Когда лето было бесконечным

 Есть воспоминания, которые со временем тускнеют. Какие-то события забываются почти совсем, от других остаются отдельные лица, голоса, случайные фразы.

А некоторые годы почему-то держатся крепко.

Стоит закрыть глаза — и снова слышишь шум горной реки, чувствуешь запах костра, холод родниковой воды и пыль летней дороги. Видишь знакомую тропу, которая уходит вверх, к горам.

Таким было наше лето в Текели.

Заканчивался учебный год, и вместе с последним звонком начиналась совсем другая жизнь.

Мы не считали, сколько осталось до первого сентября. Не думали о том, чем будем заниматься завтра. Завтра просто наступало — и почти всегда оказывалось интереснее сегодняшнего.

Сначала были походы, которые организовывал наш учитель Николай Михайлович Жилкин.

Он умел показать нам горы так, что они переставали быть просто красивым местом за городом. В них появлялся смысл. Нужно было знать дорогу, уметь поставить палатку, разжечь костёр, приготовить еду, помочь товарищу, не оставить после себя мусор и обязательно залить костёр перед уходом.

Рядом с Николаем Михайловичем почти всегда был Володя Сорокин. Его жена Галя тоже часто ходила с нами.

Мы ездили в низовья Каратала, поднимались на Бурхан — в дикое ущелье, зажатое скалами у самой китайской границы. Бывали и на Балхаше.

Добирались туда на стареньком школьном ГАЗ-51.

Рюкзаки, палатки и продукты лежали в кузове, а мы устраивались поверх вещей. Машину уверенно вёл Володя.

Кузов трясло на каждой кочке. Иногда казалось, что вместе с машиной подпрыгивает и весь мир вокруг. Но нам было хорошо.

Мы ехали.

А значит, впереди были горы, река, палатка и несколько дней, в которых не существовало ни школы, ни домашних заданий, ни привычного городского распорядка.

Особенно запомнился мне Володя Сорокин.

Он не был нашим учителем, но для многих из нас стал настоящим наставником.

Спокойный, немногословный, крепкий. Всю жизнь проработал водителем. Руки у него были большие, сильные. Пальцы уже плохо разгибались — годы за рулём оставили на них свой след.

Иногда он шутил и ставил кому-нибудь свою знаменитую «пиявку» — щёлкал средним пальцем левой руки по лбу.

Знали об этом все.

Поэтому, когда Володя приближался, даже самые смелые старались вовремя увернуться.

Мы смеялись.

Он тоже.

За этой внешней суровостью скрывался добрый человек, который очень любил горы. И, наверное, именно от таких людей мы впервые научились смотреть на природу не как на место для развлечений, а как на что-то, к чему нужно относиться с уважением.

А потом большие походы заканчивались.

И начиналось наше собственное лето.


Сегодня трудно представить, насколько самостоятельными мы были тогда.

Стоило сказать дома:

— Мам, мы с ребятами уходим в поход на три дня.

Мама могла только спросить:

— Кто идёт?

— Ребята.

— А что берёте?

— Всё возьмём.

— Ну, смотрите там.

И разговор заканчивался.

Никаких телефонов.

Никаких сообщений через каждые полчаса.

Никто не требовал докладывать, где мы находимся.

Нам доверяли.

Наверное, поэтому мы и учились отвечать за себя раньше, чем нынешним детям это приходится делать.

Нас обычно собиралось шестеро или семеро. Почти все жили в одном доме — в той самой первой пятиэтажке на ГЭСе.

Моим самым близким другом был Сашка Петров.

Во дворе его звали Сахеля.

Почему — не знаю до сих пор.

С моим прозвищем всё было проще. Земеля — от фамилии. А вот Сахеля откуда взялся, так и осталось загадкой.

Мы жили на одной лестничной площадке. Его квартира была напротив нашей.

Учились в одном классе. Оба белобрысые. Почти всё свободное время проводили вместе.

Если во дворе искали Сашку, значит, где-то рядом наверняка был и я.

Если звали меня, можно было не сомневаться — через несколько минут появится и Сашка.

Наверное, поэтому многие считали нас почти братьями.

   

Главным местом нашего летнего отдыха была водокачка.

Там проходила добрая половина каникул.

Купались до посинения, ныряли, соревновались, кто дальше проплывёт, кто дольше продержится под водой.

