Панкс нот Дэд?

Наши вечера не могли сравниться с вечерами любого обычного, погрязшего в бытовухе человека. Мы НЕ МОГЛИ жить по канону, по тупым стандартам, которые общество вечно нам навязывало. Мы делали то, что хотели: наша жизнь протекала в пьяных тусовках, громкой музыке, в ночах без сна и бесконечном драйве. Мы ненавидели полицию, ненавидели богачей и понторезов, да и вообще всех, кто хоть как-то пытался взять над нами власть. Нас было всего четверо: Кривой шип, Баллон, Кабан и я – Листоверть. (Такое погоняло мне дали за то, что я очень любил все акции, связанные с написанием чего-либо: рисовал текстовые граффити, пытался печатать зины*, клеил листовки на столбы и всякое прочее. Да и вообще я довольно неплохо умел писать почти любые тексты). Кабан первым это заметил, и конечно же, стал надо мной стебаться:
– Больно уж ты грамотный для панка, друг, ха-ха-ха! 
Все остальные, конечно, угарали и соглашались. Но я нашел гениальное оправдание этому и каждый раз, гордо поднимая голову, отвечал:
– А когда мы группу мутить будем, кто тексты крутые напишет, а?
– Ну это да… – Соглашались все разом.
Хоть нас, трушных панков, на районе было всего четыре (всех остальных мы считали позерами и говнарями*), мы старались быть максимально свободными и независимыми и как можно больше продвигать свои идеи в массы.
  Сегодняшний вечер проходил офигительно: мы успели сгонять на гиг нашей любимой группы «Слоновая кость», а затем решили пойти в бар «Гараж», куда довольно часто гоняли, если после гигоса еще оставались силы. Мы шли по ночному, светящемуся городу: я – в рваных джинсах, с зеленым ирокезом и с кучей значков черепов и анархии на косухе. Рядом – Кабан в розовом пиджаке и с огромной собачьей цепью, перекинутой через голову. Сзади, как обычно отставая от всех, плелся пухлый Баллон с разноцветными шипами свободы*. Впереди всех шел Кривой шип. Так мы его называли потому что шипы у него располагались АБСОЛЮТНО везде: вся его косуха была в шипах, за исключением места, где красовалась нашивка «The Exploited»*, на берцах виднелись три шипа, и обе руки его были в острых шипованных браслетах.
Вот такие вот, непонятные всему миру, мы шли и мололи всякую чушь:
– Не-не, я все-таки обычных аскеров* так себе, недолюбливаю, – бурчал своим баритоном Кривой шип. – Если, конечно, на гитаре в переходе играет – это да, круто. А за просто так бабло просить…
– Во-во! – Подхватил Баллон, – это уже не трушность, а бомжевание.
Но тут вмешался Кабан:
– Да ты че, это ж даже лучше – деньги получать, это самое, совсем не затрачиваясь и не работая. А играть на гитаре в переходе – уже работа.
Кривой шип и Баллон задумались. Но тут я решил вкинуть свои пару слов:
– Да как будто неважно – аскать, работая, или аскать, не работая. Главное – на государство не трудиться, как будто. Вот тебе и трушность, верность идеологии и принципа…
– Ха-ха, – перебил меня Кабан. – Ну, Листоверть, ну грамотей!
И все засмеялись вслед за ним.
Тем временем, мы уже подходили к бару. Перед входом, под светящейся красной вывеской «Гараж», как обычно толпилась куча народу. Бар был очень свободных нравов, оттого и тусовка обычно собиралась самая что ни на есть неформальная: эмо с розовыми челками и в узких джинсах, готы, бледные, как смерть и одетые во все черное, металлисты, обтыканные со всех сторон железом и обвешанные блестящими цепями, которые звенели при каждом их движении; простые неформалы с длинными волосами, ну и… конечно же, тупые позеры, как без них.
В этом баре мы были единственными панками, и у нас было принято заходить резко, нагло, без аккуратничаний. Мы как обычно дождались хриплого выкрика Кабана:
– Это самое, ну что, врываемся, парни?
И через секунду мы уже летели в железную дверь, игнорируя бедного охранника Митю, который как всегда не успел нас остановить для проверки документов.
Бу-ум! Нога Кабана с грохотом ударила по железной двери, и мы всей гурьбой ввалились в бар.
– Па-анки… – проревел Кривой Шип.
– ХО-О-ОЙ! – Ответили мы все разом.
