На волоске

В память о ветеране Великой Отечественной войны, профессоре Александре Абрамовиче Леви, верном своему долгу и своим принципам.


Город Белянск, Белорусская ССР, 1943 год


Входная дверь тихо скрипнула, и в магазин ворвались золотистые лучи закатного солнца. Однако Василий не испытал ни малейшей радости по этому поводу. Внутрь зашли два немецких солдата. Первым был Клюге – здоровенный, угрюмый, с цепким взглядом и шрамом от левого глаза до скулы. На этот раз с ним пришёл какой-то новенький рядовой, Василий раньше его не видел. Совсем ещё мальчишка – молоко на губах не обсохло. Глаза так и шарят по сторонам, с любопытством осматривают новое место.

Бауэр, хозяин магазина, мгновенно вытянулся в струнку. В прошлом он был ефрейтором и потому почтительно относился к старшим по званию.

– Что вы желаете купить сегодня, господин фельдфебель? – уточнил Бауэр.

– Батарейки, десять штук, – с важным видом ответил Клюге.

Василий пошёл в подсобку. Батарейки были ходовым товаром у немцев, и ему иногда удавалось утащить немного, чтобы передать партизанам для питания радиоприемников. То же самое касалось коробков со спичками, которых в магазине имелось в избытке. Такие ценные и такие труднодоступные для партизан вещи!

Пока Клюге рассчитывался с Бауэром, молодой солдат сложил батарейки в вещмешок. «Какое богатство для наших товарищей пропало!» – подумал с досадой Василий. Клюге наблюдал за ним взглядом стреляного волка, уверенного в собственном превосходстве и в то же время настороженного, всегда готового к схватке.

Время от времени Клюге заглядывал в магазин, где работал Василий. Бауэр, знавший многих немцев в округе, как-то обмолвился, что фельдфебель награждён Железным Крестом за спасение раненого офицера, и именно тогда заработал свой шрам. «Жаль не сдох!» – со злостью думал Василий.

У него с Клюге были свои счёты. Две недели назад немцы искали в городе подпольщиков, проверяли дома. Зашли и к Елене Ивановне Домбровской, у которой Василий жил первое время после побега из лагеря. Одинокая старушка заботилась о нём как о родном сыне, и он тоже помогал ей, чем мог. К счастью, к моменту обыска Василий уже не жил у неё. Однако один из фашистов позарился на красивые серебряные ложки, которыми она дорожила. А когда старая женщина попыталась воспротивиться, он просто отшвырнул её в сторону. Елена Ивановна упала, сломала руку, а на следующий день умерла – её сердце не выдержало подобного обращения. Перед смертью она успела рассказать, что ограбил её дюжий фриц со шрамом на щеке.

Василий был убеждён, что это сделал Клюге – другие немцы со шрамами на лице ему не встречались. Хотел бы он с ним расквитаться! Но Василий не имел права выдавать себя – он должен был исправно работать в магазине у Бауэра, снабжать партизан и подпольщиков всем необходимым и делиться с ними собранными в городе сведениями. Да и Клюге был начеку, а справиться с ним без оружия не было никакой возможности. Хуже того, каждое нападение на немцев неизбежно влекло за собой новые жестокие расправы с мирными жителями. Однажды неподалёку от Белянска партизаны подстерегли немецкую машину, убили офицера и его шофёра. В ответ фашисты уничтожили ближайшее местечко: заранее обложили его и сожгли дома вместе со всеми людьми, которых застали. Заросшее поле – вот и всё, что там теперь было.

Поэтому основная работа партизан в этих местах сводилась к сбору сведений о количестве, составе, вооружении, действиях и перемещениях фашистов.

Купив батарейки, гитлеровцы удалились. Бауэр укоризненно покачал головой:

– Смажь дверь, перед тем, как пойти домой. А то скрипит, как в коровнике!

– Слушаюсь, господин Бауэр, – ответил Василий.

– Порядок – вот, что должно быть в любом деле! – назидательно заявил хозяин магазина. – Вы, русские, почему-то всё время забываете об этом. Ещё в пятнадцатом… – он потёр хромую ногу и поморщился, – так вот, в пятнадцатом я видел ваших солдат. Они были неграмотными крестьянами, даже без амуниции – часть растеряли, а часть просто выбросили по дороге на фронт. У вас столько земли и богатств, вот вы и привыкли попусту ими разбрасываться. Ничего, теперь мы за вами присмотрим. Вам же это только на пользу пойдёт!

