Город на холме. 35

35. Как мы встретились с мадонной Чией. Говорит Альдо Кавальканти

Почти две недели спустя после того, как мы счастливо выбрались из  горящей Чезены, сидели мы как-то с синьором Джованни у костра с некоторыми знакомыми синьорами и их оруженосцами в ожидании обеда. Как только в котелке закипела похлёбка, в проходе между палатками появился Бомболоньо. Он всегда прекрасно улавливал запахи, потому что его гос-подин был скупердяй и придерживался правила, что сытое брюхо – залог нерадения к службе. Однако Бомболоньо прекрасно знал, что  бесплатную еду нужно заслужить, и потому приближался к нам с лицом, изображав-шим сильное потрясение.
-Какие новости? – спросил его один из оруженосцев.
Бомболоньо замахал руками, выхватил у него флягу и приложился к ней, изображая, что так спешил передать нам новость, что совершенно запыхался, а в горле у него пересохло.
-Эй, имей совесть! – закричал владелец фляги, но Бомболоньо только отмахивался рукой, пока совсем её не допил.
-Если бы вы только это слышали! -воскликнул он, вручая пустую флягу хозяину с расширенными глазами.
-Синьор Милана идёт на помощь Чезене с превосходящим наше вой-ском? – спросил кто-то, чтобы он наконец-то разродился новостью.
-При чем тут синьор Милана? -  с раздражением спросил Бомболоньо. – Новость про эту женщину!
-И что она сделала?
Все, конечно, поняли, что речь шла о мадонне Чии, которая уже не-делю сидела в Мурате.
- Она приказала отрубить головы двум видным горожанам, что бы-ли с ней в Мурате! При этом один из них был оставлен ей её мужем для помощи советами. Их головы она приказала перекинуть через стену цитадели в город! – выдохнул Бомболоньо и замолчал, чтобы насладиться произведённым эффектом.
Воцарилась тишина, после чего кто-то сказал:
- Ничего себе!
-А я о чём! – поддержал его Бомболоньо, выхватив у кого-то миску с ложкой и быстро накладывая похлёбку из котелка. – И я вас спрашиваю, как синьор Форли не боится находиться с ней в одной комнате? Как они смогли завести общих детей, и он ещё остался жив? Да я бы даже за стол побоялся с ней сесть, потому что на столе есть ножи! Нет, если я и женюсь, то только на скромной набожной девушке без всяких там выдумок с образованием! Жена должна быть как чистая доска, чтобы можно было воспитать её под себя!
-Смотри, Бомболоньо, чтобы она не шибанула тебя этой доской, если ты навеселе поздно придёшь домой! -  поддел его оруженосец из соседней с нашей палатки  по имени Андреа.
-А ты женишься на грамотейке, которая будет без роздыха писать письма своим любовникам! – не остался в долгу Бомболоньо.
-А за что мадонна Чия приказала отрубить этим двоим головы? – спросил  наш сосед из ближней палатки.
-Да кто её знает! – ответил Бомболоньо, не забывая быстро хлебать похлёбку. -Может, они подали ей не тот совет, и она сочла их предателями. Может, она пугает горожан. А может, она чувствует, что помощь близко и показывает, что сдаваться не собирается.

 17 мая, в среду, наше войско, числом 180 знамён, подошло к стенам Чезены и соединилось с горожанами. Мы смогли пройти внутрь и увидеть, чем закончился пожар. Город превратился в пепелище, где ветер гулял среди обугленных брёвен и поднимал в воздух тучи холодного пепла. Длинные улицы просматривались насквозь от одной городской стены до другой. Синьоры Орделаффи настолько не ставили ни во что ни Бога, ни чёрта, что мадонна приказала спалить даже дом епископа и колокольню. Сохранились лишь улицы с богатыми дворцами из кирпича да каменные церкви.
Цитадель Мурата, куда отступила мадонна со своими сторонниками, была выстроена ещё в стародавние времена и имела, как многие старые укрепления, три выхода: два в город и один наружу. Спалив городские постройки, мадонна расчистила пространство перед внутренними ворота-ми, так что никто не мог незаметно к ним приблизиться. Однако теперь они находились под бдительным наблюдением горожан, лишившихся своего имущества.  С другой стороны, крепость была защищена крутыми скло-нами холма Гарампо. С третьей стороны наша армия начала подтягивать стенобитные машины – манганы и трабукки.
 