Домой возвращались только тогда, когда становилось понятно: ещё немного — и придётся начинать есть собственного товарища.

Желудок напоминал о себе убедительнее любых часов.

Но дома долго никто не задерживался.

Стоило кому-нибудь крикнуть под окнами:

— Земеля, выходи!

Через несколько минут вся компания уже была во дворе.

Иногда мы отправлялись к городской больнице.

Теперь на том месте стоят жилые дома и школа. А тогда перед больницей тянулись огороды.

Росла молодая картошка, качались на ветру высокие подсолнухи.

Мы пробирались между грядками, копали молодую картошку, а за больничным двором начинался большой сад.

На углу металлической изгороди прутья были разогнуты и образовывали настоящий пацанячий лаз.

Через него мы и проникали внутрь.

В саду начиналась охота.

С рогатками.

Воробьи и шпаки с шумом разлетались при нашем появлении. Иногда удача улыбалась нам, и добычу мы несли домой.

Обычно — ко мне.

Мама была на работе, отчим работал на телевышке, поэтому квартира до вечера пустовала.

Я уже тогда любил готовить.

Ощиплем добычу, почистим картошку, поставим сковородку на газ.

Вскоре кухня наполнялась запахом жареной картошки, а на сковороде подрумянивались наши воробьи.

Сегодня кому-то это может показаться диким.

А тогда мы считали такую еду настоящим пиршеством.

И, если честно, вкуснее нам ничего не казалось.




Когда водокачка и больничные огороды надоедали, мы уходили дальше.

За больницей начинался посёлок Кора.

У многих жителей были ишаки. Животные паслись свободно и спокойно относились к нашим попыткам превратить их в транспорт.

Мы мастерили уздечки из алюминиевой проволоки, ловили своих терпеливых «скакунов» и отправлялись в путь.

Для нас это была настоящая экспедиция.

Через поля добирались до большого арыка, который называли Главным.

Находили знакомый брод, переходили на другой берег и по узкой тропе среди колышущегося ячменя направлялись к старым садам у подножия гор.

Там требовалась уже другая осторожность.

Нужно было следить за сторожем.

Мы хорошо знали его привычки.

После обеда жара становилась такой, что даже птицы делались тише. Сторож обычно уходил в свою сторожку отдохнуть.

Это был наш сигнал.

Мы пробирались между яблонями, стараясь не шуметь, и набивали мешки спелыми яблоками.

Сердце колотилось.

Казалось, что его слышит весь сад.

Стоило где-нибудь хрустнуть ветке — и все замирали.

Но чаще всего нам везло.

Потом мы возвращались к ишакам, грузили на них мешки и отправлялись домой.

Правда, яблоки после такой дороги выглядели уже не так красиво.

Ишаки шли по каменистой дороге, мешки качались у них на боках, яблоки били одно о другое.

Дома мы высыпали их на стол.

Мама смотрела на нашу добычу, брала нож и начинала резать яблоки.

Мы помогали.

Ломтики раскладывали на бумаге и поднимались на крышу нашей пятиэтажки.

Там, под жарким летним солнцем, яблоки постепенно высыхали.

Получалась сладкая яблочная пастила.

До сих пор помню её вкус.

Наверное, дело было не только в яблоках.

В этом вкусе были солнце, дорога, горы, дружба, усталость и чувство, что впереди ещё очень много таких дней.




Но настоящими праздниками для нас всё-таки оставались походы.

Стоило кому-нибудь сказать:

— Через три дня идём в тугаи!

Компания оживала мгновенно.

Начинались сборы.

Кто-то брал продукты.

Кто-то котелок.

Кто-то топорик.

А главным нашим богатством была большая шатровая брезентовая палатка.

Её мне подарил отчим.

Он работал завскладом ВВ — взрывчатых веществ, которые использовались на руднике.

Палатка была настоящей.

Тяжёлой.

С деревянными стойками и металлическими колышками.

Одному человеку её нести было трудно.

Поэтому тащили по очереди.

Иногда двое продевали жердь в чехол и несли палатку на плечах. Старшие ребята могли взвалить её себе на спину и идти впереди, словно опытные туристы.

Никто не жаловался.

Потому что каждый понимал: где будет стоять палатка, там будет наш дом.

