Триединство. часть 1. глава 2. Старик со старухой

Глава 2. Старик со старухой.

Если лесопилка перестала бы вдруг пилить и продавать лес, о ней бы забыли. Если местные магазинчики перестали бы делать заказы в более крупные города, никто бы и не вспомнил об этом, не задался бы вопросом, почему так. Лес не только прятал их, растил, как зверушек в загоне, питался ими, но и укрывал от опасностей. Никакие потрясения не доходили до них, все войны, революции, смены режимов обошли их стороной, не нарушая жизни ПГТ. Мир контактировал с ними только по их инициативе, привнося прогрессивные безделушки и удобства в их жизнь. Так, обычная деревня и обросла кирпичом, укрепляясь на своих позициях, справа – камень, слева – бревенчатые дома, а в центре площадь, от которой отходила главная улица. Трехэтажные кирпичные убежища были приятнее и давали чувство защищенности от неусыпного взгляда их надсмотрщика, Леса, поскольку дерево, пусть мёртвое и обработанное, всё равно следило за жителями своими узорами на поверхности.
 На вершине высокой горы стоят трое. Вокруг стелется трава, увенчанная пёстрыми цветами. Просторно; грудь вздымается и опадает, принимая в своё лоно душистый воздух. Глеб осмотрел себя – ноги, руки и туловище вытянулись и удлинились, став немного несоразмерными и несуразными. Он оглянулся на двух других, на взрослого, толстого мужчину с зарождающейся залысиной, и поджарого юношу лет двадцати. Оба смотрели в одну точку, Глеб тоже повернулся туда. Далеко от них, медленно приближаясь, в небо уходила чёрная стена и только три звёзды прорезали мглу. То был пояс Ориона, или, как его ещё называют, Три Царя.
 Глеб проснулся, утирая со лба липкий пот, глянул на часы, стрелку на которых тяжело было разглядеть в полумраке. Он скинул одеяло, оглядев тело, и убедился, что всё осталось как прежде, и он не вырос за одну ночь. Глаза привыкли к темноте, мальчик снова обратил взгляд на белеющий циферблат и распознал время: два часа ночи. Значит, уже была пятница. Он снова накинул одеяло, укутавшись в него, нежась в тепле разогретого им же дивана, перевернул подушку на сторону, не влажную от пота, и вновь попытался уснуть. Ему нужны были силы на задуманное  ребятами предприятие.
 Пятница расцвела с новой силой при первом солнечном луче, осветившем небосклон. Наступивший день не ощущается таковым, пока ночь не уступит место утру при багряно-жёлтом рассвете. Женщина зашла в комнату, с любовным видом оглядела спящего мальчика, подтянувшего ноги к груди. При приближении было слышно глубокое, размеренное дыхание, прорезающее тишину тихим сопением. Она убрала его волосы со лба, отмечая, что их пора бы и постричь. Глеб слегка поморщился от этого действия, но не проснулся, ритмичное дыханье сбилось на секунду, но потом возобновило свой цикл. Тогда женщина слегка потрясла его за плечо, ласково и постепенно вытаскивая из постели и снов.
 – Глеб, ставай, – сказала она тихо и немного нараспев.
 – Ну сейчас. Пару минут…
 Глеб укутался в одеяло с головой, защищаясь от воздействия солнечных лучей и прикосновений матери, вернулся в темноту, чтобы поймать уходящее состояние сна. После резкого пробуждения ночью, он долго ворочался, а потому сейчас совершенно не ощущал себя отдохнувшим.
 – Ну, давай, вставай. Тебе пора в школу. Если не будешь учиться, то вырастешь глупым.
 Он снова собирался пробурчать что-то невнятное, но смысл слов дошёл до него. Внутри, по самым лёгким, пробежала холодная щекотка, сдавившая грудь с внутренней стороны кожи. Глупость… если стать свидетелем её разрушающей мощи, ограниченности суждений и слепоты к фактам, то никогда не захочешь стать дураком. Впрочем, им живётся легче. Они не видят себя со стороны, пребывают в блаженном неведении на счёт всего, и, счастливые, умирают, поскольку  находят счастье куда быстрее и проще, не залезая в дебри философских концепций и самопознания. Но, раз отделив себя от глупости, вдохнув свободного воздуха, ощутив знания и заметив эрудицию, не захочется возвращаться в маленькую клетушку из четырёх стен, запирая себя, самовольно становясь узником отсутствия ума. Так рассуждал и Глеб, он не просто не хотел, но и панически боялся привести себя к этому состоянию, а потому учился, тренировал мозг, не давая себе поблажек. Он составил расписание и жил, следуя ему почти неукоснительно, а, если и случалось его  нарушить, то нагонял после. Как только лень пыталась одолеть его, сманить на диван и закрыть глаза, то пред взглядом, как живые, вставали лица ребят, искажённые хохотом, а потом сцена расправы Семёна. Человечек в его голове всё вопрошал: «За что вы так?..»
 И, услышав слова матери, он встал быстро, прошёл на кухню, чтобы позавтракать. Виктория лишь молча порадовалась такой любви к учёбе, не догадываясь, откуда взялись причина, но, по родительскому самолюбию, надеялась, что это её гены заиграли в ребёнке.
