Белый человек

Передо мной, на больничной койке, лежат пигменты, кисти, эмульсия и недописанный образ святого Константина Великого.
Я собираюсь приступить к работе, которую обещал выполнить в срок. Болезнь не должна этому воспрепятствовать.

В палату, где ещё не выветрились духи супруги моего соседа, приходившей к нему на выписку, вбегает санитарка.
За ней тянется каталка.
Ещё прежде, чем я смог его рассмотреть, в палату вслед за санитаркой и всей процессией ворвался невыносимый смрад разлагающейся мёртвой плоти.
Я поморщился, но тут же попытался сделать вид, что всё нормально.
На каталке — вероятно, очень высокий человек лет пятидесяти с гладкой белой кожей.

Санитарки требовали от белого человека взяться здесь, подтянуться там, упереться ногами, как следует оттолкнуться.
Он молча, ни секунды не медля, выполнял всё, что ему говорили, но у него не получалось. Он лишь подтягивался руками за специальную ручку.
Оттолкнуться ногами он не мог.
Санитарки были недовольны, но всё же переложили его на кровать.

Было ощущение, будто он уже очень давно лежачий. В подгузнике, с согнутыми ногами, заваленными набок. Лысый, без единого волоска, в очках.
Он вызывал жалость, и в то же время я старался дышать реже.
Я поймал себя на мысли, что мне не было стыдно за своё решительное нежелание находиться с этим человеком в одной палате.

Никогда в жизни я не испытывал столь сильного отвращения.
Меня не покидала мысль, что я хочу как можно скорее избавиться от источника этой вони. Я думал, как хорошо было бы, если бы его прямо сейчас забрали на операцию. И мне не было стыдно, что в этой мысли не было ни капли сострадания.
Мне казалось, что этот человек, возможно, даже не умеет говорить. Может быть, он давно не в себе. Мне казалось, что он не испытывает ни страданий, ни дискомфорта — настолько безмятежным было выражение его лица. Только окружающие чувствовали носом весь ужас его запущенного состояния.

Спустя полчаса он сам заговорил. Этим он только укрепил мою мысль, что, скорее всего, он «боленький», не в себе и, возможно, такой с детства.
— А у тебя как?..
Он посмотрел на меня сквозь очки удивительно спокойным, осознанным взглядом. Потом поднял обе руки к голове, перевёл глаза в потолок и тихо добавил:
— Голова не соображает.
— Вы хотели узнать, как меня зовут? — спросил я, улыбнувшись.
Он неуверенно посмотрел на меня.
— Да... Хоть и имя.
Я представился.
Он тоже.
Белый человек теперь был для меня Сергеем.

Сергей.
Как моего папу, подумал я.
Меня стала терзать совесть.
Что-то человеческое проступило в нём.
Он снова заговорил.
— А можно грушу?
На столе лежали две груши с обеда. Их отдал мне мой интеллигентный сосед V.
— Вам не назначена операция? — спросил я, протягивая ему грушу. — Вас, наверное, готовят к операции?
— Нет.
Это «нет» прозвучало как приговор.
Было всего шесть вечера.
Раз меня в день поступления оперировали только в десять часов, значит, дышать этим запахом мне предстоит ещё долго.
Хоть окна и открыты, ветра нет.
Может, ему хотя бы перевязку сделают.
Или поменяют подгузник.
Так я думал.
Санитарки здесь не торопятся.
Да и быстрее идут к тем, кто нажал тревожную кнопку.
А Сергей, похоже, не собирался её нажимать.
Я нажал свою.
И тут же сказал Сергею, что рядом с ним есть кнопка вызова санитарки, если нужно что-нибудь поменять.
Он посмотрел на кнопку и коротко, но бодро ответил:
— Да, хорошо.
Минут через пятнадцать пришла санитарка и спросила, кому нужна помощь.
Я решил сделать первый шаг.
Подумал, что Сергей просто стесняется просить.
Кивнул в его сторону.
Но сосед спокойно сказал:
— Мне не надо.
Стало неловко.
Нужно было как-то исправить ситуацию хотя бы в собственной памяти.
Я предложил ему сок, который принесла мне жена, потому что он так и не смог укусить грушу.
Потом протянул пульт от телевизора, лежавший возле меня без дела.
— О! Сейчас посмотрим!
Он нажал раз.
Потом ещё.
И уже через минуту смотрел бокс по одному из спортивных каналов.
Мне захотелось понять, почему его так заинтересовал спорт.
— Вы спортсмен?
— Да.
Бегом занимался.
«Какая ирония», — подумал я, глядя на его ногу.
— А? — переспросил сосед