Зал тут же притих, взглянул на нас, вновь прибывших, но буквально через несколько секунд все обратно переключились и продолжили заниматься своими делами. Сцена пока что была пустой, поэтому некоторые танцевали под фоновый рок, а некоторые просто сидели за столиками и общались, шутили, кричали.
Я первым делом подошел к барной стойке и пожал руку бармену:
– Здаров, Федь, дай-ка ерша.
Федя привычным движением головы откинул свою крашеную в белый цвет челку и одобрительно кивнул.
– Не огорчаешь, Листовертик. Ерш – это по-нашему, по-панковски, –  сказал он, мешая водку с пивом и наливая это все в граненый стакан. – Семнадцать с тебя.
– Да какой хоть ты панк, – поугарал над ним я, доставая из кармана рубли и считая их, – с такой-то модненькой челочкой.
– Нет, ну зачетная же, скажи.
– Это базару ноль, цвет и правда зачетный.
На самом деле, я ему даже завидовал: у меня никогда не получалось доводить свои волосы до такого идеально чистого цвета. Даже сейчас, цвет моего ирокеза, который я пытался сделать кислотно-зеленым, на вид был больше похож на цвет каких-то речных водорослей.
В зале перестал играть рок, и зазвучала какая-то попсовая тухлятина. Я cнова обратился к Феде:
– Слух, а когда черти подгонят? Давно же уже должны были.
– Да хер его знает. Но мне минут двадцать назад звонил их главарь, говорил, что задерживаются.
– А-а…
Тут меня кто-то крепко толкнул в плечо. Я обернулся: на меня смотрел покачивающийся Кривой шип и протягивал сигарету. Я взял ее и закурил из его рук. Потом к нам подтянулись и недостающие экземпляры – Кабан и Баллон. Все закурили.
– Эй, бармен! – Крикнул Кабан. – Когда уже музло нормальное будет?
– Во-во, – подхватил Баллон.
– Да эт не от меня зависит, брателла.
– А от кого ж?
– Вон диджей сидит. – И Федя указал на сидящего в другом конце зала парня. Я понял, что нужно как-то посодействовать, мне не очень нравилось, как Кабан накинулся на Федю. Он, хоть и бармен, но все-таки мой друг.
– Тихо-тихо, – сказал я Кабану, – Щас уже черти будут, они просто задерживаются.
Кабан кивнул и двинулся в сторону диджея. Мы все пошли за ним, прямо через центр, аккуратно расталкивая танцующих. Наконец мы оказались у диджейского стола. Он представлял собой огромную коричневую махину, больше похожую на верстак, чем на стол. На нем стояло несколько проигрывателей и один микшер, на котором большими, ровными буквами красовалась надпись «PIONER». За этим столом сидел парень в очках, с очень длинными распущенными волосами и в гавайской рубашке. Кабан обратился к нему:
– Слушай, включи по-братски че-нибудь типа…
– Exploited! – Радостно подхватил его Кривой Шип.
– Момент, – Парень выдвинул ящик, выложил на стол груду дисков и стал долго их перебирать в поисках подходящего. Мы молча смотрели, пытаясь успеть прочитать хотя бы одно название группы из сотни, которые появлялись в руках у диджея, а затем улетали в стопку других дисков с другими надписями. Наконец нужное нашлось. Диджей гордо кивнул и достал из яркого чехольчика диск Exploited. На нем изображались два белых черепа с ирокезами, языки которых переплетались друг с другом, и снизу было написано красными буквами «Fuck The System» О, да, это оно! Мы радостно переглянулись, хором крикнули спасибо и полетели в самый центр зала, слыша и ощущая первый, сумасшедший трек настоящего стрит-панка. Мы первые начали слэмиться, резко толкая друг друга в плечи. Мы орали текст песни и бегали по кругу, подпрыгивая и катаясь по полу. Нам было по-настоящему хорошо и весело даже без этой поганой задерживающейся уже на сорок минут группы. Постепенно к нам в слэм стали добавляться и другие люди: голый волосатый мужик в татуировках, за ним несколько других личностей похожего вида, а потом стали появляться и малолетки. Все кружились, слэмились, и в последний припев мы все вместе выстроились в линию, схватили друг друга за плечи и стали одновременно махать ногами в такт музыке.
