Изменение сознания. Книга 1. Сущность. Главы 14-15

Глава 14. Бамбергский посланник

Поздняя зима окутывала Бамберг серым светом. Собор стоял как каменный страж, глухо звонили колокола. Епископ Иоганн фон Штаубен смотрел из окна в город, что держался старой веры, несмотря на Реформацию. У стола сидел каноник Маттиас Роттингер — сухой, внимательный человек с лицом, способным слушать и слова, и тишину.
— Маттиас, — произнёс епископ. — В Нюрнберге снова неспокойно.
— В Нюрнберге мирно не бывает, ваше преосвященство, — мягко ответил Роттингер.
Епископ поднял письмо.
— Говорят о враче. Парацельс. Лечит иначе. Не по Галену, не по Авиценне. Полон странных идей. Люди называют его чудотворцем.
— Или колдуном? — тихо спросил Маттиас.
— Именно. И если он нарушает порядок — мы должны это знать.
— Ты поедешь туда. Узнаешь, кто он. И решишь, опасен ли он для церкви… и для порядка.
Маттиас кивнул. Он умел быть незаметным наблюдателем. Он умел ждать. И умел решать.

Роттингер поселился при бывшем доминиканском дворе — маленьком, тихом, незаметном. В центре города он был бы виден, а ему нужна была тень.
Нюрнберг жил новой верой, новыми проповедями, но старые страхи всё ещё ходили по улицам. На третий день после приезда Маттиаса в дверь его кельи постучали резко, нетерпеливо. Он открыл.
На пороге стоял доктор Отто Ганс — взволнованный, покрасневший, с глазами человека, которого обида и страх уже несколько дней точат изнутри.
— Господин Роттигер? — выдохнул он. — Мне сказали, что вы прибыли по… необычному делу.
Маттиас кивнул и сделал лёгкий жест, предлагая войти. Ганс шагнул внутрь — слишком быстро, как человек, боящийся, что его передумают слушать.
— Слушаю, — сказал Маттиас спокойно.
Ганс начал говорить сразу, захлёбываясь:
— Этот Парацельс… он нарушает всё! Всё, чему мы учили! Он отвергает Галена, Авиценну, говорит о каких-то силах! Он лечит минералами, руками, травами, которые нельзя смешивать! Он… он ведёт себя так, будто он святой или… или колдун!
Маттиас наблюдал за ним с почти ленивой внимательностью — как за человеком, который сам выдаёт больше, чем хотел бы.
— Вы говорите с яростью, доктор Ганс, — произнёс он тихо. — Это личное?
— Личное?! — Ганс вспыхнул. — Он исцелил Крамера за один вечер! Моего пациента! Весь Совет теперь говорит о нём, а не обо мне! Он… он выставил меня неучем!
Маттиас сложил руки, слегка склонив голову. В голосе его появилась мягкость — но мягкость, похожая на тонкую ледяную корку:
— Вы двадцать лет лечите в Нюрнберге, доктор.
Ганс напрягся.
— И за двадцать лет, — продолжил Маттиас, — вас знают… как честного врача. Но вот приходит чужак — и весь город шепчет только его имя.
Он сказал это без злобы — ровно, спокойно, но слова резанули Ганса сильнее, чем крик. Ганс побледнел, губы его дрогнули. Он хотел что-то сказать, но Маттиас поднял руку — лёгкий жест, который мгновенно отрезал поток слов.
— Понимаете? — тихо спросил он. — Опасность не в том, что он лечит иначе. Опасность в том, что люди видят результат. Они всегда тянутся туда, где есть сила.
— Он… он разрушает порядок! — Ганс почти взмолился. — Он нарушает всё, что мы знаем! Люди ему слишком верят.
— Значит, — сказал Маттиас, — вы боитесь. А страх, доктор Ганс, — вещь громкая. Иногда именно он приводит к самым громким обвинениям.
Ганс дёрнулся:
— Вы… вы поговорите с ним? Предупредите? Остановите?
Маттиас чуть улыбнулся — едва заметно, холодно.
— Сначала — наблюдение. Потом — решение.
Он выдержал паузу.
— Церковь не торопится, когда речь идёт о людях с неожиданной удачей. Но, уверяю вас, доктор… если он нарушает порядок — мы это увидим.
Ганс кивнул резко, как человек, который одновременно и благодарен, и унижен. В глазах его кипела злость.
— Я… я всё устрою, — пробормотал он.
Когда дверь за ним закрылась, Маттиас некоторое время стоял в тишине. На его лице не было ни раздражения, ни сочувствия. Только спокойное осознание: в городе появился человек, который ломает привычный уклад. И такие люди либо становятся пророками, либо — жертвами.

