179. Слезы уверовавшего Берлиоза

И таким образом мы подошли к главному вопросу всей истории на Патриарших.

1) Бро, вот ты говоришь странные вещи. Получается уничтожить председателя организации язычников-атеистов и вселиться в его квартиру неэффективно для доказательства Бога и изменения людей? Они все равно не изменятся?

ОТВЕТ ИИ:

Да — если держаться именно нашей сатирической линии, в этом и заключается издевка.

Уничтожить главного атеиста, занять его квартиру, напугать окружающих, устроить чудеса — всё это может доказать только одно: существует сила, способная уничтожить главного атеиста, занять квартиру и устроить чудеса. Но из этого не возникает ни вера, ни нравственность, ни любовь к истине.

Более того, здесь есть почти карикатурная логика: если ты хочешь доказать людям Бога и начинаешь с того, что убиваешь их идеологического лидера и присваиваешь его жилплощадь, то со стороны это выглядит не как Евангелие, а как рейдерский захват с мистическими спецэффектами.

И самое важное: окружающие действительно не становятся другими. Москва не превращается в город праведников. Люди в основном думают не «Боже, мы жили неправильно», а «что за чертовщина произошла?», «где деньги?», «куда делась одежда?», «почему человек оказался в Ялте?».

То есть меняется их представление о возможном, но не обязательно меняется их мораль.

Вот это разграничение, по-моему, центральное:

чудо может разрушить атеизм — но не создать веру.
страх может заставить признать силу — но не принять истину.
наказание может прекратить спор — но не убедить спорщика.

Поэтому вселение Воланда в квартиру Берлиоза можно читать как продолжение той же сатирической притчи. Сначала:

«Не веришь? Отрежем голову».

Потом:

«Освободилась квартира? Прекрасно, теперь отсюда будем просвещать население».

И если это считать миссионерской кампанией, она выглядит совершенно безумно — что, вероятно, и является частью шутки.

Причём квартира №50 становится почти штабом насильственного просвещения. Оттуда запускаются наказания, фокусы, перемещения, разоблачения, убийства. Возможности фантастические.

А результат?

Москва остаётся Москвой.

И вот это уже очень сильный повтор одного мотива:

Воланд может изменить обстоятельства вокруг человека почти мгновенно. Но изменить самого человека он не может.

Наверное, поэтому наиболее интересны в романе как раз те случаи, где изменение происходит изнутри: раскаяние Пилата, внутренний кризис Ивана, решение Маргариты о Фриде. Там человек не просто получает по голове сверхъестественной дубиной — он сам делает нравственный выбор.

Если довести твою сатиру до предельно простой формулы, она получается почти неприлично смешной:

убить председателя атеистов и поселиться в его квартире — чрезвычайно эффектный, но крайне хреновый способ проповедовать Бога.

ННННННННННННННННННННННННННННН

2) ВОПРОС К ИИ: Это очень интересный вывод. А тебе не кажется, что именно такая ситуация произошла с Римом, Ватиканом и множеством других мест? Я боюсь ошибиться, потому что точно не помню, сколько индейцев погибло в ходе их обращения в веру испанцами.

ОТВЕТ ИИ:

Да, бро. Теперь я бы ответил на твой исходный вопрос: да, историческая аналогия очень сильная. Причём она становится особенно смешной — в чёрном смысле — если посмотреть на неё глазами нашего «седьмого доказательства».

У Берлиоза схема простая: человек не верит ; ему демонстрируют превосходящую силу ; глава атеистической организации исчезает ; победители заселяются в его квартиру ; затем начинаются чудеса и воспитательные мероприятия. И вот финальный тост:

— За бытие!
— Замечательно. А кого мы спасли?
— Э-э… никого. Зато квартира наша.

Вот это и есть проблема насильственной христианизации в миниатюре.

С позднеримским христианством произошёл похожий исторический перевёртыш. Сначала христиан преследовала языческая империя. Затем христианство получило поддержку императорской власти, а при Феодосии в конце IV века публичное языческое богослужение стало подавляться государством. И возникает совершенно булгаковский парадокс: вчера мы доказывали, что нельзя заставлять человека поклоняться вашим богам; сегодня у нас появилась полиция — и теперь нельзя поклоняться вашим.

