 1945 года.

Полина

коснулась цифр.

— Его не было дома с сорок первого.

— Значит, карту спрятал кто-то другой, — сказал Тимофей.

— Или он вернулся, — ответила Анна.

— Когда?

Она перевернула карту.

На обороте находилась одна фраза:

Поля, если вода принесёт это раньше меня, не верь Мореву. Я назвался Никем, но он знает моё имя.

Ниже вместо подписи был нарисован маленький кораблик.

Так Николай подписывал записки жене, когда они только познакомились.

Полина медленно села на пол.

Не упала — именно села, аккуратно расправив юбку, будто тело само решило, что дальше стоять невозможно.

Тимофей читал надпись снова и снова.

— Кто мог привезти карту?

Анна не ответила.

Снаружи ударил колокол.

Один раз.

Потом второй.

Это был старый судовой колокол, висевший у причала. В него звонили при пожаре, несчастном случае или появлении льдины, угрожающей лодкам. Но сейчас возле причала никого не было.

Третий удар прозвучал глухо, словно язык колокола обернули тканью.

Все трое вышли из мастерской.

На реке поднялся туман.

Он пришёл против ветра — плотной серой стеной, закрыв противоположный берег. В тумане что-то двигалось. Сначала послышался размеренный стук дизеля, затем скрежет льда о железный корпус.

— Навигация закрыта, — сказал Тимофей.

Полина подошла к самому краю причала.

Из белой мглы показался нос небольшого служебного катера. На рубке не было названия, только выцветший номер. Катер шёл медленно, расталкивая молодой лёд. На палубе стоял один человек в длинной шинели.

Когда судно приблизилось, он поднял руку.

Это был майор Корнев.

— Полина Сергеевна! — крикнул он. — Не ожидали?

Она не ответила.

Корнев улыбнулся и посмотрел мимо неё — прямо на Анну Палладьевну.

Его улыбка исчезла.

Катер ударился бортом о причал. Матрос бросил канат. Корнев сошёл на берег, не дожидаясь сходней, и сапогом наступил на тонкую корку льда.

— Анна Палладьевна, — произнёс он. — Вот уж кого не думал здесь встретить.

— А я вас ждала, Борис Фёдорович.

— Меня?

— Не лично. Человека, который придёт за картой.

Корнев перевёл взгляд на мастерскую.

Тимофей встал перед дверью.

— Какой картой?

— Вот и я хотел бы знать.

— Тогда зачем пришли?

Корнев снял перчатку и протянул Полине руку, но она своей не подала.

— Появились новые сведения о Николае Андреевиче.

— Какие?

— Не на морозе же обсуждать.

— Обсудим здесь.

Он вздохнул, изображая терпение.

— Хорошо. Ваш муж, вероятно, жив.

Полина смотрела на него без движения.

— Где?

— На севере. Точнее пока сказать не могу.

— Не можете или не хотите?

— Существуют сведения, которые сохраняют секретность независимо от семейных обстоятельств.

— А существуют семьи, — сказала Полина, — которые сохраняют память независимо от секретности.

Корнев снова взглянул на Анну.

— Вы уже сообщили?

— Только то, что подтверждается документами.

— Документы могут быть поняты неправильно.

— Особенно если их читает не тот человек?

— Особенно если их извлекают из дел без разрешения.

Анна расстегнула пальто. Под ним виднелся строгий тёмный костюм и прокурорский знак.

— Разрешение имеется.

Корнев помолчал.

Из тумана донёсся другой звук — глубокий, протяжный, похожий на корабельный гудок. Но на Волге не было судна, способного дать такой голос. Вода дрогнула у свай.

Корнев повернулся к реке.

Впервые Полина увидела на его лице настоящий страх.

— Что это? — спросил Тимофей.

— Лёд поёт, — ответил Корнев слишком быстро.

— Лёд не поёт в тумане, — сказала Анна.

Майор надел перчатку.

— Савелий Петрович предупреждал, что здесь нехорошее место.

— Адмирал Морев умер в прошлом году, — заметила Анна.

— Я знаю.

— Тогда когда он вас предупреждал?

Корнев посмотрел на неё.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом колокол у причала качнулся сам собой. Его язык ударил о бронзу.

Один раз.

Корнев вздрогнул.

— Нам необходимо осмотреть мастерскую.

— Кому — нам? — спросила Полина.

