Куда уходят списки

(*)
Справедливости ради Вильгельм бы никогда не догадался сам до того, чтобы искать списки. Как и абсолютное большинство тех, кто обитает так близко к самому центру тьмы, он был совершенно далёк от представления как вообще обстоит дело с рутинными делами и работой в других кругах, как вообще туда попадают души и по какому принципу назначаются?
Можно было бы сказать, что Вильгельм был совершенно равнодушен ко всему тому пути, что проходят другие, ведь его-то путь был уже пройден и назначен, он получил хорошее место и мог не беспокоиться о посмертии. И если бы не та мысль, что у него поумирали все, абсолютно все его потомки, он бы так и существовал.
Но наверное даже нежити нужно что-то родное, уютное, надёжное, нужен какой-то смысл и Вильгельму пришлось вступить в этот мир бюрократического шифрования и списков, которые переправлялись из отдела в отдел изо дня в день, спускались по кругам, архивировались, шифровались…
Так он вышел на Эду, она дала ему первую, но совсем не совершенную информацию, дала ему тот шифр на последнего потомка, сама не зная, что именно она и есть его потомок и её мирное посмертное существование примерно тут же и закончилось, когда Вильгельм из всего их ненужного и ничтожного отдельца выбрал именно её для исполнения своего плана.
Когда Вильгельм узнал о том, что именно Эда и есть его последний потомок, стёртый его собственным врагом с лица живого мира, он даже испытал разочарование. Конечно, смерть меняет всех, да и к тому же сильно меняет, ведь сама по себе является шоком, но ведь остаются же первичные черты, характер, в конце концов! И это значит, что его потомок, та самая Эда была… такой!
Вильгельм был разочарован. Он полагал, что его потомки будут сильными, властными, умными, ловкими, а получил какую-то напуганную, ленивую, совершенно несообразительную глуповатую даже девицу, которая обитала в Круге Пустоши и была, кажется, даже не возмущена этим обстоятельством!
Но начиная свой путь, Вильгельм не знал, что будет разочарован и не знал ещё, что роковые случайности, происходящие на этой земле, совершенно не случайны и ничего не может быть создано и встречено на пути просто так, бессмысленно. Не знал он и того, что ему придётся делать выбор, брать ли под защиту своё бесполезное, жалкое, но всё-таки потомство, и отбиваться от преданных… будто бы преданных друзей, которые кажется желали удержать его от того, что считали ошибкой – нет, ничего из этого не знал Вильгельм, отправляясь в своё путешествие.
И не мог представлять, куда всё-таки его приведёт это желание найти в посмертии последних своих родных и убедиться, что они в безопасности и были хоть и погублены, но всё же оставлены в покое…
Едва получив от Эды роковую выкопировку с интересующей его датой – пятое августа тысяча девятьсот тридцать шестого года, Вильгельм понял, что дальше будет сложнее – в списке не содержалось ничего полезного – лишь набор цифр и букв… их требовалось расшифровать, а для этого пришлось искать ещё одного помощника и опять там, где Вильгельм не привык, скажем честно, даже в образе нежити бывать.
Если Круг Пустоши поражал и раздражал его постоянными пыльными бурями и грязно-убогой рутиной, то Круг Забвения некоторым образом даже тревожил – там не было ничего конкретного и чёткого, казалось, что и здания, и деревья, и камни – всё имеет какие-то расплывчатые контуры, словно акварельные краски расползлись по бумаге.
Для Вильгельма, привыкшего к острому взору, к чёткости мира посмертия это было слишком странно и непривычно. В Круге Забвения он никого не знал, и как подступиться к интересующим его данным пока не представлял. В растерянности бродил он среди таких же лишённых чёткости душ, чувствуя, что решительно сходит с ума, теряется в этом совершенно нечётком плывущем мире. Для себя Вильгельм сравнил этот мир с миром вечного хмельного отупения, в котором и краски приглушены, и изображения чуть задваиваются, создавая тот самый чёртов нечёткий контур.