 Школьный день прошёл в недомолвках, многозначительных улыбках, переглядываниях и шепотках. Те, кто были в курсе событий, ходили с загадочным видом и молчали, остальные же пытались догадаться, что должно произойти, одно предположение было красочнее и абсурднее другого. Но, звонки отзвенели своё, и настала пора преобразовывать идеи в действия.
  В кустах находиться неприятно: веточки кололи кожу, а листья не давали полного обзора, но, по тем же причинам, это было хорошее место для засады. Трое лежали в разных местах, чтобы было незаметнее, а если кого-нибудь поймают, то остальным выпала бы возможность незаметно убежать. Посвящённым в дело строго запрещалось болтать о нём.
 О них давно ходили слухи. Семейная пара, живущая в отдалении, в равной степени близкая и к Лесу, и к реке, появлялась в обществе редко. Оплачивать счета им не приходилось, к их дому не было проведено ни электричества, ни газа, ни воды, они сами отказались от этого, предпочитая жить прошлым. Если же их удавалось заметить в ПГТ, то глаза их были задумчивы, они глядели как бы сквозь объекты, мечтательно предаваясь воспоминаниям, воздух вокруг них наполнялся сладковатым запашком, и непонятно было, вкусный он или нет. Не ходила чета Клинских и в магазины, поэтому, все молча остановились на мысли, что они предпочитают огородничество, рыбалку, собирательство и расстановку простых ловушек на мелких зверей. Лес не противился им, щедрой рукой рассыпал перед ними всё, что было необходимо. Он был стар, они тоже. И скоро, как и все умершие в «Лесном», Клинские ступили бы бестелесными духами и слились с ветром, играющим в ветвях, с поскрипыванием старых стволов, постукиванием дятла в густой тишине, с утренним туманом, корнями и листьями, став одним целым с отдельным, полным жизни мистическим миром.
Людям одного возраста свойственно собираться в группы, ведь они росли в одно время, на одних дрожжах, но престарелая чета пропускала и такие собрания по интересам. Они не общались с другими стариками, не вспоминали прошлое. Преисполнившись собой, друг другом, они укрылись от людей, оградившись забором со стороны ПГТ, но в направлении Леса его не поставили.
 Если ещё пару месяцев назад Клинские выглядели на шестьдесят лет, то сейчас им можно было дать около девяноста, их тела одряхлели, кожа задубела, а лица сделались почти неузнаваемыми от морщин, прорезающих глубокие борозды и похожих на кору старого, высокого дерева. Один раз Клинской шёл по посёлку, злой и неприкаянный дух, исподлобья глядел на всех, теперь уж отмечая каждого и не витая в воспоминаниях, на некоторых его глаза останавливались уж очень долго. Чёрные, глубокие зрачки, казалось, впитывали в себя весь свет, не отражая ничего, переходили в коричневую радужку такого тёмного оттенка, что сливались с ними. Контрастный переход от белой склеры к угольной радужке, делал Клинского поистине дьявольским созданием. Чернявые глаза, тёмная, загоревшая и огрубевшая кожа, язык, то и дело смачивавший иссушенные губы, за которыми виднелись жёлтого цвета зубы, припадочная, жёлчная злоба, резкие движения и необычная худоба, выдавали произошедшие перемены. Как зверь, кидался он с одной улицы на другую, без цели и без смысла, с горящим взглядом. Никто не подошёл к нему, не спросил, что произошло. Они не понимали, что двигало немного рассеянным нелюдимым старичком раньше. Не поняли и сейчас, только перепугались, а потом, в подробностях пересказали и тем, кто не был свидетелем этой перемены.
 Это и стало причиной сегодняшнего похода. Нечего было делать детям в этом маленьком посёлке, они развлекали себя, как только могли. В этой истории для них была просто сокровищница: до неестественности резко наступившая старость, тот злобный, фонтанирующий чёрным взгляд, странная прогулка – всё это вызвало интерес и слухи. Дети же решились проверить. Как и все люди их возраста, они не особо боялись сумасшедших и разного рода странноватых людей как таковых, но стращали ими, наделяли мистическими свойствами, рассказывали друг другу страшилки, и этим нагоняли ужаса. После недавнего случая, они ещё больше убедились в своих предположениях о том, что Клинские не так уж и просты. Дети придумывали страшилки и запугивали друг друга до смерти, а потом сами же и потешались. «Кто из Леса выйдет, да рядом с их домом окажется, тот проклят будет», «Взгляд Клинских насквозь всё просматривает, если они на тебя посмотрят, а потом улыбнутся, то ты скоро умрёшь», «Они с Лесом договорились, он их защищает, а они ему приносят… человеческие жертвы!» – вот лишь некоторые примеры буйной детской фантазии. Никто не верил в них до конца, храбрились, но, завидев кого-то из Клинских, уходили подальше, чтобы перестраховаться. Даже когда пришло время выбирать кандидатов на авантюру, то каждый просто потупил взор, не желая переступать порог злосчастного дома. Лиза предложила голосовать, а, чтобы никто не обиделся, писать имена на листках и кидать в пластиковое ведёрко. Такими истинно демократическими выборами кандидаты оказались принуждены к исполнению плана, поскольку никто, под давлением общества, не хотел прослыть трусом. Антон не мог показать слабость перед лицами своих шестёрок и дать хоть малейший повод усомниться в его лидерстве. Глеб побоялся идти против большинства, поэтому, чтобы не выдавать внутренних изменений, жарче всех принялся разрабатывать план, споря с каждым, внешне оставаясь тем, кем и был до этого. Владимир, любивший бахвальство, и рад был получить возможность оправдать свою браваду хоть раз в жизни, чтобы потом выдавать любое приукрашивание за чистую монету. Было ли всё это подстроено Лесом или действительно являлось простым стечением обстоятельств, Глеб не знал и даже не хотел предполагать.