Для усиления войск были вызваны капитаны с других позиций. Пока они подтягивались, в городе капитан Альберто Алидози посвятил одного молодого синьора из рода Малатеста в рыцари. Красивое было зрелище. На стол, как положено, подавали зажаренного павлина, которому сохранили его великолепный хвост. Бомболоньо весь изошёл слюной, как ему хотелось попробовать это угощение. Мне тогда тоже хотелось. Позже я попробовал и скажу: так, ничего особенного. Бомболоньо, впрочем, смог и здесь извлечь выгоду: он выпросил на кухне несколько перьев из хвоста павлина и вставил себе в берет.

Когда все, наконец, съехались, кардинал-легат произнёс речь как перед войском, так и перед горожанами. В ней он напомнил, что синьоры Орделаффи – враги Бога и церкви, а потому разорить их гнездо – дело бо-гоугодное. Нам всё это и так было понятно. Горожане Чезены, думаю, оставшись на пепелище, тоже прозрели. Во время пламенной речи кардинала я всё поглядывал в сторону хозяина Бомболоньо, который был скры-тым гибеллином, но на ястребиной физиономии синьора Альбергетти не отражалось ничего выдающегося. Мне было интересно, как он себя поведёт при ближайшем штурме, и как он одновременно может сочувствовать сторонникам императора и находиться в нашем войске. Я давно занялся бы расспросами, если бы не опасался, что брошу тень подозрения и на собственного господина.

Перед цитаделью Муратой высилась старинная Львиная башня. Именно её кардинал-легат наметил для того, чтобы пробить себе вход внутрь крепости. Мадонна Чия приказала перевести туда всех захваченных ею горожан-гвельфов, включая епископа Мирольи, а в город она ве-лела перебросить письмо о том, что все эти люди будут погребены под завалами, если ей продолжат досаждать обстрелами. Уж не знаю почему, но все суровые люди отчего-то рассчитывают, что их противники будут более мягкосердечными и пойдут на уступки, чтобы спасти людей.

Горожане, узнав о содержании письма, отрядили для доставки его кардиналу-легату делегацию из пятисот женщин, которые умоляли его не бить по башне и тем самым спасти их родных. Кардинал Альборнос по-обещал им ещё раз потребовать от Чии сдаться на его милость, а если она откажется, то принять все возможные крайние меры к тому, чтобы осада, наконец, закончилась.

Видя, что кардинал тоже пошёл на принцип, мадонна Чия как-то ночью снарядила своих людей из крепости, чтобы попытаться поджечь ближайшую камнемётную машину. Мы с нашими людьми как раз находились в этом месте и вступили с ними в схватку. Сражались мы отчаянно, однако ночь была тёмная. Часть факелов, горевших в помощь охране, была затоптана во время столкновения, а другая, упав на землю, подожгла траву, но свет этот особенно никому не помог. Машину мы отбили, но противники, под прикрытием темноты, утащили часть наших людей к себе в крепость. Из людей нашего отряда не повезло двоим – мне и синьору Джованни.
Когда мы оказались внутри, а наши противники принесли свет, что-бы разглядеть, кому не повезло оказаться у них в руках, я заметил хозяина Бомболоньо. Остальных пленных я не знал, разве что немного в лицо.
 