– Не отступишься? – спросил Маркус, когда Вильгельм, потерпев в первый день неудачу, вернулся в оглушении, но с неослабевшей решительностью.
– Не отговаривай! – предостерёг Вильгельм, не скрывая раздражения.
– Не собираюсь, – заверил Маркус, – может быть, ты наконец успокоишься и мы выдохнем с Ливией.
Вильгельм тогда воззрился с удивлением на друга. Тот всегда был осторожен и полон тревожных мыслей и подозрений. Самым ласковым обещанием Маркуса было то, что Вильгельма выпнут из посмертия доживать в мире людей как вечно голодная забытая нежить.
– Ну что, надоел ты нам… мне точно! – объяснил Маркус. – Тебе нужно найти Лоркана. Он работает в бюро переписи, писарь. Они там почти все писари, на большее, кажется и неспособны. Лоркан – запомни!
– Да запомню, – заверил Вильгельм, – а кто он вообще? Ему можно доверять?
– Скажем так, он отчаянно искал встречи со смертью, – хмыкнул Маркус, – три раза пытался свести счёты с жизнью, но каждый раз оказывалось, что смерти он тоже не нужен. Да и живые не очень-то возражали. В конце пошёл на хитрость – другого спас, а сам собой пожертвовал. Вроде и герой, а вроде б обманул систему, гад. Короче, сидит в Забвении как в склепе собственных мыслей, не думаю даже, что он очень-то заметил разницу.
– Я благодарен тебе, – произнёс Вильгельм со всей искренностью, на какую был способен. – Правда.
– Лучше бы покончить со всем этим поскорее, – отмахнулся Маркус, – и Ливии не говори!
Вильгельм не сказал тогда. Помощь же Маркуса была весьма кстати. Отыскать Лоркана было не так и сложно, ведь у него было имя и место службы.
Лоркан, увидев в своём посмертии нежить в дорогом плаще, который никогда не спускался в Круг Забвения одной забавы ради, не выказал, впрочем, никакого удивления.
– Ваш плащ слишком чётко очерчен, – сказал он вместо приветствия, – это раздражает.
– Я… я не специально, – Вильгельм от такого приветствия даже растерялся. – На самом деле, я здесь не живу.
– Здесь никто не живёт, – Лоркан оставался снисходительным, как тот, кто уже всё понял про жизнь и не встретил особенных различий со смертью, – здесь никто никогда не будет жить.
Вильгельм выдохнул. Он привык к тому, что его уважали или заискивали перед ним, боялись, но от тех, кто его ни во что будто бы не ставит и не пытается этого скрыть, он отвык.
– Прошу прощения, господин. Я пришёл вам как к тому, кто может мне помочь. Мне нужна ваша помощь, и я могу весьма щедро отблагодарить за неё.
В конце концов, Эда согласилась помогать ему за сто монет, почему же Лоркан должен отказаться? Его мир бледен и неярок, его посмертие полно рутины и тоски, так можно же её расцветить? Пусть только назовёт цену!
– А на что мне ваша щедрость? – спросил Лоркан со смешком. – Мне не нужны монеты.
– У вас нет желаний? – Вильгельм не привык и к такому. Он был нежитью, но у него оставались желания. Помимо поиска потомков, он хотел обитать в роскоши и покое, в комфорте и уважении, иметь лучшее, показывать лучшее.
– Я хотел умереть, – просто ответил Лоркан. – Мне этого никто не подтвердит, но я знаю кто попадает в Круг Забвения. Там несложно – всего три-четыре вида душ, и я легко определил к какой я отношусь. Но теперь я мёртв.
– Вы можете почувствовать себя живым.
– Не хочу.
Разговор зашёл в тупик. Вильгельм, который привык запугивать и подкупать, растерялся, как тогда, когда впервые почувствовал голод крови, тот самый древний голод, что терзает нежить до того момента, пока кто-то не упокоит нежить.
