Метаморфозы

декабрь 2021 год.

Я  смотрю  на  чистый  листок  бумаги,  не  имея  ни  малейшего  понятие  о  том,  что  буду  писать,  однако  не  испытывая  при  этом  никакого  мыслительного  напряжения.  Мне  было  тоскливо.  Подумав  о  своих  прежних  рассказов,  я  нашёл  их  очень  тяжёлыми,  безрассудными  и  запутанными.  Потом  я  перешёл  в  другую  комнату  и  медленно  двинулся  вдоль  стенки  с  книгами,  ведя  указательным  пальцем  по  стеклу.  "Письма  Чехова".  Не  то  настроение.  Чуковский.  "От  Чехова  до  наших  дней".  Недавно  перечитывал.  Так.  Сам  Антон  Павлович  в  десяти  томах.  "Скучную  историю"  перечитать?  Нет.  Побережём  для  дня  помрачнее.  Михаил  Булгаков.  Я  некоторое  время  рассматривал  коричневый  корешок,  уже  помятый,  уже  облупившийся  местами,  и  внизу  вон  какая-то  заусеница  образовалась.  Нет,  хватит,  впредь  я  эту  книжку  никому  больше  не  дам.  Неряхи  чёртовы.  "Велик  был  год  и  страшен  год  по  рождестве  Христовом  тысяча  девятьсот  восемнадцатый,  от  начала  же  революции - второй..."
 - Нет, - сказал  я  вслух. - Я  сейчас  "Театральный  роман"  почитаю.  Ничего  на  свете  нет  лучше  "Театрального  романа",  хотите  бейте  вы  меня,  а  хотите  режьте...  Нет.  Не  читается.  Но  душа  требовала  хотя  бы  минимальных  усилий.  Я  сел  за  стол  и  начал  писать:

"Мир  потерял  привычную  реальность,  он  стал  похожим  на  китайский  рисунок,  где  близкое  и  далёкое,  незначительное  и  колоссальное  являются  в  одной  плоскости.  Всё  приблизилось,  всё  задавило  сознание,  измученное  непосильной  работой.  Наука,  искусство,  любовь,  общественность,  крайне  утончив  и  изощрив  формы  своих  явлений,  ринулись  неисчислимой  армией  фактов  на  осаду  рассудка,  обложив  духовный  горизонт  тучами  строжайших  проблем,  и  я,  против  воли,  должен  был  держать  в  жалком  и  неверном  порядке,  в  относительном  равновесии - весь  этот  хаос  умозрительных  и  чувствительных  впечатлений.  Люди  приходят  домой  лишь  немного  поспать.  А  спят  они,  потому  что  надо  работать.  А  работают,  чтобы  оплатить  место  для  сна.  Круговорот  идиотизма.
 В  юности  напротив  моего  дома,  окно  в  окно,  была  психиатрическая  больница  с  длинным  коридором,  по  которому  вечно  бродили  серые  халаты.  И  каждый  вечер  кто-нибудь  из  больных,  встав  к  решетчатому  окну,  тоскливо  смотрел  на  меня,  на  мою  насквозь  просвечивающую  комнату,  так  мне  что  приходилось  задергивать  штору.  Шли  годы,  больные  менялись,  но,  передавая  вахту  у  окна,  глядели  все  с  той  же  неизбывной  печалью,  став  для   меня  причиной  раздражения.  Я  никак  не  мог  свыкнуться  с  этим  постоянным  напоминанием  о  страданиях,  и  подумывал  даже  переехать.
Я  очень  хотел  бы  поглупеть,  сделаться  бестолковым,  придурковатым,  этаким  субъектом  со  скудным  диапазоном  мысли  и  ликующими  животными  стремлениями.  Теперь  проходя  мимо  сумасшедшего  дома,  я  подолгу  засматривался  на  его  вымазанные  белилами  окна,  подчёркивающие  слепоту  душ  людей,  живущих  за  устрашающими  решётками.  "Возможно,  что  хорошо  лишиться  рассудка", - говорил  я  себе,  стараясь  представить  загадочное  состояние  больного  духа,  выраженное  блаженно-идиотской  улыбкой  и  хитрым  подмигиванием.
  Иногда  я  прилипчиво  торчал  в  обществе  людей,  которых  мне  абсолютно  чужды,  стараясь  заразиться  настроением  пошлых  несмешных  анекдотов  и  самодовольной  грубости,  но  это  не  спасало  меня,  так  как  спустя  недолгое  время  я  с  ужасом  видел,  что  и  пошленькое  пристегнуто  к  дьявольскому  колесу  размышлений.
Я  смотрю  в  окно.  Там  лежит  белый  снег.  За  ним  тянутся  жёлтые,  серые  и  коричневые  дома.  По  снегу  прошла  женщина,  молодая  и  красиво  одетая,  оставив  на  белизне  снега  маленькие  частые  следы,  вытянутые  по  прямой  линии.  Несколько  времени  снег  был  пустой.  Затем  пробежала  собака,  обнюхивая  следы,  оставленные  женщиной,  и  оставляя  сбоку  первых  следов - свои,  очень  маленькие  собачьи  следы.  Собака  скрылась.  Затем  показался  крупно  шагающий  мужчина  в  меховой  шапке;  он  шёл  по  собачьим  и  женским  следам  и  спутал  их  в  одну  тропинку  своими  широкими  ботинками.  Синяя  тень  треугольником  лежит  на  снегу,  пересекая  тропинку.
А  потом  пришла  Вера,  соседка. Вера - очень  загадочная  личность.  Вообще  её  губит  то,  что  она  очень  много  говорит.  В  девицах  она  была  тихая,  молчаливая,  таинственная.  Есть  такие  женщины,  которые  от  рождения  знают,  как  себя  вести  Она - знала.  Вообще-то  она  и  сейчас  ничего,  когда  сидит  молча  на  диване  с  сигареткой,  выставив  коленки...или  заложит  вдруг  руки  за  голову  и  потянется.