Но и это все быстро закончилось: зал был не готов отрываться по-полной без играющей группы. В этом ожидании я уже начинал скучать, да и мои товарищи, как я почувствовал, тоже. Поэтому мы решили выпить еще по бокальчику. А потом я решил, что хочу еще, но выпил уже без товарищей.. А потом еще… За этот вечер внутри меня оказалось два ерша и два пива. Зал начал медленно расплываться у меня перед глазами. Духота обвевала со всех сторон и заставляла быстрее уставать. Мне захотелось лечь или хотя бы сесть и облокотиться обо что-нибудь. На глаза мне попался никем не занятый уголок. Я тут же оказался у него, удобно уселся, обхватив колени руками и облокотился о стык, соединяющий две стены. А здесь было довольно уютно: слева от меня стена была практически идеально чистой, разве что на ней виднелось несколько наклеек с Nirvana и AC/DC, а стена справа была вся исписана граффити; от всяких черкулек и коротких фломастерных надписей до больших, объемных букв, которые даже я, кстати, не мог различить, (хотя я разбираюсь в стрит-арте).
Хмель тем временем совсем одолел меня: стало теплее на душе и хотелось беспричинно растекаться в улыбке. Я закурил еще одну сигарету и выдыхал дым, наблюдая, как он медленно растворяется в темном пространстве зала. Но тут я услышал, как дверь бара громко хлопнула с таким резким звуком, будто ее лягнули ногой. «Черти что ли? Наконец-то!» – Мелькнуло у меня в голове, но я тут же понял, что это не они, потому что зашедших никто не поприветствовал. Наоборот, зал стал быстро замолкать, а через несколько секунд музыка резко оборвалась, и над нами повисла чуть ли не гробовая тишина. Я пригляделся… Никого не было видно.
– Ну, здарова, нефорюги! – Крикнул хриплый голос, толпа вмиг расступилась, и за этим последовал хлопок, а затем грохот.
Я увидел, как бедный гот прокатился по полу и ударился головой о комбик. Я поднял глаза и смог рассмотреть вдалеке… Боже… Бритые головы, военные шинели с полоской на правой руке. Да, это были, мать его, скинхеды.
Первый стал добивать бедного гота ногами, а второй за шиворот схватил какого-то, вроде как, обычного пацана.
– Ну все, пи… – Сказал себе я.
Их было шесть, я сумел посчитать. Нужно найти наших. Где они? Где они все, когда это так нужно? Я мигом побежал к Феде.
– Федя, открой аварийку, срочно!
Федя в ужасе смотрел на меня абсолютно не понимающими глазами.
– К…как, я не знаю!
– Делай! Надо людей выпустить!
– Листоверть! – Я услышал родной голос. Это был Баллон. Он бежал ко мне, тяжело дыша. – Я нашел Кабана и Шипа. Они идут к нам… мы щас это, ордой на них все вместе.
– Надо людей как-то выпустить!
Мы втроем побежали к аварийному выходу и стали пытаться его открыть. В итоге Федя вспомнил, что нужно было отодвинуть заднюю балку. Есть! Дверь открылась!
– Все на выход! Срочно!!! Сюда! – Заорал Баллон, и огромная толпа с орами двинулась в нашу сторону.
Теперь у скинов не было шансов нас не заметить. Они в любом случае пойдут толпой, понимал я.
Зал кричал, рюмки, бокалы и прочая посуда грохотала, падая с барных стоек. Вокруг творилась полная неразбериха и хаос. Я заметил проблеснувший где-то в толпе розовый пиджак. Это был Кабан. За ним подбежал Кривой Шип, блестя своими клепками на косухе. На несколько секунд я обрадовался, и мне очень сильно захотелось обнять всех троих моих друзей. Настоящих панков, от которых я не мог отступить ни на шаг, и рядом с которыми моя уверенность преумножалась в несколько раз. Боже, как же хорошо, что нас не разделило, и прямо сейчас мы стояли все вместе и готовы были ответить этим сраным ублюдкам.
Удар, грохот, я схватил одного за шею, мы повалились на пол. Грохот. Визг и гул оторвавшегося провода от комбика. Еще один удар, хватаюсь за живот. Дергают за мой ирокез, слезы из глаз. Кабан размахивает цепью и херачит прямо по голове одному из скинов и случайно по плечу Баллона. Одним из гадов* мне удается попасть по ноге скинхеду, тот валится на пол и орет. Баллон размахивает барным стулом, пытаясь ударить по кому-нибудь, но один из скинхедов перехватывает стул… Дальше в глазах темнеет. Писк в ушах, жуткая боль в голове и ощущение, что в спину что-то упирается. Дальше жуткая боль по всему корпусу и падающие на бетон ноги. Краем глаза скорая, носилки… И – тишина…
Я проснулся оттого, что кто-то очень медленно и аккуратно начал приподнимать мою голову. Я открыл глаза: медсестра. Уже лет десять как пенсионерка, с заметными морщинами на лице. Она стояла надо мной в длинном белом халате, пухловатая, но при этом высокая. (Или так казалось, потому что я лежал?) Маска закрывала ей пол-лица, и увидеть можно было только ее глаза, чуть сожмурившиеся, но внимательные и будто бы готовые к любой моей реакции.