А значит, будут костёр, котелок, ночное небо и несколько дней свободы.

Был у меня и ещё один обязательный груз.

Радиоприёмник.

Большой «ВЭФ-201», работавший от батареек.

Принадлежал он отчиму.

Когда тот уезжал на пятнадцать дней работать на телевышку, радиоприёмник оставался дома.

А я забирал его в поход.

Без спроса.

Отчим, конечно, потом догадывался, где побывал его «ВЭФ», но особенно не сердился.

В те годы магнитофоны были большой редкостью.

А кассетных почти ни у кого не было.

Поэтому радио было нашим музыкальным спутником.

Вечером, когда костёр начинал догорать, я включал приёмник.

Из динамика, сквозь лёгкое потрескивание эфира, доносились песни, новости, передачи по заявкам.

Мы сидели у огня, слушали музыку и смотрели на звёзды.

Вокруг темнели горы.

Шумела река.

И маленький радиоприёмник вдруг соединял наш костёр с огромным миром за пределами Текели.




Первым нашим самостоятельным маршрутом были тугаи.

За селом Каратальск, перед посёлком Екпенды, дорога уходила вниз.

Там становилось прохладнее.

За деревьями шумел Каратал.

Воздух пах сырой землёй и листвой.

А совсем рядом бил большой родник.

Именно возле него мы обычно разбивали лагерь.

Родник был необычный.

Вода не просто выходила из земли — она бурлила, выбрасывая со дна маленькие фонтанчики песка.

Казалось, земля дышит.

Вода была ледяная.

Но такой вкусной, что никакая другая потом не могла с ней сравниться.

Пока старшие ставили палатку, мы с Сашкой собирали хворост.

Разводили костёр.

Подвешивали над огнём закопчённый котелок.

Готовили ужин.

После целого дня дороги даже самая простая еда казалась праздничной.

А потом наступала ночь.

Тишина в тугаях была совсем не городской.

Шелестели листья.

Перекликались ночные птицы.

За деревьями непрерывно шумел Каратал.

Через некоторое время этот шум становился частью окружающей тишины.

Мы засыпали крепко.

Так проходило два, иногда три дня.

Потом собирали лагерь, тщательно заливали костёр, складывали палатку и возвращались домой.

Но дома надолго нас не хватало.

Проходил день или два — и снова хотелось к реке.




Иногда мы прямо от дома катили перед собой большие накачанные автомобильные камеры.

Шли босиком, в одних трусах, переговаривались, спорили, перегоняли друг друга.

Так добирались до подвесного моста через Кору, возле пограничной заставы.

Там садились верхом на камеры.

Отталкивались от берега.

И река подхватывала нас.

Кора была быстрой и холодной.

Крупные валуны торчали из воды, перекаты гремели на всю долину.

Вода казалась молочно-белой.

Высоко в горах она омывала известняковые породы, поэтому и приобретала этот необычный цвет.

Место называлось Белый Яр.

Река несла нас вниз так быстро, что времени на разговоры не оставалось.

Нужно было успевать отталкиваться руками от валунов, обходить крупные камни и удерживаться на камере.

Сейчас такое развлечение, наверное, назвали бы экстремальным.

А тогда мы просто катались по реке.

Так добирались до плотины.

Там, возле водокачки, было ещё одно наше любимое место.

Рядом с огромной трубой вниз с сильным напором вырывалась тёплая вода — сброс конденсата с ТЭЦ-2.

Мы сами сложили из камней небольшую запруду.

Вода стала глубже, и получилось хорошее место для купания.

Под саму струю встать было невозможно.

Она била с такой силой, что человека сразу подхватывало.

Мы плавали вокруг неё, ныряли, играли в догонялки и пытались подплыть как можно ближе.

Если попадал прямо под поток, вода начинала крутить тебя вверх ногами, словно щепку, а потом выбрасывала в сторону.

Мы выныривали, отплёвывались, смеялись — и снова лезли в воду.

После ледяной Коры тёплая струя казалась подарком.

Так проходил день.

А домой мы возвращались, когда солнце уже начинало прятаться за горы.



Потом появились новые маршруты.

Чингиз.

Тёплые Ключи.

Чимбулак.

И другие места, которые сегодня существуют в моей памяти уже не столько названиями, сколько запахами, цветами и отдельными картинами.

