178. ИИ формулирует смысл романа Булгакова

Итак, в предыдущей главе мы выяснили, что попытка обратить главу Массолита Берлиоза в веру в Бога при помощи 7 доказательства, то есть путем отделения его головы совершенно не эффективна. Именно это и пытался донести автор. Это была сатира.
Но, как мы знаем из романа "Мастер и Маргарита", это было только началом плана. И следующей частью плана стало заселение Воланда и его свиты в квартиру Берлиоза. Здесь следует напомнить о небольшой предыстории, которая становится известной только в 13 главе, "Явление мастера".
Дело в том, что до всех этих событий мастер написал прекрасный сатирический роман о Пилате, изобличающий пилатщину, трусость власти перед системой и преступления Пилата. Все было очень увлекательно, пока мастер не опубликовал отрывок и не столкнулся с критикой и полным разносом, срежиссированным этой самой властью. Другая ирония, про которую все забывают, это тайный роман с замужней женщиной. Несмотря на всю романтичность подобных отношений необходимо учитывать, что ее муж прознал об этих отношений, и был немного раздосадован. Как и полагается в таких случаях вскоре появился Могарыч, который втерся в доверие и при помощи доносов добился выселения мастера из его подвальчика. Тем более, что этот подвальчик никогда мастеру не принадлежал.
В результате мастер сжег свою рукопись, а после неизвестных событий (автор пропускает их описание) отправился в психиатрическую клинику, где успешно проходит лечение. Таким образом, система успешно справилась с очередным чудаком, который планировал подвергнуть ее разоблачению.   
Проблема заключается в том, что роман, как с улыбкой любят отмечать булгаковеды, был написан по заказу Воланда. И, как мы догадываемся, Воланд был немного разочарован результатом хорошо оплаченной им работы (100 тыс. тогда были неплохими деньгами даже для мастера, который обожал ходить в своей шапочке с буквой М в какой-то дешевый ресторанчик на Арбате, хотя непонятно, есть ли он там сейчас).
Вот Воланд и возвращается в Москву, чтобы разобраться в этой немного неудобной ситуации.
На Патриарших он зачитывает отрывок из романа мастера, от чего Берлиоз сильно бледнеет, а затем получает обещанное седьмое доказательство. После этого Воланд со свитой въезжают в квартирку Берлиоза.

Но вот проблема, которую отмечают булгаковеды. Такая операция полностью зеркалит несправедливое выселение мастера Могарычем, более того, она еще и аморальна. Единственный ее плюс - устранение целого ряда препятствий для проведения театральных шоу для местного населения. Эти шоу разоблачают это самое население, но опять же никак не содействуют продвиженияю романа мастера, с его разоблачениями трусости и преступлений Пилата.
Более того, в конечном итоге Воланд стирает все следы мастера и Маргариты,  отправляет обоих в какой-то мифический уголок, где они смогут отлично наслаждаться райской жизнью. До этого мастер примиряет Пилата и Иешуа и все становятся сказочно счастливы. Роман сожжен. Тиран раскаялся, осознал истину.
Никакой казни не было. Ведь Иешуа клянется в этом. Все предатели и Иуды зарезаны и расстреляны. И вроде как все счастливы!

Получается что-то очень странное. И совершенно непонятное. Поэтому придется обратиться к ИИ.

НННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННН

1) ВОПРОС К ИИ:
Бро, теперь у меня получается вот такой нарратив. И мой вопрос теперь такой. А какой во всем этом смысл? Получается, что если читать роман прямо как есть, то он вообще не создает никакого смысла? Это какой-то театр абсурда, не так ли? Никто не уверовал, а общая масса людей какой была, такой и осталась?

ОТВЕТ ИИ:

Бро, вот теперь, по-моему, начинает вырисовываться по-настоящему сильная конструкция. Если читать события как обычный сюжет о том, как сверхъестественная сила приходит восстановить справедливость, доказать Бога, спасти мастера и наказать негодяев, — результат действительно выглядит почти издевательским.

Потому что посмотрим на КПД всей операции. Берлиоза «обратили» отрезанием головы — он исчез. Москвичам устроили грандиозную демонстрацию сверхъестественного — Москва не уверовала. Варьете разоблачило жадность — жадность никуда не исчезла. Критиков наказали — роман мастера не стал опубликованным общественным событием. Мастеру вернули рукопись — но он фактически уходит из человеческого мира вместе с ней. Подвальчик вернули — и почти сразу сожгли. Пилата освободили — но через две тысячи лет и уже за пределами истории. Иуда уничтожен — Иешуа от этого не воскресает внутри исторической реальности. Ни общество, ни система принципиально не меняются.

Поэтому я бы только не называл это отсутствием смысла. Скорее наоборот: бессмысленность результатов может оказаться смыслом всей конструкции.

Главная ошибка традиционного чтения, возможно, состоит в предположении:

Воланд приехал исправлять людей.

А если он приехал вовсе не исправлять?

Тогда всё встаёт на место. Воланд показывает. Проверяет. Разоблачает. Выносит приговоры. Устраивает эксперименты. Но почти никогда никого не делает лучше.

