Сирена

Автор ни в коей мере не поддерживает и не оправдывает идеи нацизма и его последователей. Напротив, он стремится показать, насколько губительными и опасными являются подобные идеи.


Нет зверя свирепее человека, если к страстям его присоединяется власть.
Плутарх


Из неопубликованных мемуаров Инге Клюге-Нортон «Из Мекленбурга в Альберту»


Приезда Греты я ждала с нетерпением. Больше полугода прошло с того дня, как она покинула наш дом и отправилась в Равенсбрюк. Тогда я сильно переживала: справится ли моя сестра с той ношей, которую на себя взвалила? Одно дело – работать медсестрой в санатории, а совсем другое – надзирать за антиобщественными элементами: воровками, проститутками, сектантками и даже за убийцами! Мне казалось, что Грета ну никак не подходит на роль надзирательницы. Я уверена, что если бы нас поставили рядом и спросили случайного прохожего, кто работает няней, а кто надзирательницей, то он бы не угадал. Грета была милой, немного пухлой девчушкой с льняными волосами, заплетёнными в две косички, с ясными, по-детски наивными глазами. А я в школе быстро вымахала и стала самой высокой девочкой в классе. Наверное, в этом отношении я пошла в отца – рослого и крепкого как дуб. Некоторые девчонки за глаза звали меня гориллой, но предпочитали со мной не связываться. Грета же в школе была совершенно безответной: драки пугали её, и когда начиналась потасовка, она предпочитала смыться куда-нибудь подальше. И хотя я была младше, порой мне приходилось
защищать сестру.

Я была убеждена, что Грета протянет в Равенсбрюке не больше недели, после чего отправится работать на молочный завод, как раньше. Либо станет медсестрой в госпитале Нойштрелица, где уже работала Эмми. Но через полтора месяца я получила письмо, в котором Грета хвалилась, что прошла курс подготовки и теперь сортирует почту в лагерной канцелярии. Я вздохнула с облегчением: пожалуй, такая работа подходила спокойной и педантичной натуре моей сестры. Ещё Грета писала, что живёт в уютном коттедже возле лагеря, а её соседка оказалась неплохой девушкой, хотя и ужасной занудой. Единственное, на что она жаловалась, так это на то, что в отпуск здесь дают редко. Грету ненадолго отпустили только непосредственно перед переводом на новое место службы.

Новость о приезде Греты порадовала не только меня, но и барона фон Шеффера. Поскольку сын от первого брака и брат барона служили в СС, он однажды отдыхал в их санатории, в Хоэнлихене. Там фон Шеффер и встретил юную вежливую медсестру с очень приятным голосом и с огромными голубыми глазами, в которых можно было утонуть. Грета влюбляла в себя каждого, кто бы ни попался ей на пути, порой даже не прилагая к этому особых усилий. Когда я нанималась к барону няней, он спросил меня:

– Фроляйн Клюге, знаете ли вы Гретхен Клюге?

Я тогда немного опешила и ответила:

– Она моя сестра.

Барон расплылся в улыбке:

– Ваша сестра была очень заботлива ко мне в Хоэнлихене. Уверен, что и вы так же хорошо позаботитесь о моих детях. Я беру вас!

Тогда я была страшно горда: меня, вчерашнюю школьницу, пригласил на работу влиятельный человек, представитель знатного рода, вхожего в ближний круг рейхсфюрера! И при этом такой вежливый и приятный в общении! Чувствовалась благородная кровь. Признаться, я была очарована.

Когда я рассказала барону, что Грета собирается в отпуск, барон пригласил её в поместье Шефферов. Ему хотелось ещё раз посмотреть на мою сестру, которая в трудный для Отечества час взяла на себя тяжёлую работу по надзору за нежелательными элементами. Я была счастлива, потому что, как мне казалось, отпуск в отчем доме не принесёт сестре радости.

Я оказалась совершенно права. Первоначально Грета хотела сначала погостить пару дней в нашем семейном доме, помириться с отцом после той последней ссоры и только потом ехать к барону. Но уже вечером накануне её предполагаемого приезда, когда начало смеркаться и мы с детьми собирались вернуться в дом, я услышала громогласный лай Мейнарда со стороны ворот. Как только барон вышел во двор, пёс мгновенно умолк – он был прекрасно выдрессирован. Хозяин впустил гостью. Это, конечно же, была Грета с большим саквояжем в руке. В мгновение ока барон взял его.

– Благодарю вас, вы очень любезны! – улыбнулась Грета. Потом она заметила меня и буквально просияла: – Сестрёнка!

Она чуть ли не бегом бросилась ко мне и крепко обняла меня.

– Моя маленькая Инге!