 И теперь они лежали в кустах, наблюдая, как Клинской садится за руль старой, в некоторых местах заржавевшей, машины. Жена залезает на заднее сидение. Они трогаются. Эта пара часто куда-то ездила, что было на руку детям. Трое мальчиков наблюдали за удаляющимся облачком пыли, и, когда оно стало совсем маленьким, двинулись к дому. Тяжёлая деревянная дверь осталась незапертой, они легко вошли, обив грязь рядом с порогом – они не хотели наследить и вызвать хоть малейшие подозрения о факте вторжения. Сразу же после входа начиналось подобие сеней, чтобы задерживать холод с улицы, не позволяя ему сразу вторгаться в жилые пространства, тут же был люк, ведущий в погреб, но тот был заперт. Глеб сделал мысленную пометку примерять к этому замку любой найденный впоследствии ключ. Странно не запирать дом, но закрывать какой-то подвальчик с соленьями, картофелем и морковью.
 Мальчики дошли до второй двери, обитой дерматином с поролоном, и вошли непосредственно во внутреннее помещение. Оно было единым, без разделения пространства на зоны, кухня плавно переходила в гостиную, гостиная в спальню, а спальню в кухню, создавая круговорот. В доме стояла аккуратная, выбеленная печка-голландка, отличавшаяся от русской печи размером, а, следственно, отсутствием полатей. Вова положил на её стенку руку, почувствовав, что она ещё теплится, разогревая и без того душное пространство – все окна были закрыты наглухо.
 – Эх, старики всегда мёрзнут, – невесело заметил Антон, оттягивая воротник майки.
 Ответом было нестройное «ага», а потом, они разбрелись, каждый проверял один из фрагментов общей картины. Так же, была спущена чердачная лестница, квадратный зев чернел, негостеприимно оскаливаясь, представляясь голодным, безжалостным зверем, поэтому, его оставили напоследок, чтобы проверить  вместе.
 Глеб пошёл осматривать гостиную. Диван, спинка которого прикрыта вязаной белой шалью, стоял, как истинный царь дома, всего-навсего выброшенный с трона узурпатором-печкой, искоса, продавленной декоративной подушечкой, поглядывающий на своего врага. Над ним висела репродукция некой картины, изображающей корабль, опасно накренившийся среди волн. Мальчик хотел провести по ней пальцем, смахнуть пыль, насладиться пейзажем, который до этого видел маленькой картинкой в учебнике, но прервал себя. Они здесь не за этим, а отсутствующую пыль легко заметить. Глеб вздохнул, с недовольством отходя от картины, чтобы отвлечься, он повернул голову направо. Стык между двумя стенами, был смягчён полкой, с водружённой на неё статуэткой, блюдечком и высоким непрозрачным сосудом. Глеб подошёл ближе и осмотрел всё это подробнее. Высокая ёмкость была глиняной и без ручки, в крышке было проделано много мелкий отверстий, он заглянул внутрь, а там – наполовину сожжённый мусор, до сих пор пахнущий сильно и сладко. «Похоже на пепельницу какую-то… эти, как их там, благовония, что ли, жгли? Теперь понятно, чем от них всегда так пахнет,» – заключил Глеб. На маленькой мисочке, стоявшей непосредственно перед статуэткой, оставались иссохшие пятна, он поскрёб их ногтем, мелкие красные частички набились под него. Тогда мальчик обратил больше внимания на деревянного идола, взял его в руку и удивился весу, он будто держал медную фигурку, а не красивый, изрезанный кусок древесины. На основании была трещина, залитая клейкой смесью, чтобы остановить дальнейшие повреждения. Глеб ткнул в эту субстанцию, она слегка прогнулась под его пальцами и была похожа на незасохшую смолу. Значит, трещина появилась не так давно, может, несколько дней назад. Сам идол выглядел странно, несколько абстрактно, нельзя было положительно заключить, что из него вырезано. Но, «лицо» мальчик всё же нашёл – оно было в той же высохшей жидкости, что и тарелочка. Ясно как день, что эта деревянная фигурка изображает объект поклонения, а всё остальное необходимо для какого-то ритуала… Глеб отошёл на пару шагов назад, смотря на расположение этого алтаря, и подумалось ему: «Похоже на красный угол, как в старину на Руси. Только тут язычество какое-то». Он подошёл к столику, пробежал взглядом по книгам и журналам, наполненным бесполезной для него информацией. Затем мальчик пошарил в выдвижных ящиках, изучил мелкие безделушки, пуговички, заколки, шпильки, булавки, набор иголок и ниток, таблетки, мази, притирки и перекись водорода. Слишком обычно для таких странных людей. Глеб пробормотал себе под нос: «Явно придуряются, под нормальных косят. Ничего не найдёшь, а главное наверняка на виду стоит, только мы не поняли». Вскоре, мальчики собрались в круг и начали обсуждать находки.