Среди тех, кто нас окружал, мой взгляд неожиданно выхватил синьора Гвидо. Встретившись со мной глазами, он показал на нас пальцем и решительно заявил кому-то, вероятно, своему капитану, во всеуслышание, что мы с синьором Джованни – его личные пленники, и он собирается по-лучить с нас выкуп.
Не успел я подумать о том, как поведёт себя хозяин Бомболоньо в этой ситуации, как его куда-то быстро увели два стражника.
Человек, которого я счёл за капитана, велел отвести всех в подземе-лье Львиной башни. Синьор Гвидо попросил, чтобы «его» пленники сидели отдельно, потому что хотел быть уверенным в том, что с нами ничего не случится, и он получит свои деньги. Капитан нахмурился, почесал переносицу и… разрешил.
Нас посадили отдельно, и я порадовался, потому что в соседнем по-мещении всё было забито людьми, которым отказывали во всём, кроме воды. Оттуда доносились вздохи, бредовое бормотание раненых или боль-ных, ссоры и раздражённые возгласы.
В нашей темнице была лавка и земляные полы. Пахло сыростью, мышами и поганым ведром. Через дверь иногда было слышно, как гремела цепь и плескала вода. Стало быть, мы находились где-то в самом ниж-нем этаже, возле цистерны с водой. Не успели мы оглядеться, как нас вывели и повели в угол, где сидели солдаты охраны. Там стоял синьор Гви-до. Он велел солдатам освободить нам стол, а человеку, пришедшему с ним, поставить на него чернильницу и положить бумагу.

-Господа, - сказал он, посмотрев на нас с ледяной холодностью,- я убедительно прошу вас написать своим семействам письма с условиями вашего освобождения. У вас очень крупные неприятности.
-И какова величина выкупа?  - спросил синьор Джованни.
- За ваше освобождение должно быть уплачено…
И тут синьор Гвидо произнёс такую сумму, что я почувствовал настолько сильное потрясение, что у меня отшибло память. Я даже сейчас не могу вспомнить о ней ничего, кроме того, что она была огромной.
Синьор Джованни часто мне говорил, что он лучше умрёт, чем второй раз попадёт в тюрьму, и что он уверен в том, что городской совет платить за него не будет, а свою супругу он сам отягощать не станет. Я ожидал, что он гордо швырнёт чернильницу в физиономию синьору Гвидо, а бумагу порвёт в клочки. Вместо этого синьор Джованни спокойно сел за стол и начал писать. Неужели его так одолело малодушие? Я, как оруженосец, был оскорблён поведением своего господина в самое сердце. Он же справился с заданием так быстро, словно каждый день писал письма о сво-ём выкупе. Синьор Гвидо наклонился над бумагой и остался доволен.

Дальше было предложено писать мне. Я не был уверен, кому писать. Отцу? Он, конечно, распоряжался деньгами, однако я был у него до сих пор не совсем в милости, а если он узнает, что за меня нужно заплатить ещё и какую-то огромную сумму, составлявшую чуть не всё наше состояние… Я почему-то был уверен, что ему могло в воспитательных целях прийти в голову оставить меня в этом месте эдак на полгода. Матушке? Она, конечно, отдала бы для моего спасения всё, что было в доме, включая сам дом, но у неё не было власти над деньгами. Конечно, она могла за ме-ня попросить, но если отец узнает, что я первой написал ей, а не ему, по-следствия делались непредсказуемыми…
И главный вопрос: что писать?
-Синьор Кавальканти, вы отказываетесь писать? – спросил меня си-ньор Гвидо, наклоняясь надо мной.  - Вы не понимаете, что с вами не шу-тят?
-Постойте, - вмешался мой господин, - тут дело может быть в другом. Альдо, почему ты не пишешь?
-Синьор, - сказал я, глядя на него честными глазами, - можно мне посмотреть на ваше письмо в качестве образца? И ещё: на чьё имя писать?
-Пиши на имя обоих родителей.
Я лет сто ничего не писал, а потому, пока дошёл до середины, взмок как будто лез в гору. Дойдя до места с цифрой выкупа, я вопросительно посмотрел на синьора Гвидо. И тут он снова выдал такую цифру, что я за-мер с открытым ртом, в то время как чернила с кончика гусиного пера мерно капали на стол, расползаясь как море неизвестных очертаний.
-А если у моих родственников столько не будет? – спросил я, с тру-дом сглатывая слюну.
-Не хватит денег,  могут отдать башню Монтебьянко.
Башня Монтебьянко стояла на границе наших земель, и там был со-всем маленький гарнизон.
-А зачем вам такая дыра? – спросил я со всей искренностью.
Синьор Гвидо отпрянул, в удивлении подняв брови, а наш господин с раздражением сказал:
-Пиши уже.