Это прозвище я получила, когда мне было лет шесть. В ту ночь налетела жуткая гроза. Ветер выл за окном так, что, казалось, вот-вот снесёт наш дом, а от грома и ураганных порывов дрожали стёкла в окнах. Мне было страшно, я никак не могла заснуть, и Грета почувствовала мой страх. Она перебралась на мою кровать легла рядом и начала успокаивать меня, поглаживая по волосам и что-то тихо напевая. Тогда-то она впервые и назвала меня «маленькой Инге». Мы заснули, свернувшись клубком, как котята, где-нибудь под крыльцом в непогоду. С той ночи прозвище намертво прицепилось ко мне.

Я почувствовала аромат духов Греты, который никогда прежде не ощущала. Он был густой, обволакивающий и чарующий, так что я сразу пообещала себе узнать у Греты, где она его купила.

Мои подопечные с жадным любопытством смотрели на нашу встречу.

– Это Рольф и Хильда, – представила я их. – Дети, это моя сестра, Грета, про которую я вам столько рассказывала. Поздоровайтесь!

– Здравствуйте, фроляйн Клюге! – нестройным хором ответили дети.

– Здравствуйте! – пропела в ответ Грета. Дети внимали каждому звуку её голоса.

Я поразилась тому, насколько изменилась моя сестра. Она постройнела и собрала волосы в узел. В каждом её движении чувствовалась грация. Грета изо всех сил старалась стать идеалом арийской женщины и преуспела в этом. Она была одета в форму вспомогательных подразделений СС, и я могла только представить себе реакцию отца, если она в таком виде явилась к нему. Присмотревшись, я обнаружила на щеке Греты тщательно запудренный синяк.

– Отец? – тихо спросила я.

Грета только вздохнула. Здоровая рука отца по-прежнему оставалась тяжёлой.

Я хотела было сделать компресс, но Грета остановила меня.

– Не надо, –  сказала она мягко. – Я уже сделала всё, что могла. Сам пройдёт.

Я вздохнула. Отец с самого начала был против этого решения. Когда он вернулся с фронта весь израненный, то рассказывал про творившиеся там ужасы, про расправы солдат над мирными жителями, про насилие, про мародёрство… Например, он рассказал, как один солдат, хваставшийся навыками владения штык-ножом, заколол русскую девочку лет пяти. А однажды к нам в деревню приехал в отпуск Хайнрих, сын наших соседей, служивший в войсках СС. Я невольно стала свидетелем того, как он рассказывал своему младшему брату - активисту Гитлерюгенда про то, как в дома русских крестьян забрасывали гранаты и сжигали их вместе с жителями. Хайрих называл это прекрасным зрелищем, потому что такая плодородная земля, какая есть у русских, не должна принадлежать дикарям. Только немецкий народ достоин владеть таким богатством!

Мои неприятные мысли прервала Грета:

– Пока я добиралась, то повстречала старину Вилли на повозке! Он подвёз меня! Представляешь, он всё тот же, что и был!

Стариной Вилли мы звали пожилого крестьянина, жившего на ферме недалеко от нашего дома. Когда мы были маленькими, он часто катал нас на своей повозке. Мы росли, разбрелись по Мекленбургу, а этот добродушный старик так и ездил туда-сюда по привычной дороге. Одно время у него ещё был пёс, которого очень любила Грета. Как-то она даже вынимала ему из шерсти колючки репейника.
Вспомнив об этом, я подумала, что отец зря на неё злится. Что моя сестра при своём сострадании и стремлении помогать другим, никогда не станет такой, как Хайнрих. Так мне казалось.

***
Утром я занималась с детьми. Грета попросила разрешения посмотреть на мои уроки, и я не стала ей отказывать. Рольф прекрасно всё запоминал и рассказывал стихи хорошо, с выражением. Скоро ему предстояло пойти в школу, я была уверена, что он справится. А вот его младшая сестра ещё не так хорошо запоминала целые стихотворения. Поэтому пока мы запоминали отдельные слова: я читала Хильде отрывок из сказки и просила хлопнуть в ладоши, когда какое-то слово, например, имя героя, повторится. Хильде нравилась эта игра. Мне кажется, самое большое удовольствие ей доставляли именно хлопки. Грета улыбалась, глядя на счастливую девочку.

После занятия я разрешила детям поиграть. Во дворе Рольф тут же схватил палку, заменявшую ему винтовку, и бросился в бой против русских.

– Ура! Вперёд! – кричал он высоким звонким голосом. Мейнард носился вокруг него, готовый вцепиться в горло любому еврейско-казацкому комиссару, который встретится им на поле боя.

