Лето, которое не заканчивалось

  ЛЕТО, КОТОРОЕ НЕ ЗАКАНЧИВАЛОСЬ

Есть воспоминания, которые с годами тускнеют. Сначала исчезают подробности, потом забываются имена, лица становятся расплывчатыми, а события перемешиваются между собой.

Но некоторые годы почему-то остаются такими ясными, будто прошли совсем недавно.

Стоит закрыть глаза — и снова слышишь шум горной реки, чувствуешь запах костра, холод родниковой воды, видишь знакомую тропу, уходящую в горы.

Таким было наше лето в Текели.

Заканчивался учебный год, и для нас начиналась другая жизнь.

Мы не считали дни до осени, не скучали дома и не думали, чем заняться. Каждое утро приносило что-нибудь новое. Нам казалось, что впереди целая вечность и лето никуда не денется.

Большие походы

Первые походы организовывал наш учитель Николай Михайлович Жилкин.

Он умел увлечь нас горами. Рядом с ним почти всегда был Володя Сорокин — его помощник, водитель и человек, который знал горы совсем иначе, чем мы.

С ними часто ездила и Володина жена Галя.

Мы отправлялись в низовья Каратала, поднимались на Бурхан — в дикое ущелье у самой китайской границы, ездили к Балхашу.

Добирались туда на стареньком школьном ГАЗ-51.

Рюкзаки и палатки лежали в кузове, а мы устраивались прямо поверх вещей. Машину трясло на каждой кочке, кузов гремел, пыль летела за борт, но нам всё это нравилось.

Мы ехали навстречу приключениям.

Володя Сорокин сидел за рулём спокойно, уверенно. Он всю жизнь работал водителем и, казалось, мог вести машину по любой дороге.

Особенно хорошо я помню его руки.

Большие, крепкие, рабочие. Пальцы уже плохо разгибались — годы за рулём оставили на них свой след.

Иногда он подходил к какому-нибудь задире и ставил свою знаменитую «пиявку» — щёлкал средним пальцем левой руки по лбу.

Мы старались увернуться, но получалось не всегда.

Он смеялся.

За суровым видом у Володи был добрый характер. Он любил горы и умел передать эту любовь нам.

В этих походах мы учились тому, чему не учили в школе.

Разводить костёр.

Ставить палатку.

Готовить еду.

Не бросать товарища.

Помогать тому, кому тяжело.

Следить за собой и отвечать за других.

Тогда мы этого не осознавали. Просто ходили вместе со взрослыми, смотрели, запоминали и постепенно становились самостоятельнее.

А потом большие походы заканчивались.

И начиналось наше собственное лето.

Свобода

Сегодня трудно представить, сколько свободы было у мальчишек тех лет.

Можно было утром сказать матери:

— Мам, мы с ребятами в поход на три дня.

Она могла спросить:

— А куда?

Мы объясняли.

Она кивала:

— Ну хорошо. Только договоритесь, кто что возьмёт.

И на этом всё.

Никто не звонил каждые полчаса.

Никто не спрашивал, где ты находишься.

Нам доверяли.

Наверное, поэтому мы довольно рано научились отвечать за себя.

Нас обычно собиралось человек шесть-семь. Большинство жили в одном доме — в той самой первой пятиэтажке на ГЭСе.

Моим самым близким другом был Сашка Петров.

Во дворе его звали Сахеля.

Почему — я и сейчас не знаю.

С моим прозвищем всё понятно: Земеля — от фамилии. А Сахеля откуда взялся, так и осталось загадкой.

Квартира Сашки была напротив нашей. Мы учились в одном классе, оба были белобрысыми и почти всё свободное время проводили вместе.

Если во дворе искали Сашку, значит, где-то рядом был и я.

Если звали меня — знали, что Сашка тоже неподалёку.

Нас давно перестали воспринимать по отдельности.

Водокачка

Главным местом летом была водокачка.

Там проходила добрая половина наших каникул.