Василий уже не раз слушал нравоучения Бауэра и привык к ним. Но всё равно в душе он чувствовал жгучую ненависть. Фашисты пришли на русскую землю, грабили, убивали, бомбили, жгли. Что бы ни твердил Бауэр про благотворную силу немецкого порядка, они были и оставались жестокими врагами. И Василия наверняка бы убили, если бы знали, кем была его бабушка.

«Пусть покрасуется, – думал Василий, смазывая дверь. – Если бы лучше вёл учёт, меня бы уже разоблачили!»

Закончив работу, он отправился домой. В этот раз ему перепала буханка душистого хлеба – Бауэр дал на радостях от сегодняшней выручки. Было чем порадовать Лиду с Галей.

Дом, в котором сейчас жил Василий, находился на окраине города. Раньше он принадлежал какой-то еврейской семье, но потом их угнали в гетто, и дом опустел. Лида с Галей обосновались здесь после того, как фашисты расположились у Гали дома, а их выгнали. И сёстрам пришлось искать новое жилище, потому что они догадывались, как им придётся платить немцам за возможность оставаться в старом.

В окнах было темно – Лида с Галей ещё не вернулись. Они работали в солдатской столовой, каждый день с утра до ночи, и ничего за это не получали, кроме еды.

Дом подвергся разграблению, но они привели его в порядок, как могли. А с появлением Василия жить им стало легче – он и по хозяйству помогал, и доставал нужные вещи. Для него самого же этот дом был одним из немногих по-настоящему светлых мест, потому что здесь была Лида. Они с Галей были из крестьянской семьи, а Василий – из семьи московского профессора. Однако он не раз поражался тому, как много знает эта хрупкая девушка с копной русых волос и ясными светло-серыми глазами. Лида едва ли не наизусть знала всего любимого им Пушкина и Гоголя.

Быть может, как раз благодаря любви к литературе они и сблизились. А возможно, всё дело в том, что при общих устремлениях были разными людьми: весёлая, никогда не унывающая Лида и спокойный, рассудительный Василий. Именно сочетание этих качеств позволяло им держаться в это тяжёлое время.

Хотя, как полагал Василий, Лиде всё-таки приходится тяжелее, чем ему: каждый день с рассвета рубить дрова, растапливать плиту, а после закрытия столовой перемывать огромные жирные котлы до поздней ночи. И помочь некому: вся семья осталась на Смоленщине, три брата на фронте, а два попали в плен, сбежали и теперь были в партизанском отряде, который действовал неподалёку. Лида приехала в Белянск за неделю до войны, проведать сестру и её мужа, Андрея. Андрей был офицером и успел погрузить их в уходящий на восток эшелон, когда началась война. Больше его не видели.

Однако недалеко от города поезд разбомбили. Сёстры уцелели, но идти им было некуда, и пришлось вернуться обратно. Потом в Белянск вступили фашисты…

Ночью Василия разбудила боль в животе. Она вспыхнула так остро и неожиданно, что он скорчился на кровати, судорожно прижимая руку к больному месту.

«Неужели рана?» – мелькнула у него в голове мысль. Спросонья она казалась ещё страшнее.

Его ранили в живот в начале войны, когда их отряд скитался по лесам, отрезанный от своих, и попал в лапы к гитлеровцам. Спасло то, что рана была сквозная. А ещё он знал немецкий язык. Один из солдат пожалел его, потому что сам был ранен в живот во Франции, и не стал добивать Василия.

В лагере для пленников, куда его привезли, Сева, военврач, совершил настоящее чудо. Он был уверен, что без операции Василий не выживет, но смог-таки выходить его. Василий не только встал на ноги, но потом ещё сбежал из лагеря и присоединился к партизанам. Он не мог найти разумного объяснения своему везению, да и подолгу не задумывался об этом – не было времени.

И вот теперь эта проклятая боль! Василий понимал, что если началось осложнение, то он, скорее всего, умрёт. С приходом немцев городскую больницу закрыли, а остававшихся в городе врачей почти всех отправили в гетто. К Бауэру Василий пойти не мог – фашисты на осмотре увидят следы пулевого ранения и начнут разбираться, при каких обстоятельствах он его получил.

Когда Василию после побега из лагеря оформляли аувайс, то есть удостоверение личности, товарищи сделали для него справку, что Василий долго был в госпитале с язвой желудка. На эту хитрость они пошли для того, чтобы объяснить, почему он получает удостоверение так поздно. Но скучающие поляки-клерки – это одно, а немцы – совсем другое дело. Если они начнут проверять Василия всерьёз, и тем более если им заинтересуется гестапо, то эта справка никого не убедит. И тогда конец!