– Из Рольфа вырастет настоящий солдат! – сказала Грета, с гордостью глядя на мальчика. А я вспомнила, как Тьяден уходил в армию и как перед расставанием обещал жениться на мне после возвращения. А в сентябре сорок второго он был убит под Сталинградом.

Я тогда очень горевала. Но после рассказов отца и слов Хайнриха стала иногда задумываться: останься Тьяден жив, он бы тоже закалывал детей штыками и сжигал мирных жителей? Я никогда не могла представить себе такого, но и про Хайнриха я бы этого не подумала. А ведь Тьяден тоже был в Гитлерюгенде, восхищался речами фюрера и внимал каждому его слову. Одно время он даже мечтал вступить в СС, но его дядя - штабс-фельдфебель сказал, что там Тьяден будет «асфальтовым солдатом» и нагонять страх только на брусчатку, а настоящие мужчины куются в вермахте. В результате, Тьяден остался лежать где-то там, в русской земле, на которую мы пришли. Но мне хочется верить, что он не стал бы изувером и насильником, как некоторые его товарищи.

Кончилась игра тем, что Рольф занозил палец. Заноза засела прямо под ноготь, и мне никак не удавалось извлечь её, ни пинцетом, ни иголкой. Тут пришла на помощь Грета. Аккуратно оперируя иглой в тонких пальцах, она поддела занозу за кончик и начала вытаскивать. Рольф скрипел зубами и жмурился от боли.

– Крепись! – подбадривала его Грета. – Ты же солдат! А солдат обязан не только метко стрелять, но и стойко переносить любые трудности!

Когда она вытащила занозу и обработала Рольфу ранку, я заявила Грете:

– Ты прирождённая медсестра!

Грета засмеялась:

– То же самое мне сказал доктор Герольд неделю назад!

Я немного удивилась. Доктор Кристоф Герольд был врачом СС, Грета ассистировала ему в Хоэнлихене. Она всегда отзывалась о нём как об очень умном, галантном и понимающем человеке, чуть ли не как о святом. Вообще, моя сестра питала слабость к врачам. Но потом-то Грета пошла работать в Равенсбрюк. Как им удалось встретиться? Что понадобилось там человеку, который лечит самого рейхсфюрера?
Когда я спросила об этом Грету, она ответила:

– Когда я гуляла по Фюрстенбергу на выходных, то случайно встретила его на улице. Он приехал в отпуск. Кстати, там же я нашла перстень для тебя. Он тебе понравился?

– Очень! – призналась я. – Наверное, ты потратила на него всё своё жалованье!

– Для тебя мне ничего не жалко!

Серебристый перстень, подаренный Гретой, и в самом деле был прекрасен. Его венчал большой голубой топаз. Голубой цвет всегда был страстью моей сестры. И платье, и пиджак, и даже её ночная сорочка были голубыми, под цвет глаз. Грета очень старалась выглядеть великолепно. Она могла часами сидеть перед зеркалом и расчёсывать свои густые волосы. Мне кажется, что сестра в этот момент испытывала неподдельное наслаждение, любуясь своей красотой.

С первого же дня её визита все обитатели поместья полюбили Грету, кроме разве что баронессы фон Шеффер. Даже Настя шепнула мне по секрету, до чего же красива моя сестра.

Кроме того, Грета восхищала всех своим пением. Обе мои сестры прекрасно пели. Узнав об этом, барон сел вечером за пианино и попросил Грету спеть что-нибудь. Пока Грета пела, мы внимали каждому звуку, боясь лишний раз вздохнуть и что-то упустить. Особенно были очарованы дети.

Грета была вознаграждена бурными аплодисментами, и барон тихо сказал мне:

– Так может петь только ангел!

– Или сирена! – заметила его злоязычная супруга, подойдя ближе. Её взгляд упал на перстень, который подарила мне сестра.

– Милая вещица! – протянула фрау Шеффер. – Ваша сестра знает толк в украшениях и в ароматах, фроляйн Клюге. Вы случайно не знаете, где она приобрела их?

– Духи купила в Нойштрелице, а перстень – в Фюрстенберге, когда была там в выходные, – ответила я.

– Я рада, что она так любит вас! – сказала баронесса участливым тоном. – Такой перстень можно отыскать не во всякой ювелирной лавке! А подобный аромат я чувствовала только в самых изысканных парфюмерных салонах Берлина!

– Когда нам что-то нужно, мы, северяне, всегда находим и берём то, что хотим! – заявил барон. – Мой великий предок, Вильгельм Шеффер, был сыном пастуха, но получил баронский титул за верную службу! С тех пор верность, отвага и решительность стали нашим родовым кредом!