Мы купались до посинения, ныряли, соревновались, кто дальше проплывёт, кто дольше продержится под водой.

Домой возвращались только тогда, когда желудок начинал напоминать об обеде.

Но долго сидеть дома никто не мог.

Под окнами раздавался знакомый голос:

— Земеля, выходи!

Через несколько минут вся компания уже была во дворе.

Иногда мы отправлялись к городской больнице.

Теперь там стоят дома и школа, а тогда перед больницей тянулись огороды. Росла молодая картошка, качались высокие подсолнухи.

За больничным двором находился большой сад.

Для взрослых это был обычный больничный сад.

Для нас — место, которое обязательно нужно было исследовать.

В металлической изгороди имелся лаз. Прутья были разогнуты так, что мальчишка мог протиснуться внутрь.

Мы пролезали.

С рогатками.

Воробьи и шпаки с шумом разлетались по сторонам. Иногда удача оказывалась на нашей стороне.

После этого шли ко мне домой.

Мама была на работе, отчим — на телевышке. Квартира пустовала.

Я уже тогда любил готовить.

Ощиплем добычу, почистим картошку, поставим сковородку на газ.

Через некоторое время кухня наполнялась запахом жареной картошки.

На сковороде шкворчала наша добыча.

Сегодня кому-то это покажется странным.

А нам казалось, что вкуснее еды не существует.

Мы вообще не думали, бедно живём или богато.

У нас были друзья.

Был двор.

Были горы.

Была река.

И было лето.

Кора

Когда водокачка и больничные огороды надоедали, нас тянуло дальше.

За больницей начинался посёлок Кора.

Многие жители держали ишаков. Они спокойно паслись сами по себе.

Мы мастерили уздечки из алюминиевой проволоки, ловили своих терпеливых «скакунов» и отправлялись в путь.

Через поля добирались до большого арыка, который называли Главным.

Там был знакомый брод.

Переходили на другой берег и по узкой тропе среди высокого ячменя уходили к старым садам у подножия гор.

Главное было вовремя заметить сторожа.

Мы знали его привычки.

После обеда жара становилась такой, что он обычно уходил в сторожку.

Вот тогда и наступало наше время.

Пробирались между яблонями и набивали мешки спелыми яблоками.

Сердце колотилось так, будто его слышал весь сад.

Казалось, ещё секунда — и раздастся окрик.

Но чаще всего нам везло.

Возвращались к ишакам, грузили мешки и отправлялись домой.

Конечно, после такой дороги яблоки редко оставались целыми.

Пока ишаки шли по каменистой тропе, мешки били их по бокам, и дома мы высыпали уже порядком помятые плоды.

Мама только улыбалась.

Брала нож, и мы вместе резали яблоки тонкими ломтиками.

Потом поднимались на крышу нашей пятиэтажки и раскладывали их на бумаге.

Солнце сушило яблоки несколько дней.

Получалась сладкая яблочная пастила.

До сих пор помню её вкус.

Наверное, ни одна сегодняшняя сладость не сможет его повторить.

Потому что вкус был не только у яблок.

В нём были солнце, дорога, горы, друзья и ощущение, что впереди ещё целое лето.

Палатка и ВЭФ

Но настоящим праздником для нас всегда оставался поход.

Стоило кому-нибудь сказать:

— Через три дня идём в тугаи.

И вся компания оживала.

Каждый знал, что должен взять с собой.

Кто-то нёс котелок.

Кто-то продукты.

Кто-то топорик.

А главным нашим богатством была большая брезентовая палатка.

Мне её подарил отчим.

Он работал завскладом ВВ — взрывчатых веществ, которые использовали на руднике.

Палатка была тяжёлая. Деревянные стойки, металлические колышки, толстый брезент.

Одному человеку её тащить было трудно.

Мы несли по очереди.

Иногда двое продевали жердь в чехол и несли палатку на плечах. Старшие ребята просто взваливали её себе на спину.

Никто не жаловался.

Мы знали: где будет палатка, там будет наш дом.