Едва я закончил, как синьор Гвидо выхватил лист и ушёл, не оглядываясь, а нас водворили обратно. Я не хотел разговаривать с синьором Джованни, поэтому мы некоторое время сидели молча. Наконец он спросил:
-О чём ты думаешь?
-Синьор, - сказал я, - почему вы написали письмо? Вы же знаете, что у синьоры нет таких денег, и у городского совета их нет тоже. Вы сами говорили, что городские заседатели не заплатили бы, даже если бы деньги были.
-Ты из-за этого дуешься? – пожал плечами синьор Джованни. – Успокойся. Синьор Гвидо не сможет ничего послать из Мураты, пока она находится в осаде. Зато мы можем надеяться остаться в живых и получить лучшее обращение, пока за нас рассчитывают получить деньги.
-Остаться в живых? – спросил я. – Думаете, синьор Гвидо может нас казнить?
-Я опасаюсь не синьора Гвидо, а госпожу, которой он служит. И ещё этого Альбергетти. Я бы не удивился, если бы он уже беседовал с ней.
-Вы думаете, что он шпион гибеллинов?
-Всё может быть. И он назовёт ей имена всех, кого знает, особенно моё. В общем, если у тебя будет надежда спастись, отрекшись от меня, сделай это. Ни к чему мне тащить тебя за собой.
-Синьор, я же сказал: куда вы – туда и я.
-Туда, куда они захотят меня отправить, тебе ещё рано. Давай спать. Чувствует моё сердце, утром мы познакомимся с синьорой.
-И как мы будем спать, если у нас одна лавка? Если только один бу-дет сидеть с краю, а второй в это время спать.
Мы попробовали этот способ, но он оказался неудачным. Тот, кто сидел, упирался спиной в ледяную стену. Тот, кто лежал, должен был либо класть голову на колени другому, либо лежать с неудобно свисающими ногами, так что край лавки немилосердно впивался в лодыжки. Синьор Джованни велел мне спать первым, но я никак не мог улечься, в результате чего он заявил:
-Что ты вертишься, как уж на сковородке? У меня, наверно, уже весь бок и нога в синяках от твоей головы и локтей? Лежи смирно: у меня и так уже ломит колени и поясницу.
- Синьор, попробуйте лечь на это сами.
Наш господин попробовал лечь на спину, согнув в коленях ноги и опершись на меня затылком. Через некоторое время он сел и сказал:
-Подушка из тебя так себе: одни кости.
В конце концов он предложил лечь друг к другу ногами, повернувшись при этом на бок. На самом деле это единственный способ уместиться вдвоём на узкой лавке, но есть опасность получить в глаз пяткой соседа. Кроме того, тот, кто у каменной ледяной стенки, дрожит от холода, а тот, кто с краю, всю ночь лежит в напряжении, опасаясь свалиться на пол. И всё же, это лучше, чем сидеть всю ночь, а утром с трудом вставать с тяжёлой головой и негнущимися суставами.

Как и предвидел синьор Джованни, вскоре за нами пришли. Когда мы вышли из подземелья, то увидели, что небо во дворе уже стало серым. Нас привели в комнату замка, где сидела женщина зрелого возраста и ре-шительного облика, которая тщательно протирала тряпочкой меч и вся, казалось, была погружена в это занятие. Ну, мы сразу поняли, что это и есть мадонна Чия. За её спиной, в неверном свете факелов, были видны ка-кие-то молодые люди, может быть, её сын и племянник. Ближе к нам стоя-ла группа её приближённых, среди которых снова оказался синьор Гвидо.
Некоторое время мы стояли, а мадонна Чия всё так же протирала меч, потом подносила его к свече, стоявшей перед ней на столе, и снова начинала усиленно протирать. Когда находиться в ожидании стало совсем невмоготу, она отложила меч и, подняв голову, спросила синьора Джо-ванни, правда ли он сын синьора Франческо Берарди да Санта-Фьора.
 