Чем старше мы становились, тем дальше уходили.

Наш большой дом жил дружно.

В нём было восемьдесят квартир, а через дорогу стоял такой же.

Мальчишек нашего возраста было много.

В одних походах нас было шестеро, в других восемь, а бывало и десять.

Иногда к постоянной компании присоединялись другие ребята.

Всё решалось просто.

Кто хотел — тот шёл.

Стоило кому-нибудь крикнуть во дворе:

— Идём в горы!

Через полчаса собирались желающие.

Утром складывали в рюкзаки продукты, брали котелок, топорик, палатку и отправлялись.

Одним из наших любимых маршрутов была дорога через Медвежью Лапу.

От плотины поднимались к дачам, проходили между участками и выходили на крутой склон.

Подъём был тяжёлым.

Но мы знали эту дорогу.

Поднимались дальше по хребту, пока не выходили на вершину.

За ней неожиданно открывалось широкое плато Сарнакой.

Внизу серебрилась лентой река Каратал.

Впереди одна за другой поднимались горные вершины.

По низине плато бежала небольшая речушка Куксачка — по крайней мере, мы называли её именно так.

За ней начинался пологий подъём, который огибал заросли вереска и тянулся к ущелью Чингиз.

Туда мы и направлялись.

С края плато открывался крутой скалистый спуск.

Внизу, между огромными валунами, шумел быстрый горный ручей.

Противоположный склон и пойма были густо заросшими тянь-шаньской елью, осиной, барбарисом, шиповником.

Летом здесь поспевала малина и смородина.

Место было удивительное.

Прохлада.

Лес.

Горная вода.

Скалы.

И тишина, которую в городе мы даже представить себе не могли.

Как официально называлось это верховье ущелья, я уже не помню.

Для нас оно всегда было просто Чингизом.




Мы осторожно спускались вниз и выбирали место для лагеря.

Палатку ставили неподалёку от ручья.

Пока старшие натягивали растяжки, мы с Сашкой собирали хворост.

Потом разводили костёр.

Котелок.

Вода.

Ужин.

Всё происходило привычно, почти без слов.

Каждый знал, что делать.

Когда темнело, кто-нибудь подбрасывал в огонь дрова, кто-то ходил за водой.

Сашка возился с радиоприёмником.

Наконец из динамика сквозь потрескивание эфира начинала звучать музыка.

Мы сидели у костра и слушали.

Посреди гор это казалось почти невероятным.

Постепенно разговоры стихали.

Мы забирались в палатку.

Она уже была старенькая.

В нескольких местах брезент прожгли искры от костра. Через маленькие дырочки  были видны звёзды.

Ночь выдалась светлая.

Луна освещала ущелье почти как днём.

За палаткой шумел ручей.

После дневной жары становилось прохладно, и мы укрывались фуфайками.

Ещё долго разговаривали.

Потом постепенно всё стихло.

И вдруг совсем рядом раздался сухой треск.

Хрустнула толстая ветка.

Разговоры оборвались.

В палатке стало тихо.

Слишком тихо.

Было слышно дыхание каждого.

Мы смотрели на светлые кружочки луны, которые пробивались через прожжённые дырочки в брезенте.

Один кружочек исчез.

Потом второй.

Потом третий.

Что-то большое заслонило собой лунный свет.

И тогда мы услышали тяжёлое сопение.

Совсем рядом.

Никто не сказал ни слова.

Лежали молча.

Боялись пошевелиться.

За тонким брезентом слышалось только дыхание ночного гостя.

Сколько это продолжалось, теперь уже никто точно не скажет.

Наверное, усталость всё-таки взяла своё.

В какой-то момент мы заснули.

Проснулись на рассвете.

Старший из ребят сказал:

— Ну-ка, мелкие, вылезайте. Посмотрите, кто ночью приходил.

Мы с Сашкой переглянулись.

— Сам посмотри.

Он усмехнулся, откинул полог палатки и вышел.

Через минуту крикнул:

— Идите сюда. Только спокойно.

Мы выбрались наружу.

Трава была покрыта лёгким инеем.

Возле кострища лежал смятый котелок.

А рядом, совсем недалеко от палатки, на мягкой земле отчётливо виднелись большие следы.

Медвежьи.

Мы молча смотрели на них.