С катера поднялись ещё двое мужчин. Один нёс кожаный портфель, второй — ломик и плос

когубцы. Оба были в гражданских пальто, но двигались одинаково, как люди, привыкшие выполнять приказ раньше, чем он произнесён.

— Необходимо проверить сохранность материалов, относящихся к государственной тайне, — сказал Корнев.

— Постановление есть? — спросила Анна.

— Будет.

— Тогда и осмотр будет.

Корнев приблизился к ней.

— Вы не понимаете, во что вмешиваетесь.

— Это вы не понимаете, Борис Фёдорович. Времена изменились.

— Время не меняется. Меняются только подписи под приказами.

— И всё же некоторые подписи перестали пугать.

Корнев посмотрел на карту в руках Тимофея.

Только на мгновение. Но этого оказалось достаточно.

Тимофей спрятал её под куртку.

— Отдайте, — сказал Корнев.

— Что?

— То, что вы взяли из мастерской.

— Своё имущество.

— Это не ваше.

— Здесь всё наше.

Корнев усмехнулся:

— Молодой человек, в Советском Союзе почти ничто не бывает просто вашим.

Полина шагнула между ними.

— Дом мой. Мастерская артельная. Сын мой. Карта мужа. А вы пока стоите на нашем причале без бумаги и приглашения.

— Полина Сергеевна, не делайте положение хуже.

— Чьё положение?

Ответить Корнев не успел.

Из тумана вышла волна.

На реке, скованной льдом, волны быть не могло. И всё же вода поднялась широкой чёрной стеной, переломила ледяную корку и ударила в причал. Катер рвануло в сторону. Канат натянулся, вырвал кнехт и хлестнул по палубе.

Один из людей Корнева упал. Второй успел схватиться за рубку.

Майор обернулся.

За катером, в нескольких десятках метров от берега, на миг показался высокий тёмный силуэт — будто человек стоял прямо на воде. В руке он держал длинное трёхзубое багро.

Потом туман сомкнулся.

— Вы видели? — прошептал Тимофей.

— Бакенщик, — сказал Корнев.

— На льду?

— Оптический обман.

Анна Палладьевна смотрела на реку.

— Конечно, — произнесла она. — Обман.

Но сказала это так, словно согласилась не с Корневым, а с кем-то другим, невидимым.

Матросы завели двигатель. Катер дёрнулся, винт перемолол лёд. Корнев понял, что оставаться опасно.

— Я вернусь с постановлением, — сказал он Полине. — До моего приезда ничего не трогайте.

— Поздно, — ответила она.

— Почему?

Полина посмотрела на карту под курткой сына.

— Потому что мы уже начали.

Корнев сел на катер. Машина отступила от причала и исчезла в тумане так быстро, будто вода втянула её.

Через минуту туман рассеялся.

Река снова лежала белая, неподвижная. Никакой открытой воды возле свай не было. Лёд оставался цел.

Только канат, сорванный с катера, лежал на причале мокрой петлёй.

Анна подняла его конец. На просмолённых волокнах застряли зелёные водоросли и крошечная белая раковина.

Такие раковины не водились в Волге.

— Откуда это? — спросил Тимофей.

Анна сняла раковину и положила в карман.

— С большого моря.

— Катер пришёл из района.

— Значит, вода совершила более дальнюю дорогу.

Полина вернулась в мастерскую. Положила карту на верстак и расправила уголки тяжёлыми гайками.

На отмеченных минных полях блестели капли. Они медленно двигались по бумаге, соединяя чёрные точки в единый маршрут: Балтийское побережье, проливы, Чёрное море, Одесса, Каспий, северный остров.

Последняя капля остановилась возле Волги.

Возле Устья.

Тимофей коснулся бумаги. Палец остался сухим.

— Это масло?

— Возможно, — сказала Анна.

— Почему оно движется?

— Стол наклонён.

Тимофей поставил на верстак карандаш. Тот не покатился.

Полина долго смотрела на маршрут.

Потом взяла ножницы и отрезала от невода короткую нить. Один конец привязала к Устью, другой — к точке возле неизвестного северного острова.

— Что ты делаешь? — спросил сын.

— То, что надо было сделать одиннадцать лет назад.

— Поедешь туда?

— Нет. Поедешь ты.

Тимофей отступил.

— Почему я?

— Потому что он твой отец.

— Для меня он человек на фотографии.

— Тогда поезжай и узнай, кто на ней.

— А артель? Туров? Корнев?

Полина подняла глаза на двенадцать колец под потолком.

— Я останусь здесь.

— Одна?