– Чего же вы хотите? – спросил Вильгельм. – Что я могу сделать, чтобы получить вашу помощь?
Лоркан оценивающе оглядел Вильгельма, его плащ не производил на него ровным счётом никакого впечатления, его присутствие тоже не пугало эту душонку.
– Я знаю, что нужен вам потому что имею доступ к спискам душ. Догадаться несложно – больше никакого доступа и никакой пользы у меня нет, не отрицайте, я всё понимаю сам, потому и искал себе покоя в мире, который не раздражает меня звуком, яркостью и чёткостью.
Лоркан произносил всё это спокойно, как будто бы был равен Вильгельму. Вильгельм видел в этом высшую дерзость, но терпел, зная, что у него нет никакой другой зацепки. Лоркан, впрочем, это дерзостью не считал, он считал, что дерзить в мире посмертия негде и незачем – посмертие для всех одно, оно убого и вечно.
Ну хорошо. Не вечно, но близко к тому.
– Это значит, что я нужен вам. И это значит, что вы не нужны мне, – продолжал Лоркан. – Так что же вы можете предложить?
Он задумался всерьёз. Может быть даже впервые. Вильгельм, глядя на его лицо, на его задумчивость, на расплывчатые черты лица и фигуры, подумал вдруг, что возможно Лоркан даже счастлив в посмертии, находясь на своём месте.
Но эта странная мысль отошла от его собственного мира тенью, которая была мимолётна и истаяла за ненадобностью – какое ему дело до чужой души в каком-то там Круге Забвения?
– Знаете, сделайте вот что… – Лоркан принял какое-то решение про себя, обдумав и присутствие Вильгельма, и его готовность сделать что-то ради собственных целей. Это Лоркана не заботило – он знал, что разглашение информации запрещено. Но, во-первых, кто когда спрашивает эту самую информацию? Это происходит редко. Во-вторых, если спрашивают, если рискуют – значит, есть за что. В-третьих, что можно сделать с тем, кто не цеплялся за жизнь и был спокоен в посмертии и даже доволен? – Вы нежить, верно? Вы же ходите наверху? Когда встретите того, кто похож на меня… помогите ему.
Вильгельм, повидавший многое, вытаращился на Лоркана. Лоркан же был далеко в своих воспоминаниях – смерть стирает память когда приходит шоком, а когда смерть была желанна, когда Лоркан выслеживал её сам, когда просился. Нет, он не помнил всё в том широком смысле слова, какое придают значению памяти живяки. Он помнил тени.
И в этих тенях он помнил муку. Он помнил, как отчаянно искал смерти, а та отворачивалась, точно брезговала брать его, точно бы он был чужим, прокажённым и совершенно не вписывался в срок, который сам себе определил.
– Вы спасли человека, хотя не знаете об этом, – тихо сказал Вильгельм, оправившись от первого шока. – Вы не умирали по этой причине. Вы искали смерти, я знаю, вы и сами это знаете, похоже, но вы не умирали потому что была причина. Если я… если я выполню вашу просьбу, то вероятно нарушу планы судьбы.
– А ваше желание получить информацию от меня – это не нарушение планов судьбы? – спросил Лоркан  спокойно.
Вильгельм притих. Они говорили напрямую. Так Вильгельм не разговаривал ни с Эдой, ни с Маркусом, ни с Ливией. Но эта жалкая людская душонка чувствовала себя равной и вела себя также и ему, вампиру-нежити нечем было крыть!
– Хорошо, я исполню вашу просьбу, – согласился Вильгельм.
– Я не смогу этого проверить, – Лоркан взглянул на Вильгельма, но быстро отвёл глаза, – это правда. Вы можете меня обмануть. Я рассчитываю на то, что в ваших рядах не в моде. Я глупец?
Это было даже оскорбительно, но других зацепок у Вильгельма всё равно не было, а воздействовать грубой силой он не решился из страха поднять лишний шум и выдать своё присутствие и из-за смутного опасения, что этой душонке глубоко равнодушно на все его угрозы и боль.