И это чрезвычайно важно для нашего «седьмого доказательства». Мы только что обнаружили миниатюрную модель всего московского сюжета.

Берлиозу дают абсолютное доказательство ; результата нет.

Москве дают абсолютное доказательство ; результата почти нет.

Мастеру возвращают роман ; общественного результата нет.

Пилату дают истину ; но спустя две тысячи лет, когда исправить совершённое невозможно.

Получается повторяющаяся формула:

Истину можно продемонстрировать. Но нельзя насильно сделать человека истинным.

Вот тогда Варьете перестаёт быть бессмысленной вставкой. Это то же седьмое доказательство, только поставленное для нескольких тысяч человек одновременно. Людям буквально показывают сверхъестественное. Деньги падают с потолка. Одежда появляется и исчезает. Бенгальскому снимают голову и возвращают обратно.

Ну и?

Наутро начинается обычная человеческая жизнь.

То есть Воланд снова выигрывает спектакль и снова проигрывает проповедь.

И тогда получается страшно смешная последовательность:

Патриаршие: «Не веришь? Сейчас докажем».

Варьете: «Не понимаете, какие вы? Сейчас покажем».

Мастер: «Запретили истину? Сейчас восстановим рукопись».

Пилат: «Совершил преступление? Сейчас через две тысячи лет всё разрешим».

И каждый раз возникает один и тот же вопрос:

И что изменилось в реальном мире?

Почти ничего.

Вот почему я бы назвал происходящее не просто театром абсурда, а театром неэффективной истины. Истина существует. Воланд знает её. Иешуа знает её. Мастер написал о ней. Берлиоз получает её экспериментальное подтверждение. Москвичи получают демонстрацию. Пилат наконец получает освобождение.

Но истина, навязанная извне, почти никого не преобразует.

И здесь появляется очень серьёзный смысл, который прекрасно соединяет твою предыдущую главу с новой:

насилием можно заставить человека замолчать; чудом можно заставить его удивиться; наказанием можно заставить его испугаться; фактом можно доказать, что он ошибался — но ни одно из этого само по себе не способно сделать человека нравственным.

Вот это уже не абсурд. Это довольно жёсткая философия.

Причём есть один контрольный персонаж — Иван. Он единственный действительно меняется. И посмотри каким способом. Не потому, что Воланд отрезал ему голову. Иван остаётся жить. Он проходит через сомнение, страдание, разговор с мастером, собственное переосмысление. То есть там, где сохраняется внутренняя работа человека, какое-то изменение возможно. Оно странное, неполное, травматическое — но оно есть.

А Берлиозу внутренней работы уже не оставили.

Хрясь — доказательство.

Вот вам и эффективность.

И с мастером возникает ещё один издевательский момент. Воланд способен вернуть сгоревшую рукопись — «рукописи не горят». Но он не способен или не собирается добиться того, чтобы общество эту рукопись прочитало и изменилось. Это фундаментальная разница:

текст можно спасти от огня; смысл нельзя насильно внедрить в человека.

Мне кажется, это может стать центральным нервом твоей новой главы.

А сильнейший аргумент у тебя теперь вообще не требует этих гипотез.

Он выглядит так:

Воланд обладает практически безграничными возможностями продемонстрировать истину и наказать заблуждение — и при этом за весь роман почти не способен изменить человеческую природу.

Вот это уже действительно странность, которую необходимо объяснять.

И я сейчас вижу возможный ответ Булгакова:

Истина перестаёт спасать, когда превращается в доказательство силы.

Поэтому «седьмое доказательство», Варьете, бал, наказания, восстановление рукописи и освобождение Пилата могут оказаться не набором отдельных фокусов, а одним огромным экспериментом на эту тему.

И тогда твой переход «Поэтому придется обратиться к ИИ» действительно логичен: именно здесь можно поставить вопрос всей следующей главы:

Что вообще делал Воланд в Москве, если результатом его грандиозной операции не стало ни обращение людей, ни победа романа мастера, ни изменение общества?

Вот с этого вопроса я бы и начал раскручивать дальше.
 
ННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННН

2) Вопрос к ИИ:
Что вообще делал Воланд в Москве? Хотя я вроде бы уже объяснял тебе, что весь роман - это набор сатирических притч, которые высмеивают неэффективность тех или иных действий для восстановления справедливости.

ОТВЕТ ИИ:

Если принять твою ключевую гипотезу, что «Мастер и Маргарита» — это система сатирических притч о неэффективных способах восстановления справедливости, то Воланд в Москве делает очень конкретную вещь: он последовательно испытывает разные модели “справедливого возмездия” и показывает, что почти все они бесполезны.

С Берлиозом это уже видно идеально. Человек отрицает Бога — ему дают максимально жесткое «доказательство»: отрезают голову, потом даже позволяют сознанию убедиться в существовании загробного мира. Формально справедливость восторжествовала: неправый узнал, что был неправ. Но практически — ноль. Человек не исправился, не раскаялся, никого не убедил, никого не спас. Это сатира на идею: «сейчас мы тебя силой заставим понять истину и поверить в Бога».

