Император и часовщик

     Было это в Париже, в дождливый ноябрьский вечер 1807 года. Европа лежала у ног маленького корсиканца, армии его побеждали, а народы трепетали. Но в тот вечер Наполеон был мрачен. Он сидел в своей рабочей комнате в Тюильри, отодвинув от себя горы докладов, и глядел на бронзовый маятник настенных часов.

     Часы шли неровно: то спешили, то отставали. Это бесило императора больше, чем непокорный испанский король.

     — Позвать часовщика! — крикнул он адъютанту.

     Через полчаса в дверях появился старый мастер. Он дрожал всем телом, но не от страха перед императором, а от холода и сырости. Его звали Пьер. Он носил поношенный сюртук, и от него всегда пахло маслом и медью.

     — Твои часы, — начал Наполеон без приветствия, ткнув пальцем в сторону золочёного корпуса, — врут. Ты знаешь, что я не терплю лжи?
     — Знаю, сир, — ответил Пьер, не поднимая глаз. — Но часы — не человек. Они не лгут умышленно. Им нужна забота.
     — Так заботься! — рявкнул император. — Я плачу тебе за точность, а не за философию.

     Мастер осторожно приблизился, снял часы со стены и положил на стол, обтянутый зелёным сукном. Он достал крошечные инструменты, открыл заднюю крышку, и Наполеон невольно заглянул внутрь — в мир крошечных шестерёнок, пружин и колёсиков, которые жили своей незаметной жизнью.

     Пальцы Пьера двигались с удивительной мягкостью. Он подкрутил винт, сдул пылинку, поправил спираль. Император следил за ним молча. Вдруг он произнёс:
     — Ты можешь сделать так, чтобы они всегда показывали только победы? Чтобы время остановилось в момент триумфа?

     Пьер поднял глаза. Впервые он посмотрел прямо на Наполеона.

     — Сир, — сказал он тихо, — время нельзя обмануть. Можно завести пружину до отказа, но она всё равно ослабнет. Можно подпилить зубцы, но однажды они сотрутся. Часы — это механизм, как и мир. И даже император не властен над его главной шестернёй.

     Наполеон побледнел. Казалось, гнев уже готов сорваться с его губ, но он сдержался. Он долго смотрел на старого мастера, а потом вдруг усмехнулся.

     — Ты смелый человек, Пьер. Ты говоришь со мной так, как мои маршалы никогда не решатся. За это я прощаю тебе твою дерзость.

     Он поднялся, подошёл к окну, за которым струился дождь.

     — Знаешь, — сказал он, уже не оборачиваясь, — я часто думаю, что моя жизнь — это тоже часы. И каждый мой бой — это удар маятника. Сейчас они идут в такт, но я знаю, что когда-нибудь пружина ослабнет. Только вот вопрос: кто будет тем часовщиком, который заведёт их снова?

     Пьер закончил работу и закрыл крышку. Часы затикали ровно и звонко.

     — Я не знаю, сир, — ответил он, — но я верю: даже самые искусные часы нуждаются в покое. И даже самый великий император — в минуте тишины.

     Наполеон медленно повернулся, взял со стола золотой наполеондор и бросил мастеру.

     — Ступай. И запомни: сегодня ты говорил с самим временем. Но время меня не победит — я сам выберу, когда остановиться.

     Однако, когда Пьер вышел за дверь, император опустился в кресло и долго слушал мерный ход часов. И впервые за много лет ему почудилось, что тиканье звучит как отсчёт. Отсчёт до того дня, когда на острове Святой Елены он услышит уже совсем другой ритм — ритм прибоя, который не подчиняется никому....