– Вася, – послышался рядом встревоженный голос Лиды. – Васенька? Живот заболел?

– Уже легче, – соврал Василий, скрипя зубами. Сейчас ему стало ужасно жалко и Лиду, и Галю. Что с ними будет, если он умрёт? И родителей, которые остались в Москве, тоже было жалко. Они же с самого начала войны ничего про него не знают и, если он умрёт, то уже и не узнают!

Оставалось только Петру завтра сказать, может, у товарищей есть надёжный врач. Как ни странно, но после этой мысли боль начала стихать.

– Легче, – повторил Василий теперь уже с настоящим облегчением. – Спи, Лида. Отпустило меня.

Боль и в самом деле утихла, и Василий надеялся, что больше она о себе не заявит. Но Лида всё равно спала тревожно. Василий чувствовал, что она волнуется за него.

– Ох, Вася… – чуть слышно шепнула она.

– Я тут, – тихо сказал ей Василий. – Спи, Лида.

По документам Василий сейчас звался Николаем. Именно так обращались к нему товарищи во время встреч. Однако Лида с Галей знали его настоящее имя и дома наедине обращались к нему как к Василию. Иногда он боялся, что кто-то из них случайно назовёт его так при посторонних. Сорвётся с языка – жди беды.

Однажды Василий сам чуть так не попался. Проезжавший извозчик окликнул кого-то: «Вася!», и он чуть было не обернулся. Сдержался в последний момент, только вздрогнул. Хорошо, что этого никто не заметил и не проверил документы.

Галя спала в другой комнате, поэтому так и не узнала о ночном приступе боли. Ни Василий, ни Лида не стали ей ничего рассказывать.

Наутро Василий в который раз подивился, насколько красиво здесь бывает – тёплое, ещё не палящее солнце, безветрие, и тишина, когда кажется, что даже листья замирают в своём бесконечном шелестящем хороводе. Будто и нет никакой войны, крови, грязи, смертей. Только эта благодать, которая всегда была здесь и всегда будет…

Хотел бы он сейчас гулять с Лидой по городу, до самой ратуши с ее аккуратно выложенной черепичной крышей бордового цвета и белой башней со старинными часами и тонким тёмным шпилем наверху. Но увы. Наутро сёстры снова отправились на работу, да и ему было не до гуляний. У Бауэра в магазине сегодня был выходной, и Василий пошёл на встречу с Петром Любовским, связным, чтобы передать батарейки и поделиться последними новостями. Судя по всему, фашисты готовились к ликвидации гетто, расположенного неподалёку от Белянска, и партизаны должны были знать обстановку в городе.

Улицы сегодня были запружены военными машинами. Грузовики свирепо ревели моторами и чадили выхлопными газами. Из кузовов на брусчатку выпрыгивали солдаты. Василий, пользуясь знанием немецкого языка, внимательно всё слушал и запоминал. Кое-где звучала немецкая речь, но в основном приехавшие говорили по-русски: видимо, это были карательные части, сформированные из предателей. Они всё прибывали и прибывали, что укрепило Василия в мысли: гетто обречено.

Офицер в форме немецкого капитана скользнул по Василию равнодушным взглядом и продолжил по-русски отдавать команды выгружающимся из машин солдатам. Пока всё обходилось: никто не останавливал и не обыскивал. На случай проверки Василий придумал объяснение, что купил батарейки в магазине, в котором работает, и несёт на рынок, чтобы обменять их на продукты. Однако сам он сильно сомневался в том, что его будут слушать. Любое подозрение в помощи сопротивлению заканчивалось лагерем или смертью.

Василий вспомнил, как примерно неделю назад на этом самом месте видел Янека Новосельского, который в прошлом гулял с Лидой. Это был довольно простой парень, который к тому же любил выпить. Он поглядывал на интеллигентного Василия сначала свысока, а потом, когда они стали соперниками, ещё и с неприязнью. Однако Янек не донёс на Василия, хотя, по-видимому, догадывался, что Василий не тот, за кого себя выдаёт. Более того, две недели назад он сам примчался к Лиде, чтобы предупредить их с Василием о готовящихся облавах в городе – узнал об этом от своего старого знакомого, который служил в полиции.