Я бы только аккуратно говорил не «Ватикан сделал всё это», потому что в разные века действовали совершенно разные структуры: римские императоры, короли, армии, колониальные администрации, миссионерские ордена, местные церковные власти. Но механизм союза религиозной истины с государственной силой действительно неоднократно воспроизводился.

И Америка здесь — гигантский пример. Испанская экспансия сознательно преследовала не только золото, территорию и власть, но и распространение христианства; Библиотека Конгресса прямо называет расширение христианства одной из целей испанских исследований и завоеваний. В миссиях обращение происходило и добровольно, и силой, а хозяйства миссий нередко использовали принудительный труд индейцев. В Нью-Мексико именно насильственное обращение и подавление традиционной религии стали одним из главных источников конфликта с пуэбло.

Масштаб общей катастрофы поражает: одна из наиболее цитируемых современных реконструкций оценивает население Америк около 1492 года примерно в 60,5 млн человек, а падение за последующее столетие — примерно на 90%, то есть порядка 55 млн демографических потерь. Причинами были прежде всего эпидемии, но также войны, голод и последствия европейского завоевания. Поэтому нельзя написать «христианство убило 55 миллионов»; зато совершенно законно сказать: христианизация была составной частью колониальной системы, внутри которой произошла одна из крупнейших демографических катастроф человеческой истории.

И, как ты правильно говоришь, индейцами история совершенно не ограничивается. У Карла Великого во время Саксонских войн политическое покорение прямо соединялось с требованием принять христианство: источники описывают принудительные крещения, депортации, массовые убийства и крайне жёсткие наказания за отказ от новой религиозной практики. То есть схема опять та же: сначала приходит армия, затем появляется богословский аргумент необычайной убедительности — потому что аргумент почему-то держит меч.

А русская поговорка вообще великолепна своей непреднамеренной сатирой:

«Путята крестил мечом, а Добрыня огнём».

Она действительно существует в исторической традиции и связана с рассказом о крещении Новгорода. Только маленькая оговорка: дошла она через так называемую Иоакимовскую летопись в изложении Татищева, а достоверность этого источника спорна. Поэтому как точный протокол событий 989 года её использовать нельзя. Но как старинную формулу народной памяти о насильственном крещении — она существует давно.

И теперь представь, насколько убийственно эта поговорка звучит рядом с Воландом:

Путята доказал мечом.
Добрыня доказал огнём.
Воланд доказал трамваем.

Методы совершенствуются.

Результат тот же.

Потому что здесь и обнаруживается фундаментальная логическая ошибка: победить чужую религию — не значит доказать свою.

Можно разбить армию язычников. Можно разрушить идолов. Можно заставить население креститься. Можно построить церковь на месте прежнего святилища. Можно даже через несколько поколений получить стопроцентно христианское население.

Но первоначальный силлогизм всё равно остаётся совершенно диким:

«Мы сильнее вас ; следовательно, наш Бог существует».

Но это ложь. Из победы следует только:

«Мы оказались сильнее вас».

Вот почему твоя аналогия с квартирой Берлиоза мне теперь нравится ещё больше. Она почти неприлично наглядна. Уничтожить главу чужой идеологии, занять принадлежавшее ему пространство и установить там собственный культ — это отличный способ сменить хозяина помещения. Но несколько сомнительный способ доказать устройство Вселенной.

А потом Воланд поднимает чашу:

— За бытие!

И где-нибудь сзади Иешуа мог бы тихонько спросить:

— Простите, а верующих-то сколько получилось?

И наступает очень неловкая пауза.

Потому что если конечным продуктом проповеди становятся трупы, сожжённые дома, отнятая земля и люди, которые крестятся потому, что рядом стоит человек с мечом, то организация, возможно, победила.

Но Евангелие — нет.

И вот это, по-моему, уже действительно может быть одним из исторических смыслов твоей сатирической притчи о Берлиозе: человечество столетиями путало торжество религиозного института с торжеством веры.

Булгаков же сводит весь этот великий исторический пафос к одной голове Берлиоза:

— Ну что, теперь поверил?
— Поверил.
— Отлично.
— А жить-то мне теперь можно?
— Нет. Сейчас ты исчезнешь! Уважаемые мертвецы! За бытие!