 – У них все сковороды с кастрюлями совсем как новые, будто не пользовались. А вот вилки с тарелками коричневатые, не домыли, наверное. Есть хлеб, ну и ещё еда – всё плесневелое. Я в окно глянул, у них и огород зарос совсем, урожая и нет.
 Чётко, по существу, сказал Антон, в каждом слове был вес и смысл, в его описании была некоторая недосказанность, которая, могла быть его предположением, а не фактом. Потому и смолчал.
 – Всё сделано так, будто здесь живут обычные люди, но я считаю, что это не так. Тут какая-то атмосфера странная. Будто обычные люди живут, ан нет! Вот хоть и лежат привычные вещи, но ими особо не пользуются. Они язычники, я думаю, у них есть алтарь… они ведь, наверное, за жертвой поехали.
 Последнее предположение слетело с его языка само собой, без задней мысли, но было таким естественным и очевидным, что возразить было нечего. В душном помещении у каждого мальчика похолодело в груди и мурашки пробежали вдоль позвоночника. Они были в логове хищников, вопрос лишь во времени возвращения с охоты. Срубовые стены старого дома, казалось, выросли в размере, ушли подпирать небеса, поросли ветвями и хвоей, стали настоящими деревьями и подсматривали. Лес внимательно следил за ними, а его близость напрягала ещё сильнее. Чего стоит ему сделать то, что захочет? Чего стоит подослать своих Посланников сюда? Ничего.
 Глупое, но интересное и относительно безопасное предприятие вдруг стало проникновением на территорию язычников, доподлинно неизвестно кому поклонявшихся. Глеб хотел увести всех отсюда, но услышал насмешливое и грубое: «Они приближаются». И ему хотелось заверить себя, что это был внутренний голос, но раздался он с совершенно другой стороны, с алтаря. Глеб быстро взглянул в окно, заметив подъезжающую машину, а затем рванул к чердачной лестнице, грубым шёпотом позвав товарищей. Мальчики быстро оказались наверху в тесном, давящем пространстве. На чердаке можно было перемещаться не иначе как согнувшись пополам; под сводами покатой крыши, на стыке, висела бахрома посеревшей от пыли паутины, серый налёт был везде, а в воздухе летали частички. Они щекотали нос, поэтому Антон натянул на него майку, стараясь не чихнуть. Мальчики лежали около люка так, чтобы их видно не было, а они могли видеть хоть что-то, половину дома: кухню, часть которой была скрыта печкой, пару диванных подушек, обеденный стол, правда, только с одной стороны. Глеб ждал, когда хоть немного стемнеет, чтобы подползти ближе и стать свидетелем происходящего в этом доме, его интриговало всё, он надеялся увидеть ритуал. Мальчика охватил азарт и он только интуитивно догадывался, в какую опасную ситуацию все они попали.

***

 Смеркалось, но дети, старики, некоторые взрослые в средних летах продолжали находиться на центральной площади, выделанной плиткой, которая разделялась асфальтированной дорогой для проезда легковых машин в посёлок. Брёвна ввозили в объезд, ради безопасности и удобства селян.
 За вытесанными из дерева столиками раздавались возгласы, споры или гул одобрения, в зависимости от ситуации в настольной игре, стояли группы разнохарактерные, каждый мог найти место по душе. Шахматы, шашки, карты и домино – партии в них разыгрывались тут и там, иногда делались ставки. Совсем маленькие дети играли на площадке неподалёку, вися на деревянных перекладинах, качаясь на качелях, подвешенных за железные цепочки. Подростки же, только вступившие в этот трудный возраст или из него уже выходящие, расселись на группы по интересам где-то между детьми и взрослыми. В одном из таких кружков сидели друзья Антона: Саша, Женя и Руслан. Они прятали своё беспокойство за игрой в «дурака», впрочем, не сильно вдумываясь в выкладывание карт, на лицах их было неуверенное выражение, никто не хотел первым озвучивать свои опасения вслух.
 Не так далеко, на траве, девочки играли в резиночку. Люда и её подруга, Лиза, держали резинку, а Соня, Алиса и Лера прыгали через неё.
  –  Да кто ж так прыгает! – не выдержала активная Люда, которой дали пассивную роль в этой игре, –  Лерок, ну-ка подержи, я сейчас им покажу!
 Лера, не особо сопротивляясь, встала на место девочки. На самом деле, она тихо радовалась, что ей не придётся прыгать, поскольку могла ошибиться, а ошибок она не любила. Лера предпочитала участвовать в играх на ролях, в которых невозможно проиграть.