При этих словах убиравшая со стола Настя как-то виновато спрятала глаза и ушла с грязными тарелками. Конечно же, я догадывалась о том, зачем наша горничная ходит в кабинет барона, когда фрау Шеффер гостит у своей сестры. Но у Насти были брат Пётр и больная сестра Шура, работавшие на баронском заводе. Я старалась не думать об этом и держала язык за зубами. Хотя, по правде сказать, я сама не знаю, как бы поступала на месте Насти, если бы на кону стояла судьба моих братьев и сестёр.

Ко мне же барон с самого начала относился по-другому: говорил, что я похожа на его первую супругу, умершую при родах много лет назад. У них тогда должна была родиться дочка, но и она тоже умерла.

Когда я вела детей спать, то столкнулась с Настей.

– Ваша сестра прекрасно поёт, фроляйн Клюге! – тихо сказала она. – Я никогда не слышала такого красивого голоса!

– Эмми у нас тоже хорошо поёт! – засмеялась я. – Зато я лучше всех готовлю.
Настя засмеялась в ответ, и я заметила, что в её глазах поблёскивают слёзы.

– Что случилось? – тихо спросила я.

– Ничего! – ответила Настя. – Просто растрогала песня!

– Инге! – услышала я голос Греты и повернулась.

Моя сестра всегда была ревнива: очень переживала, когда я с кем-то болтала по душам, будь то моя подружка или, того хуже, парень. А уж стоило ей увидеть меня рядом с Тьяденом, как она сразу широко открывала глаза и надувала губы, словно собиралась разреветься. Сейчас Грета смотрела совсем по-другому: на губах играла полуулыбка, но устремлённый на Настю взгляд сделался холодным и неподвижным, как у змеи. Не сказать, что меня это испугало, но я отпустила Настю и повела детей спать, пообещав Грете заглянуть к ней перед сном.

Когда я зашла, Грета уже лежала в кровати и читала сборник немецкой поэзии под светом ночника. При виде меня она отложила книжку на столик и улыбнулась.

– Ты сегодня всех покорила! – призналась я.

– Когда война кончится, я пойду сниматься в кино! – заявила Грета. – Обещаю, ты ещё увидишь моё лицо на афишах! Ты к тому моменту уже выйдешь замуж, у тебя будут дети, и я буду приезжать к вам между съёмками!

– Так и будет, – согласилась я.

– Только обещай мне, что ты выйдешь замуж за настоящего немца, а не за какого-то получеха!

«Опять двадцать пять!» – подумала я, а вслух сказала:

– Никакой Ульрих не получех! Крёнек – обычная немецкая фамилия!

– Ты совсем как Эмми! А родился он где?

– В Миесе.

– Значит, точно без чехов не обошлось!

Этот спор мог продолжаться вечно, тем более что моя сестра любила, чтобы последнее слово оставалось за ней. Кто этого не любит? Но в очередной раз обсуждать родословную нашего зятя мне не хотелось, поскольку Ульрих мне нравился. Я пожелала Грете спокойной ночи и пошла спать.

***
Последующие дни шли свои чередом. Я получила письмо от Эмми, которая сетовала на возобновившуюся тошноту и изжогу. Ещё она жаловалась, что стало меньше мяса и хлеба, видимо, из-за плохого урожая. Ульриху, правда, удалось достать где-то хороший хлеб – свежий, душистый, будто прямо с полей. В остальном их жизнь текла как прежде, хотя через два месяца должно было свершиться великое событие.

– Скорее бы уже увидеть нашего племянника или племянницу! – говорила Грета. При мысли о грядущем пополнении в нашей семье она была готова простить Ульриху и его «чешское» происхождение. – Даже в такое тяжёлое время у нас должны быть поводы для радости!

Она была совершенно права. Германия вступила в тотальную войну. Ульрих работал в госпитале с утра до ночи, но, по крайней мере, был ещё не на фронте. Отто воевал на Востоке, и я молилась за брата. Я не допускала мысли о поражении Отечества, но понимала, что противостоят нам коммунисты, не жалеющие ни чужих, ни своих.
Я многое узнала про коммунистов от Насти. Она рассказывала, что когда была маленькой, коммунисты согнали фермеров в колхозы – коллективные хозяйства, отняли у них скот, птицу и признали это общественным достоянием. Тех, кто не хотел отдавать своё добро, объявляли врагами и выселяли. Так случилось с Настиными соседями. Их увезли куда-то на поезде, и больше о них ничего не слышали. Тех же, кто сопротивлялся этому грабежу, убивали. Потом начался голод, во время которого умерла Настина мать. Я жалела девушку, тем более что боль от утраты матери познали и в нашей семье.

