Не обижайся

Я приведу пример на девочках, но к мальчикам это относится не меньше, даже больше: мальчики больше скрывают чувства и меньше копаются в себе. Каждый взрослый мальчик — кладбище чувств и эмоций, которые душат и отнимают жизнь.

Две девочки лепили куличики. Мальчики играли в догонялки, и один, убегая от преследования, растолкал девчонок, и они рассыпали свои куличики по земле. Конечно, обе испугались, возмутились и расстроились.

Вот только одна девочка ахнула и послала мальчику в спину двадцать два проклятья: и куличи насмарку, и кукол кормить нечем, и за дурака этого волнуйся теперь — бегает, башку загнувши, того и гляди, покалечится... Да и за себя волнительно — ладно, куличики, а если б он и её уронил?... Она выдыхает, смотрит, как мальчишки хохочут, играя, и улыбается. Всё обошлось. А куличики лепить весело, и она налепит ещё.

А вот вторая девочка застыла в ужасе. Она смотрела на рассыпанные по земле куличики — столько стараний зря, столько сил... Смотрела на смеющихся мальчишек — испортили её труды и радуются! А подружка сидит, овца безвольная, и лепит куличи заново, как ни в чём не бывало... Конечно, она и не испугалась даже, ей всё равно!

Девочка осматривается по сторонам, и видит, что жизнь вокруг продолжается, словно ничего и не было. Конечно, им-то что... И девочка плачет. Её плач не приносит облегчения, он призван привлечь внимание, и её замечают: суетятся, задают вопросы, но, выяснив причину огорчения, смеются — ничего же страшного не произошло! Подумаешь, куличики... Песок не кончился, иди, лепи, с подружкой рядом. Руки, ноги целы — всё хорошо! И девочку душит обида: все вокруг обесценивают тот ужас, который она пережила только что. Она потеряла вложенные силы, едва не покалечилась, а виноват этот мальчик, который хохочет, будто издеваясь! Девочка плачет ещё сильнее, объясняя, как это важно для неё — какой опасной была эта случайность, как сильно виноват её обидчик — он должен это понять! Он должен испытать такой же страх, как она! Он должен быть наказан.

Но, чем больше страдает девочка, тем больше недоумевают окружающие: не случилось же ничего... А надо, чтобы случилось?! Надо, чтобы её мозги лежали тут, рядом с куличиками?! Все выгораживают этого негодного мальчишку, даже та подружка, которая тоже была здесь!...

А ведь эта девочка, действительно, пострадала больше всех. Первая рассыпала куличики, мальчик испытал мимолётный испуг, а она, реально, оказалась на миг на грани жизни и смерти. Её ужас не был поддельным, и увещевания, что "ничего же не случилось" действительно обесценивают её огромную боль.

Вот только причинил ей эту боль не мальчик, которого она избрала виновным, не подружка, чья психика здорова, и реакция соответствует ущербу, не куличики, в которые вложен столь бесценный, на взгляд пострадавший, труд, а она сама — её собственный страх.

Мальчик, безнаказанно толкнувший её, всего лишь триггер, заставивший боль проснуться, но живёт в ней эта боль всегда. Она появилась однажды, тонким острым испугом, и теперь магнитит всё новые и новые доказательства своего существования. Откуда она взялась? Кто-то пренебрегает безопасностью девочки. Незаметно, но постоянно. Что-то, вроде:

"Делись — жадничать нехорошо!"
Или:
"Что это у тебя там? Что значит, секрет?! Ну-ка дай сюда, быстро!"
Или:
"Ой, вы представляете — она подол юбки в колготки заправила, и бежит, такая, "красивая"!... И все на неё смотрят! Все хохочут! Понятно же, откуда она бежит, с юбкой в колготках! А она ещё такая, глазки строит, улыбается... Думает, ей всё внимание... А всё внимание — на юбке! Посмешище! Ой, все ржут, кому не расскажу... "

Кто-то постоянно показывает девочке, что она не в безопасности: кругом обман, насмешки, сила и власть, а она — никакая. Никто. И звать Никак. И ничего тут не зависит от её присутствия, желания, или отказа. Её "нет" ничего не значит. Если кто-то что-то хочет забрать у неё, заберёт. Если кто-то её высмеет, все будут смеяться. Будет дразнить — задразнит, как бы она не просила не делать этого.

Её страх — беззащитность.

Её боль — покинутость: никто за неё не заступится. Её обидчики властны и оправданы, а чувства обесценены.

"Да какие там чувства, она ещё соплячка совсем!"

"А кого в детстве слушают? Все так выросли, и ничего."

"Больно обидчивая. Ранимая. Фу ты, ну ты... Фря какая."

"Ну давай, давай... И что ты сделаешь?"