 Намотав на шею свою длинную косу, чтобы та не мешала, Люда зачастила ногами, прыгая через резиночку. Она делала это резво, со всей энергией. Ткань прыгала вместе с ней, а голубой цвет сарафанчика сочетался с красноватым цветом недавно разбитых коленей.
 Единственной девочкой, которая знала о том, что происходило сегодня вечером была Лиза, именно она предложила способ выбора кандидатов на это приключение. И теперь она стояла задумчиво, с мрачным видом держа резиночку, и рассеянно отвечая на все окрики, обращённые к ней. Соня и Алиса звонко смеялись, когда Люда упала, но та не обиделась, а смеялась громче всех.
 К резвящимся девочкам с напряжённым видом и выискивающим кого-то взглядом, подошёл Вячеслав Владимирович –  отец Вовы. Внутри у Лизы всё напряглось, но она старалась не подавать вид, что что-то не так.
  –  Девочки, постойте минутку! –  обратился он к ним громким голосом, Люда остановилась посередине выполнения комбинации на резиночке, а затем, когда все посмотрели на него, продолжил, –  вы простите, что отвлекаю, но вы Вову моего не видели?
– Нет, –  ответили девочки почти хором.
  –  Вы лучше у мальчиков спросите, они на площади в карты играют, – дополнила Лиза. Она сама начинала беспокоится о мальчиках, которые ушли.
 Вячеслав Владимирович ушёл, а девочки не стали продолжать свою игру. Во время игры они и не заметили, как постепенно стало вечереть, но теперь пошли по домам. Люда хотела спросить у подруги, что с ней было весь вечер, но та уже успела уйти, так что разговора наедине не получилось.
 Девочка начала что-то подозревать. Странное поведение подруги насторожило - Люда подозревала, что та что-то знала - а затем перенос ответственности на мальчиков, чтобы на случай, если что-то произойдёт, крайними стали они, окончательно уверил её в существовании некой тайны. Тогда она решила подстеречь одного из них, а конкретно Руслана, который казался ей самым благоразумным из всей компании. Люда уже начала готовить речь, чтобы пронять его.   
 Площадь постепенно становилась тише, она сбрасывала с себя людской покров медленно, со знанием дела, чтобы завтра снова наполниться. Но появилась и пара новых лиц, тяжёлыми, резкими шагами туда вошёл отец Вовы и начал опрашивать всех, кого видел. Чем сильнее начинали нервничать подростки, тем развязнее и азартнее принимались они играть в карты, пока, наконец, их не прервал голос:
 – Пацаны, вы не знаете случаем, где Вова мой пропадает?
 – Не, дядь Слав, не знаем, он пред нами не отчитывается. Но вроде Вова с Антоном и Глебом ушёл, – с напускным раздражением от прерывания игры ответил Женя.
  Мужчина, получив этот неясный ответ, ушёл, слишком занятый поисками и своим нервным раздражением, чтобы заметить нечестность. Женя был доволен, что от них отстали, совесть не грызла за молчание, поскольку Антон очень ясно дал понять о важности хранения секретов. К тому же, часть информации он всё же дал.
 Только теперь, после того, как план начал осуществляться, все медленно начали понимать, до чего же эта идея была глупа. Тогда, в запале и азарте, она казалась интересной и лишь немного опасной, но чем темнее становилось, тем сильнее укреплялись в головах мрачные картины. Как говорится, человек задним умом крепок.
 Руслан играл, а руки его вспотели, он нервничал, масти слились, король и валет стали на одно лицо. Он встал, скинув карты, и ушёл с руками в карманах. Ему претила мысль, что по их вине может пострадать трое хороших знакомых, даже друзей, просто потому что они смолчали, знали, и решили не говорить, ведь так приказал Антон. И вдруг, этот же Антон, сейчас истекает кровью и умоляет, чтобы хоть кто-то пришёл на помощь. Всё же Клинской в последний раз вёл себя странной и неадекватно, такие люди могут выкинуть всё что угодно. Руслан представил, как будут кричать и плакать матери на могиле своих сыновей, и возненавидел всё это. Он злился, но обещание нарушить не мог, его жизненные принципы были единственным, что осталось от его личности, не до конца подавленной услужением, поэтому он так держался за них. Хотелось выпустить свою злобу на первого встречного, но этим человеком оказалась Люда, которая догнала его, схватила за руку и повернула к себе лицом.
 – К тебе ведь тоже дядя Слава подходил? Этих троих сейчас половина посёлка ищет, хотят лес прочесать.
 – Да, подходил.
 Девочка пристально разглядывала его лицо, пытаясь найти в нём правду. Руслан поджал губы и отвёл взгляд, слегка сжал руку в кармане, был напряжён, чувствуя себя безоружным, он хотел огрызнуться, но слова не шли с языка. 