Синьор Джованни ответил ей: «Да».
Я усмехнулся: синьор Альбергетти действительно был шпионом, иначе откуда мадонна могла узнать полное имя нашего господина? Чем дальше шёл их разговор, тем больше крепла моя уверенность.

-Как же так случилось, что сын такого героического отца, положив-шего всю свою жизнь ради дела императора, оказался в рядах папского войска? – спросила она и неподвижным взглядом уставилась нашему гос-подину прямо в глаза.
Глаза её казались тёмными и блестящими. Чем дольше ты в них смотрел, тем больше тебя охватывал трепет, однако синьор Джованни был копией своего отца, а тот был человеком одной породы с мадонной, по-этому наш господин и не подумал опустить глаза.
-Должно быть потому, - ответил синьор на её вопрос, - что я не разделяю его взгляды.
-Не разделяешь его взгляды? То есть ты не хочешь служить делу императора? - спросила мадонна Чия.
-Так, как вы это понимаете, не хочу.
-Вот как? – переспросила она. -  Как мы это понимаем? О ком же ты говоришь?
-Я говорю о партии, к которой принадлежал мой отец.
-Тебе не нравятся гибеллины? Чему же плохому они учат? Вот я все-гда учила своих сыновей, что нужно быть благодарным за добро, которое тебе сделали. Можешь ли ты сказать, что я учила их плохому?
-Нет, синьора.
-Хорошо. Когда император извлёк тебя из темницы, где ты провёл год сам знаешь как, а затем назначил тебя синьором города, разве он не сделал тебе добро?
- Сделал, синьора.
-Хорошо. Тогда объясни, как случилось, что ты в ответ на спасение твоей жизни и возвышение ответил тем, что отправился служить в армию его врагов?
-Когда я встретился с императором в городе Бассано, - сказал синьор Джованни, - он велел мне принять власть над Кастель-дель-Пьяно и хранить его как величайшее сокровище, чтобы суметь потом после смерти от-читаться перед Богом за дарованную мне власть. Эти слова запечатлелись в моём сердце, поэтому я поступал так, чтобы обеспечить спокойную жизнь и процветание своему городу.
-То есть ты предал императора по слову самого императора?
-Я выполнил его волю, сохранив в городе мир и достаток. Я верю, что император тоже пожертвовал бы собой, если бы это нужно было для блага его подданных.
-Какие красивые слова могут подбирать люди, когда им нужно оправдать самые низкие из своих поступков! – презрительно усмехнулась мадонна Чия, обернувшись к своим людям.
-Мне не в чем оправдываться, - резко ответил синьор Джованни.-Мои дела говорят за меня. Да, я – в папской армии, благодаря чему мой город не в осаде, не страдает от нашествия наёмников, в нём процветают ремёсла и торговля, а на дорогах спокойно. Ради этого я потерплю ваше презрение.
Это был такой резкий выпад в сторону мадонны Чии, что я и остальные присутствующие онемели. Я ожидал, что нас с господином убьют после этих слов на месте, однако она не рассердилась, а посмотрела на него как на неразумное дитя.
-Стало быть, ты страдалец? – спросила она с опасным сочувствием. -  Ты страдаешь в папской армии ради своего города, Джованни Берарди? Я, стало быть, злодейка, а ты - жертва долга? Ну так дайте синьору Берарди и его оруженосцу пострадать за этот никому не известный Кастель-дель-Пьяно. Поставьте их на стены, и пусть они посмотрят, как кардинал-легат оценит их жертвы.