– Когда вы пришли, мы поначалу действительно радовались,  – призналась как-то Настя. – Мы думали, что вы прогоните коммунистов, и мы сможем снова жить и работать сами по себе. Но ваши солдаты забирали нашу еду, забивали скот и резали птицу. А потом забрали нас на работы.

Если бы не рассказы отца, я могла бы подумать, что Настя мне врёт. Но отец рассказывал мне то же самое. А ещё его очень удивило, что в городах и деревнях они находили целые библиотеки, чистые и хорошо обустроенные. И книги там были не только на русском, но и на английском языке. Во всяком случае, так говорил один из сослуживцев отца, который знал иностранные языки.

Чего далеко ходить – Настя хорошо понимала немецкий, и рассказывала, что ходила в школу, где его преподавали.

Это было вдвойне поразительно, потому что мы считали русских необразованными дикарями, которые не знают ничего, кроме водки. Выходило, что они могут быть образованнее некоторых из нас.

Иногда я порывалась поделиться своими мыслями с Гретой, но всё время удерживалась. Не то, чтобы я боялась, что сестра донесёт на меня, но чувствовала, что она меня просто не поймёт. Зато Грета была единодушна с бароном фон Шеффером, который твердил, что с русскими надо сражаться безо всякого снисхождения и сострадания.

Однажды вечером, когда мы получили с фронта письмо от его старшего сына, он сказал нам с Гретой:
– Русские не просто дикари! Это даже не люди! Они человекоподобные животные, которым чужды понятия чести, верности и справедливости! И я горд, что мой сын сражается с этими отбросами!

«Если Настя – животное и отброс, то почему тогда вы зовёте её к себе, когда вашей жены нет рядом?» – подумала я в тот момент. А Грета с приоткрытым от восхищения ртом ловила каждое слово барона. Я с неудовольствием обнаружила, что за время службы в лагере моя сестра изменилась не только внешне, но и по характеру. Ранее не принимавшая насилия ни в какой форме, сейчас она с жадностью слушала заявления барона о том, что русские дикари не заслуживают ни капли жалости, и что с их разгромом и уничтожением настанет расцвет Великой Германии.

А следующей ночью я обнаружила, что барон одаряет Грету не только духовной пищей. Я неважно себя чувствовала и попросила разрешения пораньше уложить детей и самой лечь спать. Фрау Шеффер отнеслась ко мне с пониманием, тем более что у неё у самой была мигрень. Приняв снотворное, она отправилась в баронскую спальню, а  сам барон остался в своём кабинете, работать с бумагами. От его завода требовали всё больше продукции, и фон Шеффер злился, что остарбайтеры не хотят работать в два раза больше, чем работают сейчас. Он проклинал их за лень и неблагодарность и обещал принять к ним самые жестокие меры. При этих словах Настя дрожала всем телом и боялась лишний раз встретиться с взглядом с бароном. В тот момент я поняла, что фон Шеффер специально говорил это в её присутствии, чтобы внушить ей страх и необходимость подчиняться. Это стало для меня крайне неприятным открытием. Раньше я не замечала за бароном таких жестоких наклонностей. Хотя, наверное, правильнее будет сказать – предпочитала не замечать. Ко мне барон был добр и радушен, и потому я закрывала глаза на то, как он обращается с Настей.

Лёжа в кровати, я пустилась в воспоминания о том, как мы с Гретой тайком от отца ездили на велосипедах на собрания Союза немецких девушек в соседнюю деревню и как потом скрывали наши поездки. Особенно в искусстве утаек преуспела Грета. Не решаясь в открытую перечить отцу, она научилась искусно врать, вдохновенно рассказывать, как мы гуляли с подружками у озера. Я покрывала сестру, а она меня. Приходилось с грустью признать, что с появлением в нашей жизни национал-социализма ложь глубоко укоренилась в нашей семье. Мы врали и своим родным, и самим себе. Только друг другу мы с Гретой могли полностью доверять. По крайней мере, мне очень хотелось так думать.

От этих мыслей на душе стало совсем отвратительно, и я долго не могла заснуть, мучаясь от головной боли. Потом я пошла в ванную комнату. А когда возвращалась наверх, то столкнулась с Гретой. Её голубая ночная сорочка была помята, длинные локоны, всегда причёсанные волосок к волоску, растрёпаны, лицо раскраснелось, а ярко-красная губная помада размазалась, отчего казалось, что губа разбита. До меня снова долетел аромат её дорогих духов.

– А, сестричка, – протянула Грета без малейшего смущения. – Что привело тебя сюда в такой поздний час?

– То же самое я хочу узнать у тебя! – негромко сказала я.

– Я была у барона, – без обиняков сообщила Грета.

– Ты сошла с ума!