"Да никому ты не нужна, со своими секретами!"

"Ой, иди, пожалуйста, жалуйся — всем по фигу!"

"Поплачь, эка невидаль. Рёва-корова."

"Дети сами разберутся, не стоит обращать внимания."

"Все дети такие — страдают из-за ерунды. Перебесится."

Эта боль будет расти. Будет годами магнитить подтверждения своего существования, доказывая девочке, что мир насмешлив и зол, а девочка никак не может повлиять на его презрительность и несправедливость. Она растёт идеальной испуганной жертвой. Достаточно извиниться перед ней, и она сама оправдает любые, самые отвратительные поступки извинившихся. Можно спокойно газлайтить её — она уже привыкла к внушению, что реагирует слишком остро, что она слишком обидчивая и ранимая. Можно один раз подарить ей сковородку, и говорить гадости на завтрак, обед и ужин, целый год, затыкая рот упрёками в неблагодарности. Можно принимать за неё любые решения — она подчинится. Даже, если против, даже, если плачет — это неважно. Её слёзы никогда не приносили результата. Она будет просить не делать так больше, но можно извиниться, и сделать снова.

И всё будет изо дня в день подтверждать, что её страх обоснован, а боль реальна: этот мир имеет власть над ней, а она бессильна. Ей нужен кто-то могущественный, но милосердный. Однако, милосердие присуще действительно сильным и самодостаточным, а они остаются равнодушными, в отношении девочки, таково свойство психики: слабые тянутся к сильным, не наоборот. Долгосрочный контакт девочки с сильными людьми возможен только в том случае, если она сама проявит силу: возьмёт на себя ответственность за свои эмоции и поступки, проявит решительность... По факту же, она растёт и взрослеет в окружении таких, как она — жалостливых и беспомощных, с одной стороны, и властных, трусливых — с другой. Не имея примера сильного и милосердного в своём окружении, она принимает за силу властность и агрессию, прислуживая ревнивцам и хамам, рассчитывая на их защиту, но они не способны защищать. Они самоутверждаются на безвольной пастве своих жертв.

В подобном обществе девочке чрезвычайно сложно научиться разделять "меня обидели" и "я обиделась". Если её обидели целенаправленно, необходимо выйти из подобных отношений. Если же никто не имел злого умысла, и ущерб невелик, то обиду, вероятно, диктует ей боль, живущая внутри.

Обида — защитная реакция. Это душевная боль.

Когда девочка ударяется мизинчиком о тумбочку, она чувствует острую боль, и не может объективно оценить тяжесть травмы. Острая боль быстро проходит, и ушиб забывается легко и бесследно. Если же болезненность сохраняется в течение длительного времени — это уже повод встревожится. Если к ней добавляются новые симптомы, типа посинения, отёка, потери подвижности всей стопы — повод говорить о серьёзной травме, не о простом ушибе.

Резкое слово, глупая шутка, отказ — вызывают острую душевную боль. Первая девочка здорова, её боль проходит быстро и бесследно, а вот вторая уже глубоко ранена, и её ушиб вызывает боль, которая не стихает — она растёт. Проявляются синева и отёчность, в виде всеобщего, слишком заметного, беззаботного веселья, растущей обиды, чувства беззащитности и брошенности. Девочка ясно видит несправедливость и безнаказанное зло, ощущает своё бессилие и уничижение, и само своё существование оценивает, как никчёмную ошибку этой жизни... Это уже явный перелом, и он не лечится беззаботным "Да, ладно, не обижайся!"

Глупо говорить "не обижайся".

Здоровая психика и сама не обидится, как только оценит нанесённый ущерб. При больших потерях, она потребует возмещения, и получит его, раз основания есть, а при небольших потерях она легко отпустит досадные чувства. Если её обижают одни и те же люди, она сделает свои выводы: извинения без изменений — это банальная манипуляция. Человек, обижающий, не смотря на объяснения, почему так делать не надо, извиняющийся, но поступаюший так снова и снова, подобен гвоздю, торчащему на уровне бедра — чуть зазеваешься, и травма обеспечена. Его необходимо или вырвать, или забить, то есть, удалить, так или иначе. Ради собственной безопасности, вычеркнуть и забыть. И никаких обид. А если ситуация случайная, то условный мальчик, конечно, важнее условных куличиков, которые и ценны-то только за процесс изготовления, так что,  обида не цепляет вовсе.