Нас потащили на стены и поставили между зубцами, предварительно крепко связав руки за спиной. Папская армия как раз начала очередной обстрел Мураты. С высоты стен было видно расположение отрядов нашей армии, деревянные рамы с метательными коромыслами, принадлежавшие стенобитным трабуккам, вокруг которых роились их расчеты. Зрелище это можно было назвать грандиозным, если бы не наше положение на сте-нах. У меня не было иллюзий по поводу того, что капитаны, увидев на сте-нах своих пленных людей, поставленных в качестве мишеней, перестанут стрелять. Самое большее, они пообещают нашим отрядам отомстить за нас, если мы погибнем.
Я вспомнил, что у синьора Джованни всегда кружилась голова на высоте и сказал:
-Синьор, закройте глаза и не смотрите вниз.

Когда начался обстрел, и камни, выпущенные трабукками и манганами, полетели в стены, затемнив небо, я и сам закрыл глаза. Вообще есть в этом зрелище что-то завораживающее, но с их приближением я предпочел не смотреть. Я слышал крики и свист стрел, ощущал, как каменная крошка, отбитая попавшим в стену валуном, обжигает тело. Иногда я открывал глаза и исступленно глядел вверх, в высокое синее небо, но оно было абсолютно безмятежным. Меня то душил гнев, то я вспоминал всех святых. Всё моё тело восставало от мысли, что это может быть уже конец. Один раз я взглянул на синьора Джованни и увидел, что у него какое-то отрешённое лицо.
Поскольку я рассказываю вам всё это, вы поняли, что в тот день в нас не попали, поэтому под вечер нас отвели обратно в темницу. Туда к нам явился синьор Гвидо. Он был в гневе и произнёс целую речь, чтобы объяснить синьору Джованни, что он, начав обличать в лицо мадонну Чию, выставил себя гордецом и дураком, и что теперь, даже при наличии писем о выкупе, он не может поручиться, что мы проживём долго. Наш господин смотрел на него молча, но ничего не ответил.

Когда синьор Гвидо ушёл, я спросил синьора Джованни, о чем он думал, стоя на стене. Он ответил, что когда полетели камни, он подумал: «Вот, значит, как он будет выглядеть, конец моей жизни». Следующая его мысль была о том, что боль от попадания глыбы или падения вниз не мо-жет быть бесконечной, а потому ему нужно собрать все силы, чтобы вы-глядеть достойно. Дальше его посетила мысль о том, что мир наш похож на закрытую шкатулку, в которой душа человека заперта в теле, как в темнице. И вот сейчас душа, скинув тело, как оболочку, вырвется на сво-боду, покинет пределы этого мира и станет беседовать с Богом. И от этой мысли его вдруг охватил восторг…
Я тогда не понял, о чем он мне говорил. А теперь скажу. Думаю, что когда люди совершают подвиг, или нечто, превышающее силы обычного человека, они чувствуют что-то подобное. Иначе как объяснить, что они пренебрегают безопасностью, выгодой и самой своей жизнью?

Я спросил синьора Джованни, как он думает, может ли мадонна Чия оставить нас в покое. Он ответил, что сомневается, однако на следующий день за нами не пришли, зато мы слышали удары о городскую стену. Один раз камень, посланный трабуккой, угодил в башню, где мы сидели. На головы нам посыпался всякий мусор. Синьор Джованни поднял голову и что-то так долго рассматривал в потолке, что я спросил его, что он делает. На это он ответил, что думает, сколько этажей свалится на нас, если Львиная башня рухнет. В этот момент раздался глухой удар и гул, сопро-вождавшийся звуком осыпи. Тогда мы не знали, что Львиная башня ча-стично обвалилась.
-Синьор, - спросил я, - как вы думаете, почему мадонна Чия не послала за нами? Неужели она нас пожалела?
-Думаю, ей просто не до нас, - ответил он.
Ещё день спустя еду нам не принесли, и мы гадали, точно ли мадонне Чии не до нас, или она приказала уморить нас голодом. Гул от внешних ударов по стенам не прекращался.