 – Я ведь вижу по тебе, что ты знаешь, где они, просто не говоришь! Вы всё знаете, бессовестные! Что, Антон запугал? Трус! А если они сейчас в опасности? Готов взять на себя ответственность за их жизни? Или, может быть, ты хочешь, чтобы они умерли? О, это звучит куда логичнее! Тогда ты сможешь выйти из тени и стать кем-то! Но… я ведь верю тебе. Я всегда думала, что ты куда лучше Антона, Саши и Жени. Они и через чужую жизнь переступить смогут!.. Ты ведь не такой. Если ты Антона боишься, то не надо, пожалуйста. Лучше за их жизни испугайся! Ну, если не ради них, то хоть ради меня сделай!.. – с чувством проговорила Люда слова, которые до этого репетировала.
 Она говорила, иногда срываясь на более высокие, писклявые тона, снимая с Руслана, слой за слоем, его уверенность. Она препарировала его душу, залезая острым взглядом-скальпелем туда, куда он сам не хотел заглядывать. Он ещё сильнее поджал губы, со злобой глянул на Люду, схватил её за плечо, чтобы оттолкнуть с дороги, но на секунду замер. На её лице было искреннее беспокойство, ясные глаза подёрнулись слезами.
 – Не знаю я ничего!
 Руслан огрызнулся, но голос его сорвался, он осторожно, но настойчиво, убрал руку Люды со своего рукава, обошёл её и быстро, не разбирая дороги, ушёл,  не зная куда. Ноги сами вели его, пока мальчик дышал тяжело, в злобе и бессилии перед той, кто был во много раз слабее него.
 
***

Клинская разожгла свечи, по три вдоль каждой стены, а на стол водрузила тяжёлый серебряный канделябр, выуженный из сундука под кроватью. Глеб подполз ближе к краю, бесшумно наблюдая. Владимир был против этого, жестами показывая, чтоб тот оставался на месте, ибо старое дерево может скрипнуть; он лежал, скрестив ноги, и последние полчаса очень хотел в туалет. Если судить по звукам, то дверь открылась, Клинской затащил по полу нечто тяжёлое, печка закрывала обзор. Наконец, старик медленно начал показываться, пыхтя от усердия, пот крупными каплями скатывался по его лицу. Глеб закрыл рот рукой, стараясь подавить рвотный позыв, он чувствовал, как кислота из его желудка поднимается по пищеводу, но нашёл силы и сглотнул. По полу волочили труп.
 Старушка с деловитостью хозяйки подошла к нему, открыла веки, которые совсем оторвались под её напором, и, филигранно работая ножом, достала глаза из глазниц. Некогда шарообразные, мраморного белого цвета, озорно поблескивающие на солнце и отражавшие всю глубину чувств, сейчас они выглядели как два бесформенных мешочка, готовых лопнуть с хлюпающим звуком, разнося отвратительные гнилостный запах. Она положила их в свой передник – как будто пошла за ягодами, но забыла лукошко – и отнесла к алтарю, бережно водрузив на тарелочку два гнилых глазных яблока.
 Старик тоже не тратил времени даром, с остервенелым, пожирающим заживо голодом, он вгрызался сталью ножа в грудь, вырезая шматы мяса. Слишком много силы применяла сухопарая рука для столь мягкой плоти, которая с чавканьем без труда расходилась на куски, а потом скатывалась к животу, там и оставаясь. Получив, сколько нужно, он снова потащил тело, а через минуту послышался глухой стук, усиленный стенками погреба.
 Первый порыв тошноты прошёл, нос привык к гнилостному запаху, приторно-сладкому в первые секунды, но потом отвратительному. Теперь Глебу стало понятно, чем в действительности пахло от стариков, и это были не духи или жжённые благовонные травы. С извращённым интересом наблюдал он за каждым действием ритуального каннибализма, изучая новый в его жизни вид насилия – насилие над мертвецом. Как и тогда, мальчик не смог отвести взгляд, заворожённый актом превосходства одного над другим. Он не сразу заметил, как Антон подполз ближе, желая понаблюдать. Тот скривил лицо и напряг мышцы, зрелище, раскинувшееся снизу, было ему противно, претило донельзя. Антон всегда готов был подраться, чтобы отстоять точку зрения, он привык к насилию, но увиденное заставляло его отвернуться и отползи назад, потянув за собой Глеба, поскольку он слишком сильно высунулся, чтобы разглядеть всё.
 Обзор уменьшился, но стол всё равно виден, а это – главное. Фарфоровые чашки, столовое серебро и канделябр со свечами создавали ощущение девятнадцатого века, с его балами, пышным богатством, роскошью, королями и королевами. И эта старенькая избушка, проникнувшись, сама стала залом из чистого мрамора, подбитого золотом и драгоценными камнями, высокие окна закрывала плотная драпированная материя с кисточками на концах, послышался гомон светской речи, журчащей, как ручей, и плеск шампанского, ревущего, как река. Грянули скрипки, переливаясь, свистели флейты, неустанно работали пальцы пианиста, наигрывая быструю танцевальную музыку. Посередине стоял дубовый стол, покрытый пурпурной тканью, а на тарелке лежало мясо, кровь красиво сочеталась со сверкающим серебром и скатертью. Глеб быстро поморгал, сбрасывая наваждение. Нет, он был в старом, отстаивающем последние годы, доме, упирался руками в пыльные доски, а внизу были не знатные графы и князья, а старенькая пара. Клинские. Не больше и не меньше. Так что же заставило его так забыться, из жалкого ползания в здешней грязи взлететь в иные сферы богатых вечеров? Тени.