– Вы не глупец, но ваши речи полны дерзости.
– Я тот, кому надоело быть живым – это само по себе дерзость, только перед теми, кто гораздо выше вас, разве нет? – Лоркан уже шелестел в папках и листах. – Какая дата вас интересует? Кто именно?
– Вот, – Вильгельм счёл за лучшее не отвечать на последний выпад и перейти на деловой тон. Он протянул листок, вытащенный Эдой. – Пятое августа тысяча девятьсот тридцать шестого года.
– Многовато, – отозвался Лоркан, пробежав список.
– Но возможно? – забеспокоился Вильгельм.
– Почему нет? Интересуют имена?
– да, остальное я сам найду.
– Да мне плевать, – отозвался Лоркан.
Руки его, привычные к бумагам, уже перелистывали листы, что-то искали, одного взгляда на исписанный лист ему хватало, чтобы определить – то или нет он ищет, и иногда он останавливался, делая пометку в листе, а в другой раз перелистывал с таким негодованием, точно каждая папка была виновата в том, что там не содержится нужной информации.
– Только можно ли… я заберу результаты завтра, например? – Вильгельму не хотелось находиться здесь слишком долго. Он опасался, что кто-то может зайти и увидеть его. Ещё хуже – узнать. Он опасался, что кто-то может проникнуть в его тайны, в его мысли и действия и так выцепить всё то, что Вильгельм скрывал ото всех, не до конца открываясь даже тем, кого называл друзьями.
– Нельзя, – спокойно отозвался Лоркан, – да и я недолго буду, поверьте. Уже почти половина.
– Как это – половина? – Вильгельм не переставал удивляться этому месту, этому Лоркану, этому размытию контуров.
– Время здесь тоже размыто, – просто ответил тот. – И не бойтесь, никто не увидит вас. Мы все писари. Мы все равнодушны к другим. Даже друг к другу.
– Это очень странный круг, – пробормотал Вильгельм, стараясь, чтобы Лоркан его не услышал. Но тот услышал, не отвлекаясь, впрочем, от бумаг, хмыкнул:
– Это вам так кажется. А нам здесь нравится. Никакой резкости, никакой яркости, никакой громкости, никаких игрищ за власть – сплошное равнодушие и почти бесцветье. Это славный мир для тех, кто искал среди живяков смерти.  Готово!
Последнее слово заставило Вильгельма вздрогнуть. Лоркан действительно протягивал ему исписанный лист, полный имён тех, кто умер пятого августа тысяча девятьсот тридцать шестого года.
– Ищите, – легко сказал Лоркан. – И идите отсюда. Вы слишком отчётливы, мне не нравится. Ну и помните обещание.
Вильгельм и сам был счастлив покинуть этот странный круг, это странное место, вогнавшее его, нежить, в дрожь, одним своим обитателем. А если они все здесь такие?
– Прощайте, – торопливо сказал Вильгельм, не знающий ещё, что очень скоро этот список, его тайны удивят и разочаруют его, что там обнаружится его последний потомок, уже знакомый ему и уже раздражавший его своей нерешительностью, но всё это будет чуть позже, а пока он торопливо покидал проклятый Круг Забвения, непохожий на другие, но истинно страшный для хоть сколько-нибудь эгоистичной и истеричной натуры.
Лоркан не пошёл его провожать, да и не следовало бы ему этого делать. Он остался сидеть на своём месте в той же позе, в какой был, когда Вильгельм появился перед ним, уверенный, что сейчас подкупит и разрешит всё, что нужно привычными методами. Ошибся.
Лоркан не изменился и не удивился ни от присутствия Вильгельма, ни от его ухода, ни от тех мыслей, которые невольно проникли в его душу – так всегда бывает, когда в размытом мире появляется немного лишних очертаний, совершенно незваных и чужеродных, липких.