Грета хихикнула каким-то пьяным смешком.

– Не строй из себя монахиню! Вы-то с Тьяденом, небось, под ручку гуляли в амбаре его папаши!

– Что ты натворила? – прошипела я. – Ты уедешь, а мне здесь дальше работать! Баронесса выставит меня, если узнает о твоих похождениях! Или ты хочешь, чтобы барон начал зазывать меня к себе в кабинет?

– Не волнуйся, никто ничего не узнает, – улыбнулась Грета. – Баронесса уже давно спит. А барон – стоящий мужчина, поверь мне! Так что не упусти возможность, если она тебе представится. Ты не пожалеешь!

– Я не хочу.

– Тьядена уже не вернуть. Тебе нужно жить дальше…

– Но не так же!

Грета пожала плечами. Но продолжить разговор нам не удалось. Со стороны баронского кабинета послышался скрип открываемой двери. Не говоря ни слова, сестра юркнула в ванную комнату, а мне осталось только пойти наверх.

***
Последние два дня перед отъездом мы с Гретой почти не разговаривали. Только раз сестра попробовала рассказать мне какую-то историю о своих сослуживицах по Равенсбрюку, но после прошедшей ночи я не хотела с ней ни о чём говорить. Отставив меня в покое, Грета пошла во двор и там принялась играть с Мейнардом при помощи стека. С животными у неё всегда получалось найти общий язык – хоть с собаками, хоть с кошками, хоть с коровами. Все они тянулись к моей сестре и безоговорочно доверяли ей. Даже Сапог, дикий кот Констанции, оставивший мне пару царапин, подходил к Грете, садился рядом с ней и позволял себя гладить. Незадолго до смерти матери Грета говорила, что станет ветеринаром, когда вырастет. Но судьба сложилась иначе.

Приходилось признать, что Равенсбрюк испортил Грету: она напрочь утратила чувство стыда, а идеи превосходства и безусловной правоты, которые мы помнили со времён наших собраний, разгорелись в ней с новой силой. В отсутствие фрау Шеффер сестра разгуливала по поместью с таким видом, будто уже стала новой баронессой, а на Настю теперь смотрела точно какой-нибудь восточный деспот на своего слугу.

Настя же совсем пала духом: глаза покраснели, под ними появились круги, руки дрожали. Улучив момент, когда поблизости не будет ни Шефферов, ни Греты, я проскользнула к ней в каморку и спросила, что происходит.
Настя не выдержала.

– Фроляйн Клюге, – со всхлипом начала рассказывать она, – Шура умерла! Господин барон сказал… – она тихо и отчаянно разрыдалась. – Он обещал, что поможет… найдёт врача… А сегодня сказал, что у врачей есть другие заботы – лечить немецких солдат… И если я чем-то недовольна, то отправлюсь в Равенсбрюк!

– Тише! – испугалась я. – Нас услышат!

– Ты не знаешь, как живут те, кого пригнали на работы! – причитала Настя. – Мы живём там в холодных бараках и спим на досках! Нас бьют за любую провинность или просто так! У Шуры было воспаление лёгких… Я хотела помочь ей… делала всё, как хотел господин барон! Умоляю, фроляйн Клюге, не говорите никому, иначе меня отправят в Равенсбрюк!

– Тише! – повторила я. – Я никому ничего не скажу! Тебя никуда не отправят!
Кое-как попытавшись приободрить Настю, я вернулась к работе. Кажется, нас никто не слышал.

Вечером, когда я вела детей спать, из комнаты Греты доносились её мелодичные напевы:

Над страшной высотою
Девушка дивной красы
Одеждой горит золотою,
Играет златом косы.
Золотым убирает гребнем
И песню поет она;
В её чудесном пеньи
Тревога затаена.
Пловца на лодочке малой
Дикой тоской полонит;
Забывая подводные скалы,
Он только наверх глядит .

– Фроляйн Клюге поёт! – обрадовалась Хильда.

– Поёт, – безрадостно согласилась я. Сейчас пение Греты наводило меня на мысль не об ангелах, а именно о сиренах.

«Лорелею» мы с Гретой знали с детства – мать читала её нам. После прихода к власти Гитлера книги Гейне запретили, потому что он был евреем. Но стихотворение о златовласой деве - губительнице так укоренилось в нашей культуре, что его признали народным творчеством, умолчав об авторе.