А значит, будут костёр, звёзды и несколько дней настоящей свободы.

Была у меня ещё одна вещь, которую я обязательно брал с собой.

Радиоприёмник «ВЭФ-201».

Он принадлежал отчиму.

Когда тот уезжал на пятнадцать дней работать на телевышку, приёмник оставался дома.

Я иногда забирал его с собой без спроса.

Отчим, конечно, потом понимал, где побывал его «ВЭФ».

Но особенно не сердился.

В те годы магнитофоны были редкостью, а кассетных почти ни у кого не было.

Поэтому радио становилось нашим музыкальным спутником.

Вечером, когда костёр уже догорал, я включал приёмник.

Динамик шипел, потрескивал, потом находилась нужная волна.

Звучала музыка.

Шли новости.

Передачи по заявкам.

Мы сидели у огня и слушали.

В горах радио казалось чем-то необычным.

Где-то далеко жили миллионы людей, работали заводы, ходили поезда, происходили большие события.

А мы сидели возле маленького костра и слушали всё это из своего палаточного лагеря.

Тугаи

Первым самостоятельным маршрутом были тугаи.

За селом Каратальск, перед Екпенды, дорога уходила вниз.

Там сразу становилось прохладнее.

За деревьями шумел Каратал.

Воздух пах сырой землёй и листвой.

А неподалёку бил большой родник.

Возле него мы обычно и ставили лагерь.

Родник был необычный.

Вода не просто выходила из земли — она бурлила, выбрасывая со дна маленькие фонтанчики песка.

Казалось, земля дышит.

Вода была ледяной.

Но вкуснее её мы потом так и не нашли.

Пока старшие ставили палатку, мы с Сашкой собирали хворост.

Разводили костёр.

Подвешивали над огнём закопчённый котелок.

После целого дня дороги даже самая простая еда казалась необыкновенно вкусной.

А потом наступала ночь.

В городе ночь была совсем другой.

Здесь вокруг стояла темнота.

Шелестели листья.

Где-то перекликались ночные птицы.

А за деревьями непрерывно шумел Каратал.

Мы быстро привыкали к этому шуму и крепко засыпали.

Так проходили два, иногда три дня.

Потом собирали лагерь, тщательно заливали костёр и возвращались домой.

Проходил день или два.

И снова кто-нибудь говорил:

— Ну что, куда теперь?

Кора и горная река

Иногда мы прямо от дома катили перед собой большие накачанные автомобильные камеры.

Шли босиком, в одних трусах, перегоняли друг друга, спорили, кто первым доберётся до реки.

Доходили до подвесного моста через Кору возле пограничной заставы.

Там садились верхом на камеры, отталкивались от берега — и река подхватывала нас.

Кора была быстрой и холодной.

Между огромными валунами вода с шумом перекатывалась через камни.

Она казалась молочно-белой.

Высоко в горах река омывала выходы известняка, поэтому вода приобретала такой цвет.

Это место называлось Белый Яр.

Нас несло вниз довольно быстро.

Нужно было успевать отталкиваться руками от валунов, обходить самые большие камни и удерживаться на камере.

Сейчас такой спуск, наверное, назвали бы экстремальным развлечением.

Для нас это было обычным летним днём.

Так мы доплывали до плотины.

Возле водокачки нас ждало ещё одно любимое место.

Из огромной трубы под сильным напором вниз вырывалась тёплая вода — сброс конденсата с ТЭЦ-2.

Когда-то мы сами сложили рядом из камней небольшую запруду.

Получилось хорошее место для купания.

Под саму струю вставать было невозможно.

Вода била с такой силой, что сразу сбивала человека с ног.

Мы плавали вокруг неё, ныряли, играли в догонялки.

Иногда кто-нибудь пытался подплыть поближе.

Струя подхватывала его, крутила, переворачивала, а потом выбрасывала в сторону.

Мы выныривали, отплёвывались и смеялись.

После холодной Коры тёплая вода казалась подарком.

Домой возвращались, когда солнце уже начинало прятаться за горы.