 Они были не естественны. Каждая имела очертание не свойственное предмету, стоящего на пути свечного пламени, извивалась, меняла форму. К тому же, их количество было излишне велико для плохо освещённой комнаты. Тени плясали в дорогих платьях с кринолином, изящных фраках, говорили и чокались, слишком изящно и торжественно поднимая бокал для жалкого, пустого тоста. Затем они, почувствовав наблюдение, обратили свои чёрные головы на Глеба, рассказывая ему, на своём языке, историю этих двух старичков. Театр теней предстал в максимальном своём развитии, персонажи перестали быть картонными фигурками на палочках, а стали полноценными, думающими актёрами. И поведали они о двух помещиках, живущих не богато и не бедно, зато счастливо и гармонично; только одна проблема омрачала их мирный покой: страх смерти. Каждый умерший крепостной, каждая издохшая от тяжёлой работы кляча, и, наконец, самая жалкая букашка, лежащая на спинке со сложенными лапками, напоминали им о неотвратимости, о конечной точке в истории каждого живущего, определённой с рождения. Только перо зависло над бумагой и ждёт, когда рука опустит его и поставит жирную чернильную кляксу и перестанет писать дальше. Годы шли, а на их лицах начали появляться первые признаки старения, седина посеребрила виски и пряди на затылке, морщины распахали лицо, как рассекают поле плугом перед посевом, помещик подрастерял свою прыть и больше не мог удало запрыгивать на коня, только чинно взбираться на него с помощью слуги. И с каждой новой приметой старения они начинали нервничать всё больше, пока, в один день, не встали лицом к лицу и не заговорили в унисон: «Нам нужно спастись от смерти». Долго ли, коротко ли, но нашли они одного человека. Он вечно ходил в шляпе, не снимая её даже в помещениях, надвинув её и пряча глаза, половина лица была закрыта деревянной маской. Человек представился Алексеем, впрочем, это вполне могло быть не его имя, просто нечто, сказанное для удобства общения с помещиками. Старик со старухой объяснили проблему, и им тут же было предложено решение. Но, обманув смерть, они не смогли обхитрить жизнь, подозрительное долголетие заставило их покинуть своё имение, странствовать по свету, извиваясь и обманывая, пока, наконец, они не оказались в ПГТ. Их притянул Лес, забрав с самого начала под свою опеку, он никогда не отпускал слишком далеко, подёргивая за поводок, когда они отдалялись. Помещики, сами того не зная, всегда поклонялись и приносили жертвы ему, поскольку идол был выточен из его древесины и всегда представлял собой одного из Посланников. Они достаточно побегали по свету, а теперь их привели сюда умирать.
 Глеб смотрел за тенями, неотрывно и благоговейно, а потому сам вздрогнул, когда те кинулись в разные стороны, прячась по углам и за предметами, как им и положено быть. Хруст и скрип, а затем цоканье маленьких когтей по полу, заставили мальчика отползти от люка, но даже с уменьшенным полем зрения он видел огромную, на всю стену, тёмную тень. Она медленно приближалась, готовясь наброситься на стариков, которые замерли, не дыша. Помещик оцепенел с вилкой у рта, кусочек мяса шлёпнулся обратно на тарелку, помещица перестала жевать, так и осталась сидеть с падалью на языке.
 Топот нескольких мужчин, голоса и вбитая с третьего удара дверь резко изменили атмосферу в помещении. Один из ворвавшихся тут же накинулся на старика, и, не дав ему опомниться, заломил руки и прижал к полу. Тот рвался, изрыгал проклятия, проявил недюжинную для такого возраста и телосложения силу, причём такую, что потребовался ещё один человек для его удержания. Старушка успела прихватить нож со стола, размахивала им и кричала, ожидая, что Лес наполнит её силой и поможет, но вдруг почувствовала себя одряхлевшей и выронила нож из трясущихся рук. Её связал верёвкой Вячеслав. Увидев отца, Вова тут же метнулся вниз с чердака, чуть не отдавив Глебу руку, а затем выбежал на улицу по нужде.
 Руслан, в злобе от слов Люды, шёл по улицам, мысленно не пытаясь оправдать себя, а только подкидывая дров в огонь раздражения, сжимал руки в карманах. Неосознанно, он оказался у группы мужчин, собиравшихся прочесать Лес, чтобы найти мальчиков, и тогда он, назло Антону, и, доказывая Люде, что он не трус, рассказал всё как на духу. Так мужчины поняли куда идти.
 Мальчиков развели по домам, дав отдохнуть. Их допросили бы, но после, когда те придут в себя после происшествия.