Грета любила петь «Лорелею», уже будучи активисткой Союза немецких девушек. Может быть, она сама в этот момент представляла себя восседающей на недосягаемой высоте и приковывающей к себе взгляды и сердца других…

Ночь прошла неспокойно. Мне было очень жаль Настю, и я испытывала отвращение к барону, который так мерзко воспользовался её положением, а затем обманул. Не решит ли он теперь избавиться от неё? Даже дружеские отношения между немцами и остарбайтерами были строжайше запрещены. Я понимала, что если правда об отношениях барона с горничной-славянкой выплывет наружу, то под угрозой окажутся и его семья, и карьера, и положение в партии. Волновала меня и другая мысль: что будет со мной, если о нашем с Настей разговоре станет известно?

Так я и превратилась в преступницу: завязала дружбу с остарбайтером и теперь покрывала неблагонадёжную прислугу перед человеком, который пустил меня в свой дом и доверил мне своих детей.

Наутро Хильда, вдохновлённая Гретиным пением, хорошо рассказывала стихи. В награду за успехи в учёбе я разрешила детям сыграть в прятки и сама стала водящей. Рольфа я отыскала быстро, а вот Хильда в этот куда-то запропала. В ходе поисков я заглянула в комнату сестры и обнаружила там Настю. Она прибиралась под надзором Греты. Сначала я недоумевала, почему Грета следит за нашей горничной – свою работу Настя всегда делала исправно. Но сестра по секрету шепнула мне, что в её запертом саквояже лежит пистолет, и она не хочет оставлять его без присмотра на время уборки.

Когда я появилась, сестра тут же отвела от Насти свой холодный взгляд и весело подмигнула мне:

– Если ты ищешь Хильду, она только что пробегала тут. Озорница!

Озорница нашлась в моей комнате под кроватью. Она сидела там с видом котёнка, намеревающегося поиграть с хвостом мамы-кошки.

– Кто это тут у нас? – промурлыкала я, заглядывая под кровать. – Ну что, вылезай!

Из комнаты Греты донесся стук, будто что-то небольшое, но увесистое упало на пол. Я услышала сбивчивые извинения Насти, которые перекрыл резкий, как щелчок хлыста, выкрик Греты: «Свинья!». Затем последовал глухой удар и звук падения, словно кто-то повалился на пол. Звук удара тут же повторился.

Когда я вбежала в комнату Греты, моим глазам предстало одно из самых мерзких зрелищ, которые я когда-либо видела: Настя скорчилась в углу, пытаясь закрыться руками, а моя сестра пинала её – сильно и точно, как заправский мясник, который рубит на куски тушу. Она тяжело дышала, а лицо искажала торжествующая гримаса.

Я оттащила Грету от Насти и впервые за всю жизнь врезала ей по лицу. Мне показалось, что звук от пощёчины прозвучал громко, как пистолетный выстрел. Пока сестра потрясённо смотрела на меня, хлопая глазами, я заметила, что Хильда стоит на пороге и растерянно глядит на разыгравшуюся сцену.

– Хильда, ступай к брату, – велела я ей. – Я скоро приду. А сейчас мне надо очень серьёзно поговорить!

Настя с трудом поднялась на ноги и вышла из комнаты. Она пошатывалась и держалась за грудь: именно туда пришёлся последний пинок.

– Ты меня ударила, – сказала Грета. Её голос сейчас звучал тихо и почти спокойно, будто ничего и не случилось. Мне захотелось влепить ей ещё одну пощёчину. Но вместо этого я захлопнула дверь комнаты и рявкнула:

– Ты сдурела?! Зачем ты её била?!

– Она сбросила на пол мои духи, – пояснила Грета, – они чуть не разбились! А ещё эта свинья едва не уронила портрет фюрера, когда протирала раму!

– Не называй её так! Она уронила духи нечаянно! Ей и так сейчас… – я едва успела прикусить язык, чтобы не проговориться.

– Ничего с ней не будет! – отмахнулась Грета. – Она здоровая девка, а если нет, то зачем она нам нужна? Пусть радуется, что работает не на заводе и не в Равенсбрюке! – она жестоко усмехнулась.

– А тебе, значит, понравилось быть надзирательницей! – сказала я со злостью. – Понравилось бить и наказывать других! Прав был отец, когда не хотел отпускать тебя!

– Он сам не знает, о чём говорит! – холодно отрезала Грета. – В Равенсбрюке я просто работала в канцелярии и разбирала почту.

– Врёшь! – воскликнула я. – Мне не ври! Как ты могла такой стать? Разве хорошо было, когда тебя били в школе? Или когда Штеттер разорвал твои рисунки у тебя на глазах?

Грета опустила взгляд, потом села на кровать. Какое-то время она сидела без единого звука, и, наконец, тихо сказала, не поднимая глаз:

– Прости меня.

– Ты должна оставить службу! – заявила я. – Не возвращайся туда! Поезжай в Нойштрелиц, к Эмми! Там нужны медсёстры!