Ночью я услышал странный шум, но не сразу определил, откуда он исходит. Спали мы по-прежнему ногами друг к другу, потому что ничего лучше с единственной лавкой в нашей темнице не придумали.
-Синьор, - шепнул я, постучав пальцами по ноге синьора Джованни, которая находилась прямо перед моим носом.
-Чего тебе? – пробурчал синьор Джованни, не открывая глаз.
-Вы говорили, что мы на нижнем этаже башни, но вы ошиблись.
-Почему это?
-Мне кажется, внизу кто-то есть.
-Это крысы. Спи уже.
-Мне кажется, они производят слишком много шума.
-Это они роют нору. Главное, чтобы она вела не к нам.
-Мне кажется, там у них какой-то пустотный отзвук. Я думаю, там коридор. И большой.
-Альдо, здесь неподалёку цистерна с водой. Она всегда на самом нижнем этаже. Уймись уже. Я сейчас встану и докажу, что здесь ничего нет, а ты от меня отстанешь до утра.
В нашей темнице под потолком от постоянных ударов образовалась какая-то отдушина, и в неё немного проникал лунный свет, в котором я слабо различал фигуру нашего господина. Синьор Джованни встал со стоном, вышел на середину темницы и несколько раз топнул ногой.
-Видишь, - сказал он, - нет никаких отзвуков и шума. Уймись…
И исчез…

Не веря глазам своим, я вскочил с лавки, добежал до середины тем-ницы и увидел провал в полу. Не желая сидеть в заключении в одиночку, я, не задумываясь лёг на пол, сунул голову в дыру и, не успев произнести имени господина, почувствовал, как кто-то тащит меня вниз, и я падаю.
Некоторое время спустя я понял, что мы с синьором сидим на куче хвороста и пялимся на нескольких человек с факелами, а они пялятся на нас. Это были сапёры из нашей армии. Чтобы они нас как-нибудь ненароком от волнения не убили, я бросился ближайшему на шею с воплем:
-Освободители вы наши!
-Эй, вы кто? - воскликнул он, пытаясь отцепить меня от себя.
Теперь, когда они нас не опасались, можно было спокойно поговорить. Оказалось, что в то время, как трабукки и манганы изводили защитников Мураты днём, ночами наши сапёры подводили подземные ходы под стены. Они укрепляли их деревянными опорами, а затем заполняли хворо-стом. Оставалось доставить серу и смолу. Поджечь подземные ходы пла-нировалось в ближайшие дни. Когда опоры бы прогорели, стены, которые опирались бы только на пустоту, должны были обвалиться.
 
Хотя работа сапёров сделалась очевидной раньше срока, нам с синьором Джованни страшно повезло. Если бы подземный ход не сделали по-выше, а пол в нашей темнице не оказался бы слишком тонким, мы бы, как только башня стала рушиться, как раз провалились бы в самое пекло и были придавлены сверху камнями. Мы, как смогли, утешили сапёров, ска-зав, что если в нашу темницу никто не заходил целые сутки, так, может быть, не зайдут и ещё несколько дней, после чего они проводили нас в ла-герь.
Радости наших людей, считавших уже нас погибшими, не было предела.  Я пережил немалый триумф, пересказывая им наши приключения в плену. Синьор Джованни, напротив,  сразу взялся за дела и сел писать письмо синьоре о том, чтобы она никому не платила за него никакие деньги на тот случай, если синьор Гвидо уже успел отправить письмо с требованием выкупа.
Как-то вечером, когда синьор Джованни покончил с делами, а я, устав рассказывать, спровадил последних слушателей, мы стояли с ним возле палатки и смотрели на луну.
-О чем думаешь? – спросил наш господин.
-Абсолютно ясно, что мадонне Чии о вас рассказал синьор Альбергетти. Но скажите мне, кто рассказал синьору Гвидо о том, что у нас есть замок Монтебьянко?
-А что там есть рядом с этим Монтебьянко?
-Да ничего.
-Подумай хорошенько.
-Ничего. Только соседи наши, Бурателли.