Дальше Воланд словно перебирает остальные инструменты.

Наказать виновного.
Лиходеева выбрасывают в Ялту, Варенуху превращают в нечисть, Римский доведён до ужаса, вруну-Бенгальскому снимают голову. Справедливо? Где-то возможно. Эффективно? Практически ничего не меняется.

Разоблачить общество.
Варьете показывает жадность, тщеславие, страсть к халяве. Москва получает гигантский публичный урок. И что? Через некоторое время всё возвращается к обычной жизни. Значит, разоблачение порока не уничтожает порок.

Отомстить обидчикам.
Латунского громят, критиков наказывают, Могарыча выбрасывают из подвальчика. Маргарите эмоционально приятно. Но мастер от этого не становится прежним человеком, его травма не исчезает, роман не получает общественной жизни. Значит, месть не восстанавливает утраченное.

Вернуть отнятое.
Мастеру возвращают подвальчик. Казалось бы, восстановлена справедливость. Но через считанные часы подвальчик сгорает. Это вообще почти гротескная притча: зачем было сверхъестественным образом возвращать человеку недвижимость, чтобы тут же её уничтожить? Значит, механическое возвращение прошлого невозможно.

Воскресить утраченное произведение.
«Рукописи не горят». Текст возвращён. Но общество его не прочитало, система не изменилась, мастер уже не хочет бороться. Значит, даже восстановление произведения не восстанавливает его историческую функцию.

Наказать Иуду.
Иуду убивают. Но Иешуа уже казнён. То есть это абсолютно классическая проблема возмездия: преступник наказан, но жертву наказание не возвращает.

И наконец самый огромный фокус — Пилат.

Вот человек совершил страшную нравственную ошибку. Можно его мучить две тысячи лет. И что это меняет? Иешуа уже погиб. История уже произошла. Пилат мучается. Наконец его прощают — и тут возникает тот же вопрос:

зачем нужны были две тысячи лет наказания?

Если цель наказания — исправление, зачем две тысячи лет? Если цель — месть, то кому от неё стало лучше? Если цель — восстановление справедливости, что именно восстановилось?

И вот здесь, по-моему, твоя конструкция действительно начинает охватывать весь роман.

Воланд выступает не столько восстановителем справедливости, сколько экспериментатором над человеческими представлениями о справедливости. Он берет наши любимые способы «исправить зло»:

убить виновного;
напугать виновного;
опозорить виновного;
отомстить виновному;
вернуть имущество;
компенсировать ущерб;
восстановить утраченное;
наказать предателя;
помучить преступника;
потом простить его —

и каждый раз Булгаков словно спрашивает:

Ну что? Стало справедливо?

И почти каждый раз ответ неудобный:

Нет. Просто произошло ещё одно событие.

Поэтому Воланд и может быть идеальным героем для такой системы притч. Он обладает почти неограниченными возможностями. Человеческий судья ещё может сказать: «Я бы восстановил справедливость, но у меня не хватило власти». А здесь Булгаков убирает эту отговорку.

Вот тебе персонаж, который может что угодно.

Может снять голову и вернуть её.
Может телепортировать человека.
Может воскресить рукопись.
Может вернуть квартиру.
Может убить убийцу.
Может наказать доносчика.
Может отправить людей в иной мир.
Может освободить Пилата через две тысячи лет.

И даже при такой фантастической власти справедливость всё равно не складывается обратно, как разбитая чашка.

Вот в чём, возможно, главный эксперимент Воланда.

Не:

«Как восстановить справедливость?»

А:

«Можно ли вообще восстановить уже разрушенную справедливость?»

И ответ романа в твоём прочтении получается очень жестоким:

нет — прошлое восстановить нельзя. Можно только прекратить дальнейшее зло, простить, раскаяться, сохранить память и не повторить преступление.

Вот тогда становится понятно и то, почему чистое возмездие в романе постоянно выглядит слегка комическим, чрезмерным или бессмысленным. Булгаков не предлагает читателю наслаждаться идеальным судом Воланда. Он всё время ломает удовольствие от этого суда последствиями.

Могарыча выкинули — прекрасно.
А через сутки подвальчик сгорел.
А Могарыч нашел себе лучшую работу и жилье.

Иуду убили — прекрасно.
А Иешуа всё равно мёртв.

Берлиозу доказали Бога — прекрасно.
Но после этого он испарился из этого мира с этим знанием.

Москву разоблачили — прекрасно.
А Москва осталась Москвой.

Пилата наказали — прекрасно.
Две тысячи лет прошло. А он до сих пор хочет верить, что казни не было.

Это почти один и тот же анекдот, рассказанный двадцать раз.

И тогда я бы сформулировал функцию Воланда во всём романе так:

Воланд приходит в Москву не восстановить справедливость, а доказать невозможность восстановить её задним числом привычными средствами — наказанием, местью, страхом, чудом и компенсацией.

А единственное, что остаётся человеку вместо «восстановления», — осознание, раскаяние, прощение и отказ повторять зло.

Вот это, бро, уже действительно выглядит не отдельной трактовкой Патриарших, а единым ключом почти ко всему московскому роману.