Но Грета покачала головой.

– Я не могу уйти. Я поклялась, что буду служить Отечеству и  фюреру! – она посмотрела на портрет Гитлера, висевший на стене.

– Так служи Отечеству и фюреру в Нойштрелице или Хоэнлихене! – не отставала я. – Ты же всегда хотела быть медсестрой!

Несколько мгновений Грета будто колебалась, у меня появилась надежда. Но потом моя сестра сказала:

– Что я буду там делать? Снова ставить уколы и выносить «утки»? Я не хочу терять жильё и жалованье, которые у меня теперь есть. Я хочу сниматься в кино, а какая киноактриса из медсестры?

– А какая киноактриса из надзирательницы? – спросила я.

– В СС перед тобой открываются все двери! – с воодушевлением сказала Грета. – А когда мы победим, то сможем сделать всё, о чём мечтали!

Она посмотрела мне в глаза.

– Послушай, Инге: я прекрасно понимаю, что ты про меня думаешь. Когда я была помладше, то была такой же, как ты. Пыталась быть доброй, благовоспитанной, боялась освободиться от предрассудков. А теперь я свободна. Я знаю, что сейчас на своем месте, и рада этому… Да, рада! Может быть, однажды ты поймёшь меня.
Мне ужасно захотелось что-нибудь сделать: накричать на Грету, встряхнуть её что есть мочи… И в то же время я поняла: что бы я сейчас ни сделала, это уже не поможет. Грета не отступится, и раз даже отец не смог ничего с этим поделать, то я не сумею и подавно. Поэтому я просто молча покинула комнату сестры.

***
Прощание с Гретой следующим утром получилось холодным: впервые за всю жизнь я не чувствовала ни грусти от расставания, ни желания вновь увидеться. Сестра старалась показать, что всё хорошо, улыбалась, даже посмеялась над какой-то шуткой барона. Но мне кажется, что мы обе уже поняли, что нашим прежним отношениям пришёл конец.

– Будь гордой и решительной! – сказала Грета мне на прощание. Я промолчала.

– Фроляйн Клюге ещё вернётся? – с надеждой спросил меня Рольф. За время визита Греты он успел ею очароваться.

– Не знаю, – вздохнула я. – Не знаю…

Вскоре после отъезда Греты барон нанял новую горничную, теперь уже немку, а Настю отправил работать на свой завод. Так он мне сказал и велел больше не вспоминать о нашей прежней служанке.

После этого я решила, что у Шефферов мне больше делать нечего. Конечно, жаль было расставаться с детьми: я уже успела привязаться к ним, и они тоже меня полюбили, особенно Хильда. Но оставаться дальше в баронском доме я не хотела. Слишком много разочарования и отвращения я испытала здесь.

Барон не обрадовался моему намерению уехать, но и не стал мне препятствовать. Может быть, он так и не узнал о нашем разговоре с Настей и о том, как я выясняла отношения с сестрой. А может, просто решил, что я для него неопасна. Никаких доказательств у меня не было, а что стоит слово крестьянской девушки против слова аристократа-фабриканта со связями в СС?

Покинув Шефферов, я устроилась поварихой в госпиталь, где работали Эмми с Ульрихом. Перед тем, как отправиться в Нойштрелиц, я заехала к отцу с мачехой. Они радушно приняли меня и ни словом не обмолвились о Грете. В отличие от Греты, у нас с Лизхен всегда были хорошие отношения. Немного погодя, я осторожно спросила у мачехи, что произошло в тот день, когда к ним приехала Грета. Лизхен рассказала, что поначалу всё шло мирно – отец даже рад был увидеть дочь после долгой разлуки. Но на следующий день Грета раздавила ногой любимую куклу Иды. По словам Греты, она сделала это не нарочно, но моя сводная сестра твердила, что Грета смеялась, когда ломала её куклу. Возникла перепалка, и отец ударил Грету по лицу. После этого Грета без единого слова собрала вещи и навсегда покинула наш семейный дом.

В Нойштрелице, я получила возможность увидеть прекрасное событие: появление на свет своего племянника. Счастливые Эмми с Ульрихом назвали его Фридрихом. Это событие придало мне сил и внушило мысль, что даже в самые мрачные и жестокие времена находится место для радости, добра и тепла.

Перстень, который подарила мне Грета, я не надела ни разу с тех пор, как ушла от Шефферов. В конце концов я отдала его Эмми. Впрочем, она тоже почти не надевала его. Говорила, что «тяжеловат». В конце концов в сорок пятом Эмми рассталась с перстнем, чтобы достать лекарства для больного сына. Выздоровление Фридриха было единственным благом, которое принёс нам этот подарок.