 Глеб шёл домой быстро, желая поскорее проскочить внутрь и улечься спать, чтобы не побеспокоить никого из родителей. Он забежал внутрь и оторопел, на пути в комнату стоял его отец – он уже всё знал. Мальчик получил сильную пощёчину, а затем пинок, который ускорил его попадание в комнату; теперь, когда он не наблюдал за насилием, а стал непосредственной его жертвой, оно перестало завораживать и пленить. Глеб, плача, шмыгнул в свою комнату, как побитая собака, ссутулив плечи и стараясь стать меньше. Дверь тихо открылась, а пол поскрипывал всё ближе к нему из-за шагов, Виктория присела на свободный край и погладила его по руке, успокаивая, но мальчик сбросил её ладонь и недовольно вздохнул. Она убрала её, не зная, что сказать или как утешить, а потому встала и ушла, оставив на прикроватной тумбочке целую плитку шоколада. Когда дверь притворилась, Глеб привстал на локте и забрал угощение. Семью из трёх человек кормила одна Виктория, а потому он редко получал нечто подобное, разве что на праздник. Он развернул шуршащую фольгу, и, не разламывая на дольки, принялся кусать так, сильно и быстро жуя и проглатывая. По щекам его продолжали течь слёзы, мальчик был зол, но бессилен что-то изменить, а рот его был в шоколаде. На последнем укусе, перед его глазами встал образ жадных чревоугодников, набивающих брюхо лежалой мертвечиной, ему пришлось подавить рвотный позыв, поскольку он не имел никакого права так просто расстаться с этой драгоценной плиткой. Глебу подумалось: «Как это я мог так быстро про них забыть?» Правда, места ударов быстро напомнили острой болью, почему он перестал думать о стариках. Мальчик утёр грязный рот рукой, упал на подушку и заснул. Этот день был для него очень длинным и тяжёлым…

Запись 3. Мои руки до сих пор дрожат. Семейная чета Клинских, в последнее время начавшая вести себя странно, арестована, и их тайна оказалась куда страшнее, чем мы все думали изначально. Я, Антон и Владимир были выбраны для «расследования», чему я очень обрадовался, потому что это было слишком похоже на поле моей будущей деятельности. И вот, когда старики куда-то уехали, мы проникли в их дом. Смутно помню интерьер и первое время внутри – слишком сильное впечатление на мне оставили дальнейшие события – потом мы увидели «красный угол». Там стоял вытесанный идол, а пред ним блюдечко с засохшей кровью. Когда же нас осенила мысль, что эти старики – фанатики, которые делают кровавые подношения, то собирались убежать, но машина уже подъехала к дому. Мы укрылись на чердаке.
 Старики, с несвойственной годам силой, тянули труп и накрывали на стол: канделябр со свечами и столовым серебром вечно будет конфликтовать в моей голове с мёртвой сырой плотью, которую они, чавкая, ели. Сначала меня чуть не вырвало. Но я не мог оторвать взгляд, хотя в районе кишок уже начало появляться отвратительное ощущение. Через пару минут я осознал то, что мозг заметил уже несколько минут назад.
 От пламени свечей проявлялись тени, что, естественно. Но они были живые! Они плясали, как в театре теней, рассказывая историю. Оказалось, что эти старички были помещиками, которые боялись смерти, а потом стали поклоняться идолу и Лесу, чтобы стать бессмертными. Взамен, они должны были питаться свежей людской плотью, наедаясь раз в полгода, а остальное отдавать идолу и Лесу. Правда, в этот раз они питались лежалой мертвечиной, я точно это чуял, запах стоял страшный и тошнотворный, но я был слишком отвлечён и заворожён, чтобы обращать на это внимание.
 Уже во второй раз за такой небольшой срок я наблюдал насилие. В первый раз это была расправа, месть ни за что, глупость и ограниченность – всё было грязно, забрызгано и бессмысленно. В этот же раз насилие было осмысленным, в некотором роде изысканным, несло какую-то цель, оно было похожим на искусство. Я испытал катарсис, который уже проникал в мою душу, например, когда я увидел у Кеши по телевизору балет и услышал по радио, как играет оркестр. Такое обилие восторга переполнило меня, пригвоздило к месту, будто я глядел на какой-нибудь Кёльнский собор или блуждал по Флоренции (я читал про эти места, а потому они стали для меня сосредоточением всего искусства и красоты). Тогда я познал особую прелесть осмысленного насилия. В те минуты я стал последователем идеи, что цель оправдывает любые средства, и что ради чего-то великого и важного (не обязательно для всех, достаточно одного меня, ведь я чем-то, да отличаюсь. Хотя как чем, умом, хотя бы) можно приносить вред, как физический, так и психический. Я отказался от абсолютной справедливости, ограничив её, что, скорее всего, в будущем послужит мне добрую службу. Так, мир насилия поделился для меня на две части: 1. насилие без смысла, оно было недопустимо, 2. насилие ради блага, а, следовательно, правильное насилие.
 Потом, прибежали мужчины, с ними родители Владимира и Антона, Клинских арестовали. Нас развели по домам, и это был последний раз, когда я видел Вову, потом он уехал навсегда. Самый быстрый мальчик среди нас быстрее всего покинул это гиблое место.
 А когда я, испуганный и уставший, пришёл домой, отец избил меня. Так, я утвердился в своих мыслях на счёт насилия, Иван, он глуп, а битьё его бессмысленно.

 Он старался писать витиевато, каждую фразу обдумывал минут по пять. Глеб упивался своей новой идеей и хотел запечатлеть её на бумаге как можно более точно и красиво.