В горы

Чем старше мы становились, тем дальше уходили.

Наш дом был большим — восемьдесят квартир.

Через дорогу стоял такой же.

Мальчишек нашего возраста было много.

В походы обычно ходили одни и те же ребята, но иногда присоединялись другие.

Бывало, нас собиралось шестеро.

Иногда восемь.

А случалось — и десять человек.

Стоило кому-нибудь крикнуть во дворе:

— Идём в горы!

Через полчаса собирались желающие.

Ранним утром складывали в рюкзаки продукты, котелок, топорик, брали палатку и отправлялись.

От плотины поднимались к дачам, проходили между участками и выходили на крутой склон, который в Текели все называли Медвежьей Лапой.

Подъём был тяжёлый.

Но мы к нему привыкли.

Дальше тропа шла по хребту до вершины.

За ней открывалось плато Сарнакой.

Внизу серебрилась река Каратал.

Впереди поднимались горные вершины.

По низине бежала небольшая речушка Куксачка — мы всегда называли её именно так.

За речкой начинался пологий подъём, который огибал заросли вереска и тянулся до ущелья Чингиз.

Доходили до края плато и начинали спуск.

Внизу между огромными валунами шумел быстрый горный ручей.

Склоны были густо заросшие тянь-шаньской елью, осиной, барбарисом, шиповником.

Летом здесь поспевали малина и смородина.

Место было красивое и прохладное.

Для нас это было просто ущелье Чингиз.

Ночь

Палатку поставили неподалёку от ручья.

Пока старшие натягивали растяжки, мы с Сашкой собирали хворост.

Развели костёр.

Поставили котелок.

Поужинали.

Когда начало темнеть, каждый занялся своим делом.

Кто-то подбрасывал в огонь дрова.

Кто-то ходил за водой.

Сашка возился с ВЭФом, стараясь поймать волну.

Наконец из динамика сквозь потрескивание зазвучала музыка.

Мы сидели у костра и слушали.

Постепенно стало холодно.

Забрались в палатку.

Брезент был уже старый. В нескольких местах его прожгли искры от костра.

Через маленькие дырочки пробивался лунный свет.

Ночь выдалась светлая.

Луна освещала ущелье почти как днём.

За палаткой шумел ручей.

Мы укрылись фуфайками и ещё долго разговаривали.

Потом один за другим замолчали.

И вдруг совсем рядом хрустнула толстая ветка.

Все замолчали.

Через несколько секунд раздался ещё один хруст.

Ближе.

Мы лежали молча.

Смотрели на лунные пятна, которые пробивались через прожжённый брезент.

Одно пятно исчезло.

Потом второе.

Что-то большое заслонило свет.

Я посмотрел на Сашку.

Он смотрел на меня.

Снаружи послышалось тяжёлое сопение.

Совсем рядом.

Кто-то едва слышно сказал:

— Медведь...

Никто не ответил.

Мы лежали неподвижно.

Слышно было, как зверь ходит возле палатки.

Шуршала трава.

Хрустели ветки.

Потом он остановился.

В палатке стало так тихо, что было слышно дыхание каждого.

Мы не знали, сколько это продолжалось.

Наверное, несколько минут.

А может, полчаса.

Потом сопение стало удаляться.

Снова зашуршала трава.

Захрустели ветки.

И вскоре остался только шум ручья.

Мы ещё долго не разговаривали.

Потом усталость всё-таки взяла своё.

Утром нас разбудил солнечный свет.

Старший из ребят первым выбрался из палатки.

Через минуту заглянул внутрь:

— Вылезайте.

— А чего?

— Посмотрите.

Мы с Сашкой переглянулись.

— Сам смотри.

Он усмехнулся:

— Да выходите уже.

Мы выбрались наружу.

Трава была покрыта инеем.

Возле кострища лежал наш смятый котелок.

А рядом с палаткой в мягкой земле отчётливо виднелись большие следы.

Медвежьи.

Мы долго их рассматривали.