На рынке Василий встретился с Петром, передал ему батарейки и рассказал обо всём, что видел и слышал. Про боль в животе решил не говорить: больше она о себе не напоминала, а в магазине Бауэра нужен был свой человек.

Конечно, каждая такая встреча была очень рискованной. В любой момент за спиной могли оказаться гестаповцы. И тогда смерть Василия и Петра стала бы не просто неизбежной, но ещё и очень мучительной.

Однако и на этот раз обошлось. Пётр велел Василию продолжать собирать сведения, забрал батарейки и взамен передал ему завернутый в бумагу кусок масла. Теперь получалось, что Василий действительно купил что-то на рынке.

«Мы разбогатели!» – подумал он, вспомнив про хлеб от Бауэра, который дожидался дома.

Пока всё было в порядке: задание Василий выполнил, аусвайс у него имелся, а никаких подозрительных вещей при нём не было. У палатки с продуктами он остановился, подумав, не обменять ли ему масло на крупу. И тут заметил немецкий патруль. Возглавлял его Клюге – этого верзилу трудно было с кем-то перепутать. Гитлеровцы шли через рынок, и люди сторонились их, старались даже не пересекаться с ними взглядами.

«Вас, проклятых, ещё здесь не хватало!» – подумал Василий. И, словно прочитав эти мысли, Клюге посмотрел в его сторону. Чтобы не привлекать внимания, Василий повернулся обратно к палатке и столкнулся взглядом с крупным пухлощёким полицейским с винтовкой на плече. Этого человека он знал.

Когда Василий ещё находился в лагере, команды пленников вывозили на работы в ближайшие населённые пункты. Несколько раз их охранял этот самый полицейский-поляк. Василий хорошо запомнил его, потому что он позволял местным жителям подкармливать узников. Но проявит ли он снисхождение теперь?

Полицейский пристально рассматривал Василия, словно играл с ним в гляделки. Деваться было некуда – путь к бегству отрезали фашисты. Клюге, по-видимому, понял, что возникло какое-то замешательство. Он остановил своих солдат и решил подождать, что будет дальше.

Василий понимал, что сейчас любой своей ошибкой погубит и себя, и вероятно, Лиду с Галей тоже. Никто не посмотрит, что они с Лидой не расписаны… Возможно, Янек на его месте дал бы полицейскому в морду и попытался унести ноги, пока немцы не опомнились. Но Василий решил не выдавать себя.

– Ты не бывал в Кацках? – спросил вдруг полицейский.

– Нет, – совершенно спокойным голосом ответил Василий, который работал в этом местечке до того, как сбежать из лагеря. – Я никогда там не бывал.

Не сказав больше ни слова, полицейский развернулся, на секунду задержал взгляд на немцах, а потом ушёл. Василий, как ни в чём не бывало, повернулся к палатке и спросил у продавца про крупу – даже голос не дрогнул. Клюге бросил на него мрачный взгляд хищника, упустившего добычу, и патруль направился дальше. Когда они скрылись из вида, Василий как будто снова почувствовал своё тело и ощутил, что весь взмок. Только что он был на краю гибели.

Что теперь? Узнал его полицейский или нет? И если узнал, то расскажет ли он об этом своим хозяевам?

Конечно, можно побежать к Бауэру и придумать какой-нибудь благовидный предлог, чтобы исчезнуть из города. Сказать, мол, родственник в деревне заболел. Бауэр, скорее всего, поверит и поможет оформить пропуск. Но тогда товарищи лишатся источника ценных вещей и важных сведений. И как быть с Лидой? С Галей? Пропуск-то будет только на Василия.

И Василий решил остаться в городе. Если бы этот полицейский захотел, он бы сразу задержал его или позвал немцев. А раз не сделал этого, значит, решил не губить.

А может быть, полицейский просто не узнал его? Всё-таки уже прошло время. И мало что осталось от того двадцатилетнего юноши, каким Василий был, когда попал на фронт. Когда они с товарищами ещё в лагере готовили ему документы, то воспользовались паспортом одного из умерших узников, который утащили из канцелярии. Того несчастного звали Николай Фомин, и он был на шесть лет старше Василия. Однако после всех пережитых злоключений Василий вполне походил под его возраст.