 -  Пойдём  ко  мне,  -  сказала  она,  -  у  меня  сегодня  день  рождения.
 Я  подумал,  уж  лучше  праздничный  торт,  чем  весь  вечер  глядеть  в  окно.   
  -  Пошли, - сказал  я.  -  Только  к  столу  надо  что-нибудь.  Торт  хотя  бы...
И  я  начал  одеваться.

 Потом  мы  пили  чай  с  тортом.

-  Слушай,  что  с  тобой  происходит? - спросила  Вера  внезапно.
-  Так...Ничего  особенного, - ответил  я.
- Самое  наболевшее  никогда  не  высказать  толком? - спросила  она.
-  Наверное  я  устал.  Такое  ощущение,  что  кругом  одни  идиоты. "Умные  нам  не  надобны.  Надобны  верные..." - Не  помню,  кто  это  сказал, - ответил  я.
-  Это  твоя  гордыня, - сказала  она. - Знаешь,  если  человек - дурак,  ему  не  обязательно  об  этом  говорить.
-  Может  ты  права.
-  Тебе  снятся  плохие  сны? - она  затушила  недокуренную  сигарету.
-  Постоянно.  Просто  кошмары  какие-то.  Неотвязно  меня  преследовал  сон  о  ночном  поезде.  Всегда  один  и  тот  же.  Поезд,  полный  табачного дыма  и  туалетной  вони,  набитый  людьми  так,  что  не  продохнуть.  В  вагоне,  где  яблоку  негде  упасть,  заблёванные  простыни  липнут  к  телу.  Не  в  силах  терпеть,  я  подымаюсь  с  полки,  протискиваюсь  к  дверям  и  схожу  на  случайной  станции.  Местность  заброшена  и  пустынна - ни  огонька.  На  станции  не  ведать  даже  стрелочника.  Ни  часов,  ни  расписания - ничего.

Она  помолчала.  Потом  спросила:

-  Почему  от  тебя  ушла  жена?
-  Наверное,  разлюбила, - усмехнулся  я.
-  А  ты?
-  Похоже  я  тоже.

Она  помолчала,  потом  сказала:

-  Знаешь,  в  больших  дозах  утомляет  всё...даже  любовь. - А  любовь - это  согласие  на  боль.  Разве  ты  это  не  знал?
-  Извини,  я  не  хочу  про  это  говорить.

Слабость.  Это  всё  слабость  моя.  Что-то  я  сегодня  ослабел.  Но  почему  я  всегда  запрещаю  себе  вспоминать  это?  Сколько  времени  прошло,  а  всё  саднит  и  саднит.

Мы  лежали  с  Верой  в  сугробе  и  смотрели  на  небо.  Потом  пошёл  снег.  Падая  изо  рта  неба,  он  попадал  в  наши  рты.  Я  наблюдал  за  ней.  Снег  падал  ей  на  лицо  и  медленно  умирал  на  её  коже.  Тот,  кому  довелось  лежать  лицом  вверх,  чувствовал  его  искрящийся  шёпот  на  губах…

-  Через  неделю  Новый  год, - сказала  она. - Давай  его  встретим  вдвоём?
-  Я  не против, - ответил  я...

декабрь 2021 год.