Лоркан подумал о том, что неживые остаются такими же смешными, как и живые, что посмертие неотличимо от жизни, что характер въедается в посмертную оболочку также глубоко, как ржавчина в железо, оскверняя его, а это значит, что в этом мире нет ничего истинно светлого, как и в мире живяков. И если так, то ни черти, ни демоны, ни ангелы, ни даже сам господь не могут быть чисты, поскольку отравлены всеми событиями, всеми отпечатками, всеми разговорами и молитвами, проклятиями и слезливыми молениями как той же ржавчиной.
А он бежал от жизни, считая её грязной и липкой. Но грязь… она была основой и сутью всего мирского, всего живого и мёртвого.
– Нет, это не так, иначе ни в чём нет смысла, – сказал Лоркан сам себе и стало спокойнее. Он снова вернулся к тем спискам, которые ежедневно поступали из Круга Пустоши и содержали множество зашифрованных жизней, которые также ничего не значили, хотя как не значили? Вон, пришёл один…
– Вы дали ему то, что он искал? – Ливия появилась также неожиданно, как и Вильгельм ранее. Но как и появление Вильгельма его не смутило, так и появление Ливии не отвлекло.
– А вам это важно? – спросил он, не взглянув даже на очередную чёткость, которая мешалась его зрению, нарушала идеальный, чуть плывущий, мягкий мир.
– Вы знаете, что нарушили закон? – спросила Ливия.  – Я должна вас выдать. Вас превратят в ничто.
– Пусть, – Лоркан остался равнодушным и к этому. – Мне это не страшно.
Ливия тоже растерялась. Она привыкла к страху и почтению. Она привыкла к тому, что на неё реагируют – так было везде и всегда и это было правильно, ведь она обитала почти в самом центре!
– Вас превратят в ничто, вы понимаете? Это навсегда. Это необратимо.
– Как и всё на свете. Каждый день необратим. Каждый час.
– Вы выдали ему информацию? – Ливия поняла, что душа перед нею безумна, а значит, воздействовать на неё прежними методами нельзя.
– Выдал, – не стал спорить Лоркан и наконец оторвал голову от бумаг. – И что?
– вы понимаете, что он рискует собой? Вы понимаете, что он ищет своих потомков? – Ливия боялась за Вильгельма, пыталась его остановить, отговорить, воззвать, но каждый раз натыкалась на слепую стену. И эта душа способствовала тому, чтобы Вильгельму было кого искать!
– Пусть, – отозвался Лоркан с равнодушием.
– Он рискует собой! Его казнят! Он… – Ливия задохнулась от возмущения, она поняла, что до этой души не ходит чем именно рискует Вильгельм и как велико его преступление перед ним.
– Пусть, – повторил Лоркан.
– Вы безумец! Ждите! Возмездие придёт за вами! – Ливия, не найдя сочувствия ее горю, обратилась к злости, которая всегда помогает выживать и переживать. – Ждите!
Она исчезла быстро и Лоркан вернулся к бумагам. Возмездие его не пугало – его вообще ничего не пугало, потому что он знал истину, он знал, что мир всё-таки имеет чистоту, что он счастлив там, где находится и там, где выполняет свою рутинную ежедневную работу.
И пусть этого никто никогда не оценит и не узнает – Лоркану это не было нужно. Как и тем другим душам, что обитали в Круге Забвения, пропуская через себя списки изо дня в день и оставаясь в абсолютном равнодушии к службе и друг к другу.
Что делать – посмертие было разным и таким было место, куда стекались все списки этого посмертия, сюда они попадали, здесь они тлели, здесь находили забвение, никому не нужные в бесконечной посмертной бюрократии, придуманной, как известно, для того, чтобы занять мёртвых хоть чем-нибудь.
(*Предыдущие рассказы мирка «Без снов» – «День, когда всё было хорошо» (№1), «Падение» (№2), «Сто монет» (№3), «Новые друзья» (№4), «Необратимое» №5, «о новых решениях» № 6 «Бланка» - № 7)