– Очнулся? Ну ты даешь, конечно, – посмеялась она и отошла в сторону, к раковине. Затем открыла воду и начала мыть руки.   
Твою мать, что со мной произошло? – Я начинаю приходить в себя и вспоминать то, что творилось вчера. – Чем закончилось-то? Они, эти бритоголовые, что? Нагнули нас, что ли? Да вроде нет, мы же нормально начинали… а где остальные? Где Кабан… Баллон?... Шип? – В эту секунду все казалось мне очень странным. Но самое главное, что сейчас меня волновало – это то, кто же одержал победу? Подсознательно я понимал, что раз я лежал в больнице, то, вероятно, победили они, поганые скинхеды. Но мне совсем не хотелось в это верить.
– Да уж, вот это ты, конечно, – все бормотала себе под нос медсестра. – Давно к нам такие в отделение не попадали.
А мне, если честно, было вообще по барабану, давно ли такие, как я попадали к ним в отделение. Я ей и сказал:
– Тетенька, послушайте. Чем кончилось-то все? Не знаете? А?
Она молча покачала головой.
– А? Ну не могли же эти гады одолеть нас, ведь так?
Медсестра обернулась, сняла маску и строго посмотрела на меня, поджав губы.
– Ты бы лучше Богу спасибо сказал, что живехонький остался.
Я ухмыльнулся.
– А, ну да, – продолжила она. – Или куда уж таким как ты, вы ж в него не верите. Тогда уж докторам сказал бы спасибо, что таких придурков спасают.
Я продолжал молчать.
– А тебя одно интересует: победили ли вы, придурки, других придурков.
Тут я взорвался:
– Эй, слушай, ты! Какое тебе дело?! – Я попробовал вскочить, но меня резко дернула назад заболевшая рука. Стало ужасно больно, и только сейчас я обнаружил, что она была тщательно замотана бинтом и вообще не должна была двигаться. – «Только не это…».
– Перелом у тебя локтевой, молодой человек. Лежи спокойно и не двигайся. Уж послушай хотя бы этот мой совет. – Сказала медсестра и ушла, закрыв за собой дверь.
Я остался один в палате. Вокруг меня почти ничего не было: белые стены, белый потолок, деревянный пол. А, ну еще, конечно, была моя больничная койка, пружины которой скрипели при любом моем движении. И полная тишина. Из развлечений здесь был только маленький телевизор, стоявший в углу.
Надо было хотя бы попросить его включить, – подумал я. – Один я его не включу.
Я долго лежал… Заснул… Затем проснулся. Мне очень хотелось спросить у этой медсестры про моих друзей, понять, куда они делись? Живы ли они вообще? Но медсестра все не приходила. Я ждал и смотрел в одну точку. Затем стал думать о Кабане, о Кривом Шипе…
Тут дверь неожиданно открылась, я вздрогнул. На пороге стояла мама.
«Боже, только не это. Сейчас начнется».
Мама вмиг подлетела ко мне:
– Господи! Сынок! – Чуть ли не вскрикнула она и закрыла рот руками. – Как ты, что ж это такое было?
Я тихо вздохнул, понимая, что сейчас начнется: тонна вопросов, слез, всхлипываний и переживаний. Я прикоснулся к ее руке и тихо сказал:
– Мам, все нормально. Там эти… сволочи.
– Все нормально-все нормально! Ты хоть знаешь, о чем говоришь, а?! Придурок!
Я отвернулся в сторону и старался совсем ее не слушать. Она будет говорить еще очень долго, это мне было и так понятно. Боже, можно просто отстать от меня, можно просто оставить меня в покое?
Потом мама ушла, пообещав, что зайдет на следующий день и принесет много еды. Мне было жалко ее, и я даже может быть хотел ей посочувствовать, но в душе у меня было еще одно непонятное, абсолютно противоположное сочувствию ощущение. И это было отвращение ко всем людям. Ко всем. Конечно, кроме Кабана, Кривого Шипа и Баллона. Хотя, даже и к ним оно было, хоть и в меньшей степени.