— Я не одна.

Где-то в

доме хлопнула дверь. Потом другая. По мастерской прошёл сквозняк, хотя ворота были закрыты.

Старый линемёт тихо зазвенел.

Не весь механизм — только стальная тетива. Она издала чистый, долгий звук, словно кто-то невидимый провёл по ней пальцем.

Анна Палладьевна прислушалась.

— Спешите, — сказала она.

— Почему? — спросил Тимофей.

— Потому что ваш отец наконец получил разрешение вернуться.

— Разве это плохо?

— Для него — нет.

Она посмотрела в сторону реки, туда, где исчез катер Корнева.

— Для тех, кто одиннадцать лет строил жизнь на его отсутствии, — очень плохо.

*

В тот же день, за тысячи километров от Устья, Николай Лавров поднялся на башню маяка.

Ветер дул с востока, хотя флюгер показывал север. Стрелка компаса дрожала и каждый раз возвращалась не к магнитному полюсу, а на юго-запад — туда, где, если провести линию через леса, болота и сотни станций, лежала Волга.

Николай проверил контакты.

Компас не исправился.

Внизу, возле служебного дома, стояла Калерия Ордынцева. Красный шарф бился у её лица. В руке она держала телеграмму, полученную утром.

Николай спустился.

— Откуда судно? — спросил он.

— Судна не было.

— Телеграмму доставили по радио?

— Да.

— Почему тогда она на бумаге с материковой печатью?

Калерия сложила лист вчетверо.

— Коля…

Она редко называла его так. На станции он был Николаем Алексеевичем Лариным. Для дежурных журналов — техником Л-12. Для режимного отдела — лицом особого учёта. Только в её комнате, когда ветер гасил свет и море ударяло в камни под окном, он иногда снова становился Николаем Андреевичем Лавровым.

— Что там? — спросил он.

— Тебе разрешён выезд.

Он не сразу понял.

— Куда?

— На материк.

— Зачем?

— Ты свободен.

Николай посмотрел на море.

Лёд вокруг острова трескался, образуя длинные чёрные разводья. За одиннадцать лет он научился не верить словам, которые нельзя проверить прибором или рукой. Но свобода не имела ни веса, ни температуры, ни напряжения. Её нельзя было приложить к контактам и увидеть отклонение стрелки.

— Покажи.

Калерия не отдала телеграмму.

— Навигация откроется через месяц.

— Покажи бумагу.

— Ты ещё слаб.

— Я здоров.

— Ночью ты снова включал передатчик.

— Он был выключен.

— Ты говорил в микрофон.

— Что я говорил?

Калерия опустила глаза.

— Звал Устье.

Николай почувствовал во рту вкус крови. Так бывало перед грозой или воспоминанием.

— Кто ответил?

— Никто.

Слово повисло между ними.

На вершине маяка сам собой вспыхнул белый огонь. Был день, электрический рубильник оставался отключённым, дизель не работал.

Луч медленно прошёл над льдом, над морем и остановился на Николае.

Калерия перекрестилась.

Он прежде никогда не видел, чтобы она крестилась.

— Отдай телеграмму, — сказал Николай.

— Если уедешь, тебя снова арестуют.

— Возможно.

— Там тебе не поверят.

— Возможно.

— Жена могла выйти замуж.

Он закрыл глаза.

— Возможно.

— Сын не знает тебя.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Николай посмотрел на свои руки. Они постарели раньше лица. На ладонях были трещины от мороза, ожоги от радиоламп, белые рубцы от тросов. Эти руки умели обезвреживать мины, чинить передатчик, строить плот, останавливать кровь и убивать человека. Они помнили всё, чего сам он хотел не помнить.

— Потому что дом, — сказал Николай, — это место, где человек обязан ответить на вопросы, от которых сумел уйти в других местах.

Калерия долго держала телеграмму.

Потом протянула ему.

На листе было напечатано:

ЛАРИНУ Н. А. ОБЕСПЕЧИТЬ ВЫЕЗД. ПРЕПЯТСТВИЙ НЕ ЧИНИТЬ.

Ниже стояла подпись:

СОКОЛОВА А. П.

А в самом низу, под печатным текстом, проступали слова, написанные водой:

ДАЙТЕ ОГОНЬ.

Николай поднял голову.

Белый луч маяка всё ещё освещал его посреди дня.

Далеко за льдами трижды ударил колокол.

И море, столько лет удерживавшее Николая Лаврова, впервые отступило от берега.