Потом Сашка сказал:

— Хорошо, что вчера котелок помыли.

Все засмеялись.

Следы уходили к ручью.

Мы пошли немного за ними, но далеко не стали.

Мало ли.

После этого дров натаскали столько, что хватило бы на несколько ночей.

Костёр старались не оставлять без присмотра.

Днём купались в ледяном ручье, ходили по лесу, собирали малину и смородину.

Ещё два дня прожили в ущелье.

Потом собрались домой.

Палатку разобрали.

Костёр тщательно залили.

Рюкзаки легли на плечи.

Мы поднялись из ущелья на Сарнакой и пошли знакомой дорогой.

Внизу остался ручей.

Горы стояли на своих местах.

Через несколько часов показались знакомые улицы Текели.

Домой пришли уставшие, загорелые и голодные.

Через день снова встретились во дворе.

Кто-то спросил:

— Ну что, куда теперь?

И никто даже не предложил сидеть дома.

После

Сейчас мне шестьдесят восемь.

Иногда я думаю о том, почему именно эти годы так хорошо сохранились в памяти.

Прошло столько времени.

Изменились города.

Изменились люди.

Кого-то давно нет рядом.

У каждого из тех мальчишек сложилась своя жизнь.

А стоит закрыть глаза — и я снова вижу ту дорогу.

Рядом Сашка.

За спиной рюкзак.

Впереди горы.

И лето.

Мы тогда не думали, что когда-нибудь будем скучать по этим дням.

Нам казалось, что так будет всегда.

Можно выйти утром из дома и вернуться вечером.

Можно уйти на три дня в тугаи.

Можно тащить тяжёлую палатку.

Можно сидеть у костра и слушать старый ВЭФ.

Можно купаться в Коре, сплавляясь на автомобильной камере.

Можно ночью лежать в палатке и слушать, как возле неё ходит медведь.

А утром встать, посмотреть на следы и снова пойти дальше.

Мы жили в другой стране.

В Советском Союзе.

В нашей стране тогда было много разного. Мы, мальчишки, конечно, мало что понимали в большой взрослой жизни.

Нас интересовали совсем другие вещи.

Где сегодня купаться.

Кто пойдёт в поход.

Кто понесёт котелок.

Хватит ли продуктов.

Кто возьмёт палатку.

Успеем ли до темноты дойти до лагеря.

Большой мир существовал где-то рядом.

А нашим миром был Текели.

Наш двор.

Наша школа.

Кора.

Каратал.

Горы.

Друзья.

Наверное, только с возрастом понимаешь, насколько много в детстве было простого счастья.

Не было необходимости куда-то ехать, чтобы найти приключения.

Оно начиналось прямо за домом.

Нужно было только выйти во двор.

Иногда я вспоминаю Володю Сорокина.

Николая Михайловича Жилкина.

Сашку.

Ребят из нашего дома.

Вспоминаю нашу тяжёлую палатку.

Старый ВЭФ.

Яблочную пастилу на крыше пятиэтажки.

Холодную Кору.

Тёплую воду у водокачки.

Ночной шум ручья.

И медвежьи следы возле палатки.

Многое из того мира исчезло.

Что-то изменилось.

Что-то осталось только на фотографиях.

А что-то живёт во мне.

Иногда мне кажется, что человек всю жизнь носит с собой несколько таких мест.

Не города.

Не улицы.

А именно места, где когда-то был счастлив.

Для меня одним из них навсегда останутся горы Текели.

И если сегодня закрыть глаза, я снова могу услышать:

— Земеля, выходи!

Я выхожу во двор.

Там Сашка.

Там ребята.

У кого-то рюкзак.

Кто-то тащит котелок.

На плечах лежит наша тяжёлая палатка.

Впереди Медвежья Лапа, Сарнакой, Чингиз.

И всё лето впереди.

Тогда мы ещё не знали, что оно когда-нибудь закончится.

Но, наверное, поэтому оно и осталось с нами.

На всю жизнь.