Февральский вечер лёг на Нюрнберг тихим холодом. Город темнел рано, и в узких переулках уже шёл обратный ток людей — от рынков к домам. Маттиас Роттингер шёл уверенно, на ходу отмечая окна, двери, лица — так ходит человек, который не ищет путь, а выбирает.
Дом Пиркгеймера стоял в стороне от шумных улиц: старый каменный фасад, узкие окна, герб, стёртый дождями. Маттиас постучал.
Открыл старый слуга.
— Я к господину Пиркгеймеру, — сказал Маттиас. — По просьбе коллег из Бамберга.
Слуга кивнул и провёл его внутрь.
Пиркгеймер сидел у камина, укрытый шерстяным плащом. Он был очень стар — но глаза оставались ясными и глубокими. Перед ним лежала раскрытая книга с каббалистическими заметками.
— Вы из Бамберга? — спросил он.
— Да. Маттиас Роттингер.
Старик чуть склонил голову.
— Те, кто приходит из Бамберга, редко приходят зря. Говорите.
Маттиас сел напротив.
— Мне нужно узнать всё, что вам известно о человеке по имени Теофраст Парацельс. О его методах. И о его природе.
Пиркгеймер закрыл книгу.
— Нюрнберг уже третий день шепчет это имя, — сказал он. — И шёпот растёт. Парацельс — человек необычный. Он не повторяет Галена. Не кланяется Авиценне. Он чувствует болезнь как алхимик, а не как ремесленник. Он видит тело как живую структуру, где вещество и дух связаны.
Маттиас слушал.
— Он опасен? — спросил он.
— Для догматиков — да. Для тех, кто держит порядок через незнание — да. Для тех, кто привык лечить «как писано», — конечно да. Но не для истины.
— Его уже называют человеком вне школ. И вне церкви.
— Потому что он действительно вне школ, — ответил Пиркгеймер. — Он берёт только то, что живо. А всё мёртвое — выбрасывает. Мир не любит таких людей.
— В городе есть люди, которым он мешает, — сказал Маттиас.
— Да, — кивнул старик. — Один из них — доктор Отто Ганс. Его имя сегодня звучало почти в каждом разговоре. Завистливый человек. Испуганный. Тот, кто боится потерять своё место сильнее, чем боится потерять больного.
Пиркгеймер посмотрел в огонь:
— Такие люди опасны, когда находят повод. И ещё опаснее — когда находят слушателя.
— Он уже был у меня, — тихо сказал Маттиас.
Пиркгеймер вздохнул:
— Значит, я не ошибся.
— Скажите прямо, — сказал Маттиас. — Он колдун?
— Нет, — ответил Пиркгеймер сразу. — Но он делает то, что церковь привыкла называть чудом. И делает без молитвы, без посредников, без ритуала. Это пугает сильнее колдовства.
Маттиас встал.
— Вы помогли мне больше, чем думаете.
— А вы, — сказал Пиркгеймер, — человек, который отличит истину от страха. Не все в Бамберге такими бывают.
Маттиас слегка поклонился.
— Прошу вас быть осторожны, господин Роттингер, — добавил старик. — Нюрнберг тих, но память у него тяжёлая. Этот город долго смотрит — прежде чем решит, кто виноват.
— Я не новичок в таких делах, — ответил Маттиас. — Я просто прихожу тогда, когда уже поздно.
Они обменялись коротким, понимающим взглядом. Маттиас вышел в февральский холод. Город стоял тёмный и настороженный. И он чувствовал: Пиркгеймер был прав. Тишина Нюрнберга — это не мир. Это ожидание.
Ночью он написал письмо:

«Ваше преосвященство.
В городе появился врач, чьи методы противоречат Галену и Авиценне.
Он лечит быстрее, чем положено, и тем вызывает страх.
Люди разделены: одни зовут его чудом, другие — угрозой.
Прошу указаний. Полагаю разумным наблюдать пристально, но не вмешиваться преждевременно».

Ответ пришёл через четыре дня:

«Наблюдай.
Будь осторожен.
Человек этот опасен.
И придёт час — возможно, скоро, — когда понадобится действовать».
Маттиас спрятал письмо. Его роль стала ясной.

Глава 15. Совет у Пиркгеймера

В доме Пиркгеймера собрались врачи и гуманисты. Старый учёный сидел у камина, укрытый плащом, но глаза были ясны и внимательны.
— Господа, — начал он, — сегодня у нас две причины для встречи. Первая — новый врач, Теофраст Парацельс. Вторая — визит каноника из Бамберга, который расспрашивал о нём.
Фогель поднялся.
— Я видел его в деле. Он врач… но иной школы. Не нашей.
Молодой лекарь горячо воскликнул:
— Он презирает Галена!
Фогель поднял ладонь:
— Прежде чем осуждать, вспомним, что такое Гален и Авиценна.
Он говорил спокойно, ровно:
— Гален учил о равновесии четырёх жидкостей: крови, жёлтой и чёрной желчи, флегмы. Болезнь — их неправильное смешение. Лечение — кровопускания, припарки, очищения. Это основа медицины более тысячи лет.
— Авиценна придал этой системе порядок. Его «Канон» — книга, по которой лечат от Праги до Саламанки.
Он сделал паузу.
— Но Парацельс говорит, что тело — не сосуд жидкостей, а алхимический механизм. Что болезнь — это борьба вещества и духа. Он использует минералы, настойки, растворы, которые школы назвали бы опасными. Но я видел, что он делает. И это — знание, а не колдовство.
Пиркгеймер произнёс тихо:
— Каждый великий ум приходит слишком рано. И потому его боятся.
Гуманисты переглянулись.
— Католический священник из Бамберга уже интересуется им, — добавил Пиркгеймер. — А когда католики интересуются врачом в протестантском городе — это не к добру.
— Может быть, он опасен? — спросил один из врачей.
— Возможно, — ответил Пиркгеймер. — Но поспешное осуждение опаснее, чем его знания.
Он поднял руку:
— Не осуждать. Не обожествлять. Понимать.
— И наблюдать, — добавил Фогель.
Пиркгеймер кивнул:
— Да. Наблюдать — потому что страх вокруг Парацельса растёт быстрее, чем понимание.
Собрание завершилось.