Быстро наступил вечер. За ним и ночь. Перед сном еще раз заходила медсестра, спрашивала, все ли у меня нормально. А на мой вопрос про друзей она ничего не ответила, вот стерва. Потом свет в моей палате погасили, и я долго не мог уснуть, аккуратно переворачивался на другой бок, стараясь не задевать больную руку и все маялся, маялся мыслями о том, где же мои друзья? Где они?
На следующий день, утром, после отвратительной геркулесовой каши, которую я еле доел, постучались в дверь. Друзья! – Подумал я первым делом. Но дверь открыл другой человек. Это был довольно высокий пацан, в кофте с капюшоном, джинсах и гадах. Я не мог понять, кто это.
– Саня! – Крикнул он мне с порога.
– Да, я, – не понимая, отозвался я.
– Саня, здарова… Такое дело… Не узнаешь?.. – Он подошел ко мне впритык и снял капюшон.
И тут я его узнал… Это был тот самый скинхед, которого я видел вчера!
– Сука! – Заорал я и попытался врезать ему левой рукой. Он схватил мою руку. Я весь задергался, ударил ему ногой по спине, но он тут же схватил и ее, затем взялся крепче и заломал мою ступню так, что я уже не мог двинуться.
– Стой. Тихо. Остановись! Вспомни. Вспомни, говорю! – орал он. Третий подъезд, улица Бабича. Ну, Саня! Подожди, слышишь?
– Сере-ега… – Я замер и в ужасе смотрел ему в глаза.
Через несколько секунд он все же стал говорить:
– Я ж не знал, что это будешь ты. Сань… Ты это, прости. Скинхедом стал, братва предложила в ваш бар залететь, а я… ну вот так вышло.
Мы долго молча смотрели друг на друга.
– Не ожидал, конечно, – тихо, после длинной паузы, сказал я.
Стало очень странно, глупо и в то же время тепло на душе. Я смотрел на Серегу и узнавал в нем самого близкого друга детства. Еще тогда, до моего увлечения панк-культурой, и до его – скинхед-культурой – мы были лучшими друзьями. Тогда не было всех этих взглядов, политики, музыки, и мы не думали, что можем оказаться такими разными спустя время. В эту секунду Серега сидел и смотрел на меня, аккуратно улыбаясь и почесывая свое левое ухо, так же, как он и делал это раньше. Тут дверь снова резко распахнулось, и появилось лицо Кабана.
– Листове…
Но тут Кабан застыл, и через секунду, поняв, в чем дело, тут же набросился на Серегу. Он схватил его со спины и стал мутузить кулаками по лицу.
– Стой! Стой! – Орал я. – Не надо!
– Скинхед сраный, ненавижу вас, говнюки поганые, ненавижу, гори в аду!!! – Орал Кабан, избивая моего друга…
Я пытаюсь сдвинуться с места, но у меня не получается сделать это быстро: мешает больная рука. Кое-как я подбираюсь к ним поближе, хватаюсь за железную перекладину кровати и левой рукой отталкиваюсь от нее. Через секунду я уже стою на ногах глядя на то, как мои друзья катаются по полу. Боже! Что делать? – Мелькает у меня в голове. Я не выдерживаю и кричу:
– Пацаны! Хорош!! Хватит!
И падаю левым боком прямо на них. По моей спине случайно прилетает чья-то рука, меня отталкивают в сторону, и я кубарем качусь в другой конец палаты. Два раза прокатываюсь по больной руке и ору как ненормальный. Затем беспомощно пытаюсь подползти к моим друзьям… Я вижу, как они колотят друг друга, сначала Кабан Серегу, потом Серега Кабана. И медленно осознаю: прямо сейчас два моих ЛУЧШИХ друга, два единственных человека, которым я могу доверять, желают друг другу смерти. Панк ненавидит скинхеда, а скинхед – панка. И не может быть никаких других аргументов, поводов, причин, чтобы доказать обратное. Друг он мне – не друг, а взгляды есть взгляды. А я, беспомощный, дохлый, даже не могу все это остановить…
Через пару минут прибегают санитары, разнимают нас троих. Меня они относят обратно в постель, а им, двоим моим друзьям, заламывают руки и ведут непонятно куда. Напоследок, уже в дверях, Кабан оборачивается и хрипло кричит:
– Не друг ты мне, позер херов. Подсосник скинхедовский…
А Серега молчит и смотрит на меня, не говоря ни слова.
Наконец их уводят, дверь за ними хлопает, и я снова остаюсь один. Один в палате, с больной рукой, в полной тишине и без друзей. Я переворачиваюсь на другой бок и, стараясь стерпеть сильную, ноющую боль, глубоко вздыхаю.