Потом начали вспоминать ночной треск, исчезавшие пятна лунного света и тяжёлое дыхание возле палатки.

Стало не по себе.

Но молодость есть молодость.

Через некоторое время страх сменился возбуждением.

Мы ходили вокруг лагеря и рассматривали следы, спорили, какого размера был зверь и куда он ушёл.

А вечером просто натаскали побольше дров.

Костёр поддерживали почти до рассвета.

Ещё два дня прожили в ущелье.

Купались в ледяном ручье.

Бродили по лесу.

Собирали малину и смородину.

А потом, загорелые, уставшие и довольные, вернулись домой.

Медведь нас от гор не отвадил.

Скорее наоборот.

После этого случая хотелось снова туда.




Послесловие

Сейчас мне шестьдесят восемь.

Иногда я думаю о тех годах и пытаюсь понять, почему именно они так крепко держатся в памяти.

Прошло столько времени.

Сменились города и страны.

У каждого из нас сложилась своя жизнь.

Кого-то давно нет.

От кого-то остались фотографии, несколько фраз, иногда имя, которое вдруг всплывает в памяти совершенно неожиданно.

А стоит закрыть глаза — и всё возвращается.

Вот дорога.

Вот гора.

Вот Сашка рядом.

За плечами тяжёлый рюкзак.

Впереди ещё один подъём.

И никакой спешки.

Пятнадцать лет.

Или немного больше.

Возраст, когда три дня в горах кажутся целой жизнью.

Тогда мы не думали о том, что когда-нибудь всё это закончится.

Не фотографировали каждый день.

Не записывали разговоры.

Не старались специально сохранить воспоминания.

Просто жили.

Нам казалось, что впереди времени много.

Что завтра будет таким же, как сегодня.

А сегодня — таким же, как вчера.

Мы росли в Советском Союзе.

Огромной стране, которую тогда воспринимали просто как свою.

Пятнадцать республик.

Разные языки.

Разные города.

Разная природа.

Но для нас всё это было одним пространством, огромным и почти необъятным.

А наш мир был гораздо меньше.

Текели.

Наш дом.

Школа.

Двор.

Кора.

Каратал.

Горы.

Водокачка.

Те дороги, которые мы знали лучше многих взрослых.

Мы могли утром выйти из дома и вернуться вечером.

Могли уйти на три дня в горы.

Могли сидеть ночью у костра и слушать старенький «ВЭФ».

Могли испугаться медведя.

А утром снова выйти из палатки и продолжить свой путь.

Взрослые доверяли нам.

Иногда, наверное, даже больше, чем следовало.

Но именно это доверие заставляло нас взрослеть.

Мы учились договариваться.

Делить еду.

Нести тяжёлую палатку.

Разводить костёр.

Помогать друг другу.

Не бросать товарища.

И возвращаясь домой, обязательно заливать кострище водой.

Сегодня, спустя столько лет, я понимаю, что детство состоит не только из больших событий.

Оно складывается из мелочей.

Из запаха дыма на одежде.

Из холодной воды горного ручья.

Из тёплой струи возле водокачки.

Из тяжёлой палатки на плечах.

Из яблок, которые сушатся на крыше.

Из потрескивания старого радиоприёмника.

Из ночного света, который пробивается через дырки в брезенте.

Из голоса друга:

— Земеля, пошли!

И ты идёшь.

Потому что дома всё равно делать нечего.

Потому что на улице лето.

Потому что впереди горы.

Потому что тебе пятнадцать.

И кажется, что времени впереди столько, что его хватит на всё.

Но годы идут.

Меняются люди.

Исчезают привычные места.

Какие-то тропы зарастают.

Что-то перестраивают.

Что-то исчезает совсем.

У каждого появляется своя дорога.

И только память иногда возвращает нас туда, где мы давно уже не были.

Мне достаточно закрыть глаза.

И я снова вижу Текели.

Наш дом.

Двор.

Сашку.

Рюкзак за плечами.

Солнце над горами.

Каратал внизу.

И дорогу, которая уходит куда-то дальше.

Я снова слышу:

— Земеля, пошли!

И иду.

Потому что впереди лето.

То самое лето, которое когда-то казалось бесконечным.

И пусть его давно нет в календаре.

Оно осталось во мне.

На всю жизнь.