Окончание В Бутан

Концерт

Предпоследний день.

Мне ничего не сказали. Просто вечером привезли в зал — небольшой, с деревянными скамьями и сценой, освещённой масляными лампами. Дорджи шёл рядом. Тензин ждал у входа. Пем сидела в первом ряду и улыбалась.

Вышли музыканты. В национальных одеждах, ярких, с вышивкой. Сели. Заиграли — протяжно, низко, с подвыванием. Потом вышли танцоры. Не те, в масках, не ряженые. Другие. В лёгких тканях, с колокольчиками на щиколотках. Танцевали быстро, звонко, и колокольчики звенели в такт, и зал качался в ритме.

Пели. Женский голос — высокий, чистый, летящий куда-то поверх голов. И мужской — низкий, густой, как гул монастыря.

Я сидела. Смотрела. Никто не просил меня хлопать. Никто не говорил: «Это для вас, мадам». Но я знала. Дорджи сказал, когда мы входили: «Это подарок. Не платите. Не благодарите. Просто смотрите».

И я смотрела. И не благодарила. Просто смотрела.

 Прощальный ужин

Последний вечер. Стол накрыли в гостинице — не в ресторане, а отдельно, в маленькой комнате с окном на долину. Свечи. Рис. Эма датсе. Ара в глиняных чашках. Угьен принёс. Тензин сидел в углу и молчал. Пем наливала чай.

Дорджи встал. Поднял чашку. Сказал:

— Мадам. Спасибо, что приехали. Спасибо, что кричали про подушку.

Все засмеялись. Я тоже.

И тогда мне протянули конверт. Тонкий, белый. Я открыла. Внутри — купюра. Сувенирная. Но настоящая на вид: плотная бумага, водяные знаки, портрет короля и королевы Бутана. Молодые, красивые, смотрят прямо. Внизу — автографы. Тонкие, выведенные чернилом. Достоинство — как сто долларов.

— На память, мадам, — сказал Дорджи. — Чтоб не забывали.

Я положила купюру на стол. Посмотрела на неё. На портреты. На автографы. И убрала в сумку. Аккуратно. Между страниц паспорта.




Утро. Самолёт через два часа. Аэропорт — деревянный терем, запах можжевельника. Я прошла регистрацию. Оглянулась.

Дорджи стоял за ограждением. В своём тёмном гхо. С сумкой из шерсти яка на плече. Улыбчивые глаза. Руки сложены перед собой.

И я не знаю, что на меня нашло. Во второй раз за эту поездку. Не знаю.

Я поставила ручную кладь. Расстегнула сумку. Достала белый шарф. Тот самый. Который выбирала полчаса. Который стоил дорого. Который я прижимала к плечам, к свету, к окну в маленькой лавке.

Я подошла к ограждению. Протянула ему.

— Дорджи. Вам.

Он моргнул. Посмотрел на шарф. На меня. Снова на шарф.

— Мадам… это же…

— Вам, — повторила я. — От чистого сердца.

Он взял. Медленно. Провёл пальцами по ткани. По вытканному узору. И я увидела, как у него дрогнули складки у рта. Не улыбка. Что-то другое. Что-то, чему он не дал выйти.

— Спасибо, мадам, — сказал он. Тихо.

Я кивнула. Подняла сумку. Пошла к выходу на лётное поле.

Не обернулась. Не могла. Потому что если бы обернулась — расплакалась бы. А я не привыкла.

И

Самолёт оторвался от полосы. Заложил вираж. Долина Паро ушла вниз — зелёная, узкая, с белыми точками ступ. Горы встали стеной, и мы прошли между ними, как в первый день. Только теперь не вниз. Вверх.

Я прижалась лбом к иллюминатору. Смотрела, как Бутан уменьшается. Как исчезает река. Как гаснут огоньки.

А в сумке лежала сувенирная купюра с портретом короля. И билет. И ключ от номера, который я забыла отдать.
Бутан не отпускает меня до сих пор. Не горами. Не полотном. Не танцами. А одной строчкой.
В конституции Бутана закреплено счастье. Не свобода слова. Не право на оружие. Не ВВП. А счастье. Валовое национальное счастье. Не валовой продукт — счастье. Как цель государства. Как закон.
Я читала об этом в самолёте. И думала: какая страна написала в своём главном документе — мы обязаны быть счастливы? Не «имеем право». А обязаны. Как долг. Как молитву.
Может, поэтому они не торопятся. Может, поэтому Дорджи не спрашивал, зачем я стираю одеяло в три часа ночи. Может, поэтому Угьен принёс мне подушку и засмеялся. Может, поэтому Пем стояла у двери и молчала. Не потому что ей велели. А потому что здесь так принято: не торопить. Не упрекать. Не спрашивать. Просто быть рядом.
Страна, где счастье — закон. Я была там. И мне было хорошо.