понял, что последнюю мысль произнёс вслух.
— А что с ногой случилось? — быстро перевёл я разговор.
— Да-а... е-э...
Руки снова потянулись к голове.
— Голова не соображает.
— А вы сами сюда приехали? Или родственники привезли? Что-то никто к вам не заходит...
Я очень надеялся услышать, что скоро приедут дети.
Что они его помоют.
Перевяжут ногу.
Побудут рядом.
Но он ответил:
— Я один.

На каждый мой вопрос он поворачивался ко мне своим вытянутым лицом. Нижняя челюсть была опущена, но губ он не разжимал, отчего лицо казалось ещё длиннее. Он внимательно смотрел на меня сквозь очки, пока я говорил, а я сам старался говорить с лёгкой, дружелюбной улыбкой.

Вошёл молодой врач.
Тот самый, что осматривал меня в приёмном отделении, когда скорая привезла меня в больницу.
Тогда я шесть часов просидел с температурой 39,5 и наблюдал, каких пациентов врачам действительно приходится спасать, а какие просто выматывают их пустыми пререканиями, претензиями и даже угрозами. Словом, отнимают драгоценное время.

И вот теперь молодой доктор стоял в нашей палате.
Он коротко поинтересовался моим самочувствием и сразу подошёл к белому человеку.
Голос его изменился с первого же слова.
Он говорил очень мягко.
Одновременно осторожно ощупывал ту самую зловонную ногу, пытаясь определить, где ещё осталась живая ткань.
Я обратил внимание, что на нём не было маски.
Он дышал тем же воздухом, что и я.
И при этом не выражал ни малейшей брезгливости.
Белый человек отвечал с заминками. Начинал говорить, останавливался, снова пытался подобрать слова.
Тогда доктор догадался спросить:
— У вас был инсульт?
— Да.
Доктор едва заметно кивнул.
Потом тем же мягким, участливым голосом спросил:
— Вы согласны на ампутацию ноги по бедро? Нужно остановить некроз.
Ответ прозвучал так же спокойно, без малейшей попытки спорить или торговаться.
— Согласен.
Доктор велел ему ничего не есть и не пить.
Потом посмотрел на тумбу.
— Это что?
Вопросительно взглянул на меня.
Я вдруг испугался.
Наверное, не стоило давать ни сок, ни грушу.
Поспешил объяснить:
— Он попросил. Я спросил про операцию. Сказал, что её не будет. Только после этого дал.
Доктор спокойно ответил:
— Больше ничего не давайте.
И, не прощаясь, вышел.

Я вспомнил автобиографическую книгу святителя Луки Войно-Ясенецкого «Я полюбил страдание», которую начал читать незадолго до госпитализации. Она лежала у меня в тумбочке.
Ещё тогда я думал, какой невероятный подвиг совершил святитель.
Его открытия.
Его труды.
Его терпение.
Его любовь…
Любовь, которая оказывается настоящей только тогда, когда без отвращения прикасаешься к человеку, гниющему заживо.
И вот передо мной стоял врач, который напомнил мне святителя Луку.
В ту минуту он казался мне святым.

Я украдкой посмотрел на Сергея.
Он уже засыпал.
И именно тогда в белом человеке я окончательно увидел Человека.
Рухнула иллюзия, которая до этого оправдывала мой сморщенный нос.