А в случае триггера, не обижаться невозможно: случайность не различима со злом, причинённым целенаправленно. Травма, независимо от реально причинённого ущерба, пробуждает страх, накопленный за годы, и угроза повисает над головой девочки — угроза уничтожения её, как личности, как человека, как живого существа. Её обида горит красным семафором, сигналя, что опасную ситуацию надо срочно решить, но девочка уже уверена, что сама ни на что не влияет, а потому не принимает адекватных решений, а ищет виноватых и ответственных — тех, кто её защитит. Однако, защитники очень редки в её окружении, потому что не видят оснований для заступничества: девочка всё преувеличивает и драматизирует, ведёт себя глупо и "неправильно". Соответственно, обида растёт, не находя выхода, накапливаясь, и вместо спасения девочки, топит её, уже без повода, без какой-либо спорной ситуации. Она испытывает разрушительные чувства постоянно, недоверие к миру граничит с паранойей, а вокруг одни насмешники и обманщики.

Почему она придаёт такое большое значение себе и своим усилиям? Прибить готова за сраные куличики, а ведь это, всего лишь, песок. Серьёзно.

Однако, надо вспомнить, что значимость человека — потребность базовая, прописанная в конституции. Не надо ей пренебрегать. Мы все имеем определённые социальные ожидания, никто не рассчитывает, выходя на улицу, получить внезапную порцию оскорблений, или удар в лицо — это порицается обществом и преследуется по закону. И каждый человек чувствует себя в безопасности, находясь в цивилизованном обществе. А эта девочка — нет. Её хроническая боль искажает её восприятие, плюс, кто-то уже подменил в её мышлении границы нормальности. Она испытывает реальный страх получить удар, ментальный или физический, каждую минуту, даже находясь в филармонии, на концерте. И никто не понимает серьёзности положения. Никто не признаёт, что ей есть, чего бояться, при том, что жизнь регулярно доказывает обратное.

Никто не признаёт значимость самой девочки, и силу боли, которую она испытывает — их нужно доказать. Именно поэтому она так цепляется за каждую мелочь — доказывает, с пеной у рта, что имеет право быть услышанной, и что её тревога не беспочвенна. Проблема в том, что доказывает она это всем подряд, а надо бы себе. Пока она сама не начнёт стоять за себя, пока не почувствует себя настоящей — живой, достойной нормального общения, она так и будет ждать милосердного заступника, отдавая себя и свою жизнь в чужие, часто недобросовестные, руки. Потому что добросовестным она не нужна, они собой заняты, а вот хищный интерес, как истинная жертва, девочка привлекает по законам природы.

Можно ли выйти из этого состояния? Да, конечно. Но для этого, в первую очередь, придётся признать, что в это состояние девочку загнали люди, которых она считала в своей жизни главными, самыми близкими, она доверяла им, а они о её доверие вытерли ноги... Это признание вызовет такую волну обиды, что не каждое сердце выдержит. Это долгий путь, но он стоит того. Тяжело жить, превращая каждый ушиб в трагедию, не вылезая из "гипсов" и "лангет", хотя и тумбочки-то никакой не было — один воздушный шарик, который даже не пострадал [сволочь]... Жалко тратить моральные силы на утверждения, что тумбочка тут, между прочим, могла бы и быть, и просто повезло, что обошлось, и чей это шарик, безответственно брошенный на самой дороге [стрелять таких надо]... Это ментальный перелом, вывих "сердечной мышцы", переживающей все эмоции, и жить с такой травмой невыносимо.

Эту боль нельзя выплакать в подушку и пережить в четырёх стенах. Её нельзя переждать, надеясь, что время лечит. Её нужно вынести к людям, обсудить и услышать, разобраться в своих чувствах и мыслях, и взять на себя ответственность за свою жизнь. Научиться отделять горький опыт от опыта нового, вспомнить, когда всё началось, и не разрешать прошлому лишать себя настоящего.

Ведь, кто знает, может, условное столкновение у песочницы — счастливая случайность, нечаянное знакомство на всю жизнь, если не превращать его в трагедию. Может быть, есть чему поучиться у "безвольной" подружки. Может, жизнь гораздо лучше, чем девочка привыкла думать.

Отсутствие страданий — навык, а не везение, и кто-то приучен к нему с самого детства, потому что его не игнорировали, им не пренебрегали. А кому-то приходится осваивать счастье по ходу пьесы. Кто-то счастлив, сумев встать на ноги после аварии, а кто-то попу отлежал в мягкой постели, и готов заплакать от несправедливости судьбы. И это не "сам виноват" или "тюфяк по жизни" — это наследство, полученное от значимых людей. От него можно отказаться. Признать. Проанализировать. И отказаться, поняв, что тебе это не нужно. Само не пройдёт: полетят требования — из налоговой, например, или от каких-нибудь коллекторов, абьюзеров, властолюбцев... Не твоё? А у них другая информация... Чтобы отказаться, нужно признать. Столкнуться с ситуацией лицом к лицу, разобраться в этой волоките, потратить время... Чтобы жить свою жизнь, собственную, без лишних обременений.    *