Записки Старика Борисыча. Первое воспоминание

Насколько я в курсе, ученые и по сию пору не могут прийти к однозначному выводу, когда у человека появляется первое воспоминание.
Некоторые считают, что если плод во чреве матери слушает хорошую музыку, то родившийся ребенок станет хорошим человеком. То есть, если ему захочется сотворить какое-то гадство, то он вспомнит свое внутриутробное состояние и гадства этого не сделает. Потому как Моцарт или там Бах навеют.
Автор же, не смотря на свое дилетантство в области внутриутробной психологии глубоко уверен в том, что воспоминание – это то, о чем можно рассказать. Опрос в том, нужно ли об этом рассказывать. А бывший плод вряд ли сможет ссообщить, кто ему в то время понравился больше: Моцарт или Бах.
Был у Автора хороший приятель – одноклассник Гоги Кобахидзе. И был у него младший брат, годков эдак четырех, которым он чрезвычайно гордился. Когда речь заходила об этом самом брате Шотике, Гоги с кавказским пылом убеждал окружающих, что его братик гениален настолько, что в уме решает задачи по алгебре за седьмой класс. Правда, когда Автор спросил, правильно ли он их решает, Гоги слегка смутился. И сказал, что точно не знает, потому как Шотик разговаривает еще не очень хорошо, а писать вообще не умеет.
Ну а как же спросите вы:
- Человек в глубоком детстве научился плавать или кататься на велосипеде. А потом жизнь поставила его в такие условия, что плавать было негде, как, впрочем и гонять на велосипеде. Но когда через десяток-другой лет он сел на велосипед, то оказалось, что умение на нем ездить никуда не ушло. Как и умение плавать. Разве в основе этого не лежат воспоминания?
- Лежат, лежат! Но это – мышечная память. А попробуй этого пловца – велосипедиста заставить рассказать, как он плавает или ездит на велосипеде. Жалкое будет повествование!
Предлагаю определение. Будем называть первым воспоминанием то, что можно облечь в слова. При этом не надо беспокоиться о полной достоверности, украшательство и привирание вполне возможны, если они не убивают главного содержания. Ведь что-то фоновое забывается, а без деталей любое воспоминание превращается в сухую газетную информацию.
В 1953 году летом мы жили на даче в Помосковье. В следующем же году папа получил назначение на работу, и моя семья переехала в Нальчик. Поэтому мое первое воспоминание достаточно точно определяется местом и временем.
Место – пустырь на окраине, который, видимо, заменял в этом поселении стадион. Стадион был представлен двумя столбами, на одном из которых был прибит металлический обруч, видимо, символизирующий собой баскетбольное кольцо. Здесь же гоняли в футбол «ы одни ворота». Кроме того, между столбами натягивалась веревка, выполняющая функцию волейбольной сетки. Да, а перед этими «спорткомплексом» имела место внушительных размеров лужа, никогда не высыхающая и весьма грязная.
Родитель в тот день были на работе в Москве, а меня оставили на попеченье кузины Люськи, которая пребывала, как сейчас говорят, в пубертатном возрасте. И понятно, что ей было куда интереснее играть в волейбол с местными и приезжими, чем приглядывать за своим кузеном, то есть за мной.
Итак, пока Люська шлепала по мячу, я был предоставлен самому себе. Особого волнения у кузины это не вызывало, поскольку пустырь был большим и пустым, и потеряться на нем было практически невозможно. Равно как и упасть в какую-то яму или влезть в какие-нибудь колючки.
Я, предоставленный сам себе некоторое время скучая смотрел за волейболом, а потом мне это надоело, и я начал изучать пустырь более тщательно. И наизучался до тех пор, пока не добрел до той самой непересыхющей лужи.
О, лужа! Для ребенка моего возраста она являла собой восхитительный объект для познания окружающего мира. Я кидал в нее комочки земли и маленькие камешки, с огромным интересом наблюдая, как от них разбегаются волны. А когда под руку попалась небольшая палочка, я кинул ее в эту лужу, радуясь тому, что она не тонет, а уплывает к центру, качаясь на создаваемых мною волнах. Но в какой-то момент палочка уплыла далеко к центру, и мне во чтобы то ни стало захотелось ее достать. И я мужественно вступил в эти грязные воды! Тут же раздался дикий крик. Кузина Люська влетела в лужу, буквально выхватив меня из объятий стихии.
На берегу мне была устроена выволочка. Тут нужно заметить, что моя кузина был босиком. Меня же почему-то обрядили в белые носочки и белые же туфельки с ремешком. Представляете, во что все это превратилось?
- Зачем ты туда залез? Ты же все так испачкать, что этого в жизни не отстирать!
Собственно, как я теперь понимаю, это и было главной уликой при будущим обвинении в недосмотре. Да, я конечно заплакал. И в перерыве между двумя всхлипами я выдавил:
- Но ты ведь тоже туда залезла-а-а!
- Так я ж босая,- парировала Люська, задрав исцарапанную грязную ступню.
Но у меня видимо уже нарождался аналитический склад ума. Я ткнул себя в совершенно чистую коленку (лужа была не глубокой) и торжествуя сказал:
- А у меня здесь тоже босо!
2026