День шёл за днём, а Василием так никто и не заинтересовался. Тем временем каратели приступили к ликвидации гетто. В течение нескольких дней с его стороны доносились выстрелы – это находили тех, кто пытался спрятаться, избежать отправки в лагерь смерти. Некоторые успели сбежать – им помогли партизаны – но таких счастливчиков было совсем немного. В последней отчаянной попытке не покоряться судьбе обитатели гетто подняли восстание, и каратели подожгли его со всех сторон. Все, кто оказался в огненной ловушке, сгорели заживо или задохнулись в дыму.

А потом в магазин тканей, предназначенный для немцев, привезли целый грузовик одежды. Одежда стоила дёшево, и её в мгновение ока раскупили. Бауэр, к отвращению Василия, купил там новый пиджак и безо всякого стеснения принимал в нём посетителей.

Таких дней, полных опасности, жестокости, боли, смертей и в то же время надежды на светлое и счастливое будущее, у Василия впереди было ещё очень много: до лета 1944 года, когда Красная Армия вошла в Белянск, да и потом, когда он вновь вступил в её ряды и шёл к Кёнигсбергу, – тоже.

Стоит сказать немного и о судьбе некоторых других участников минувших событий.

Полицейского-поляка Василий больше никогда не видел. Причина, по которой тот не выдал его, так и осталась загадкой. Может быть, ему не хотелось брать на душу лишний грех? Или он уже тогда опасался поражения фашистов и надеялся таким образом получить снисхождение? А возможно, он в самом деле не узнал Василия? Ответить на этот вопрос оказалось некому, потому что вскоре после прихода Красной Армии этот человек был расстрелян за сотрудничество с немцами.

Клюге во время Белорусской наступательной операции удалось вырваться из окружения. Однако в марте 1945 года он был тяжело ранен во время боёв за Переднюю Померанию, и ему ампутировали ногу. Ещё одним ударом для Клюге послужил тот факт, что одна из его сестёр умерла от тифа в концентрационном лагере, где работала надзирательницей. Другая же сестра после войны решила порвать с национал-социализмом и уплыла за океан вместе с неким канадским военным по имени Теодор Нортон. Раны, потери в семье и усилившаяся тяга к выпивке подкосили Клюге. Он умер, не дожив до пятидесяти лет.

Бауэр бежал к своей родне в Восточную Пруссию. Там он перенёс инсульт, после которого его здоровье окончательно разладилось. Старик с трудом передвигался. В 1945 году Бауэр отказался от эвакуации, решив, что лучше уступить место на судне женщине или ребёнку. Когда советские войска вошли в Кёнигсберг, его не тронули, а какой-то красноармеец даже поделился с ним едой. Но другой боец, у которого нацисты убили всех родных, поджёг магазин, которым владели родственники Бауэра. Старик не вынес гибели семейного дела и умер от повторного инсульта. Несмотря на то, что Василий в то время тоже был в Кёнигсберге, вновь они так и не встретились.

Родные же Бауэра очутились в западной части Германии. Спустя несколько лет его младший сын с женой и маленьким ребёнком уплыл в Канаду.

Возвращаясь к судьбе Василия, скажем в заключение, что после войны он стал учёным и преподавал юриспруденцию. В январе 1947 года у них с Лидой родился первенец – Коля. Лида ещё смеялась, говорила, что теперь у них появился свой Николай Васильевич, хотя и не Гоголь. Потом добавляла, что это, возможно, и к лучшему. А ровно через пять лет после Победы, 9 мая 1950 года, на свет появился и второй сын, Евгений.

Семья была дружной и крепкой. Несмотря на все перенесённые тяготы, прожили они долго: Лидия до 91 года, а Василий – до 98 лет. Вплоть до последнего месяца он продолжал преподавать и заботился о себе сам. Даже сам водил машину и наотрез отказывался от помощи родственников, друзей и учеников.

Историю Василия в его семье хранили свято. Именно пример деда вдохновил его внука, Александра, стать военным. Потом Александр перешёл в другое ведомство, которое также занималось защитой Родины, но уже несколько в ином ключе. Его работа была сложной и во многом рутинной, лишенной романтики, пафоса и шарма, присущего образу суперагентов из кино. Об этой работе редко упоминали по телевизору, в газетах и даже в Интернете, в эпоху Всемирной Паутины, когда все и обо всём знают. Однако в действительности Александр многое сделал для того, чтобы уберечь Родину от новых врагов – как явных, так и тайных.

А спустя много лет, будучи формально уже не на службе, Александр Евгеньевич Гришин волею судьбы познакомился с подругой своей младшей дочери Вероники. Родом она была из маленького канадского городка, и звали её Рина Нортон.

Но это же другая история.