Я понял, что он прекрасно осознает, что приносит дискомфорт.
Что его сгнившая нога дурно пахнет.
Что два подгузника на нём не просто так.
Что криком он добьётся только раздражения.
Поэтому молчал.
Терпел.
Ждал.
Совесть ударила меня почти физической болью.
Передо мной лежал одинокий, скромный человек.
Человек, который прекрасно понимал, в каком положении оказался.

Я стал укладываться спать.
Мне нужно было ещё прочитать молитвенное правило. Благо всё было в телефоне.
Не вынимая лица из-под простыни, которой был накрыт, так я и уснул.

Разбудил меня грохот каталки.
Было около двух часов ночи.
Я не стал показывать вошедшим, что проснулся, и продолжал лежать, накрыв голову простынёй.
Над кроватью белого человека включили свет.
Санитарки разбудили Сергея и снова стали говорить, что и как нужно сделать: куда упереться, за что взяться, как оттолкнуться.
Он, как и прежде, послушно старался выполнить всё, что ему говорили.
Но ноги его не слушались.
Было слышно, как санитарки непроизвольно издавали тот самый звук, который человек не может сдержать, когда его вот-вот вырвет. Только рвать было нечем.
Так сильно пахло.
Они всё заметнее раздражались и, перебивая друг друга, словно чайки на берегу моря, напер

ебой объясняли, как ему нужно перебраться на каталку.
Никто не хотел прикасаться к его гниющей ноге.
Я раскрылся и стал говорить:
— Он после инсульта. Ноги его не слушаются. Нужно помочь.
Но меня будто не существовало.
Санитарки говорили достаточно громко, и, скорее всего, меня просто не было слышно.
Я повторил ещё несколько раз, что он после инсульта и сам пересесть не сможет.
Одна из санитарок в сердцах сказала:
— Как же я устала всех вас носить. У вас, наверное, сто килограммов, а я одна вас не перетяну. Нанимайте сиделок.
Она и правда была маленького роста.
Белый человек так же покорно, как и всегда, ответил:
— Я знаю.
И снова продолжил пытаться перелезть.
Мне было очень больно.
Очень горько.
Я, как ребёнок, натянул простыню на лицо.
И меня накрыло слезами.
Я слышал ещё, как он, видимо, схватил санитарку за ногу, чтобы было за что подтянуть своё непослушное тело.
Она тут же стала бить его по руке, требуя отпустить.
И вдруг раздался очень долгий стон.
Потом наступила тишина.
У него получилось.
У них получилось.
Теперь белый человек лежал на каталке.
Его везли в операционную.

И только когда услышал звук закрывшейся двери, я понял, что остался один в палате.

И зарыдал.

От жалости, от стыда, от страха, от разочарования в самом себе как христианине.
От бессилия что-либо изменить и хоть кому-нибудь помочь.

Было очень тихо.
Свет над его кроватью остался гореть.
Запах никуда не делся.
Я продолжал плакать.
И повторял…

Господи, исцели раба Твоего Сергия!
Господи, помоги этим уставшим санитаркам. Пошли им ангела в помощь!
Господи, прости меня, грешного!
Господи, это так мои грехи смердят перед Тобой каждый день, а Ты даже не морщишься. Ждёшь моего исправления. Милуешь.
Господи, я и дня не смог потерпеть и уже хотел сбежать. А Ты висел на Кресте между двумя разбойниками и не осуждал.
Господи...
Как же Ты нас терпишь?
Господи...
Сколько же Ты нам прощаешь!
Господи, помилуй этого человека.
Господи, помилуй Сергия.
Господи, помилуй мя...
Господи...
Господи...

Не помню, когда провалился в сон.
Но...
Был вечер.
И было утро.
День четвёртый.

******
От автора
Этот рассказ основан на реальных событиях и записан на второй день после произошедшего события.
В 2004 году после инсульта спинного мозга я оказался парализован.
На момент описываемых событий я уже много лет являлся инвалидом I группы. В хирургическое отделение я попал с абсцессом, развившимся вследствие хронического пролежня.
По благословению Русской Православной Церкви я занимаюсь иконописью.
Всё, о чём говорится в этом рассказе, произошло со мной в действительности. 07.2026г

Петручик Иван Сергеевич.