Детсело. Летний ручей

В деревне, у самой кромки нашей территории, когда-то давно был прокопан ручей. Хотя, если говорить честно, технически это была мелиоративная канава - глубокий шрам на земле, отделяющий уютный деревенский участок с домом и огородами от бескрайнего поля. Но все взрослые упорно называли её ручьём, и это мягкое, журчащее слово прижилось, облагородив простую канаву. Я переняла его сразу же, как только услышала. Для меня это место стало особенным с первого знакомства.

Когда мы приезжали в гости в самые знойные дни лета, а воздух дрожал маревом над раскалённым полем, я искала спасения именно у тихого водного потока. Ручей был моим убежищем и одним из сельских развлечений. Хотя бы на несколько приятных минут.

В те далёкие годы, с моим маленьким ростом, вода доставала мне до колен, приятно холодя разгоряченную кожу. А если лето выдавалось щедрым на затяжные ливни, ручей становился серьёзным и полноводным, доходя мне до пояса. Какое же это было счастье... Родители, видя моё блаженство и понимая, что бороться бесполезно, разрешали заходить в воду прямо в одежде. Шорты мгновенно темнели, намокали и тяжелели, облепляя ноги, но это ничуть не мешало - наоборот, дарило лишние минуты прохлады на берегу. Колодец тоже выручал от жары, только он не настолько открытый и доступный, в отличии от ручья.

Вода здесь не всегда была парной, чаще - бодрящей, с добавлением подземных ключей. Но она неизменно оставалась чистой и прозрачной: сквозь бегущие блики отчётливо проглядывало песчано-глинистое дно. Пить из ручья мне, конечно, строго запрещали, но для хозяйства эта вода была в самый раз. Со стороны огорода к ней спускалась шаткая самодельная лестница. Я часто наблюдала, как взрослые поднимали оттуда тяжёлые железные лейки и вёдра, чтобы напоить жаждущие грядки. Затем сама спускалась там же со своей детской леечкой. Временами просто останавливалась и держала руки под прохладной водной гладью. Ежели уровень воды опускался ниже последних ступенек внизу, то все шли к колодцу - так удобнее.

Моим же «центром управления полётами» служил старый деревянный мост без перил. Сколочен он был давно и грубо, из брёвен и досок, чтобы трактор с участка мог переезжать на поле во время сенокоса. Аж с советских времён простоял без ремонта. В жару старое дерево источало густой, дурманящий запах разогретой смолы и пыли. С этого моста я и прыгала в ручей. В самые первые разы сердце замирало от страха: высота казалась огромной, до воды - целая вечность. Родители держали меня за руки, медленно опуская в поток. Но очень скоро страх сменился диким азартом. Я без раздумий сигала вниз сама, поднимая фонтаны брызг, распугивая водомерок и оглашая округу радостным визгом. Летом там никогда не было слишком глубоко.

Когда немного подросла, простые прыжки наскучили, и забавы стали сложнее. Хотелось самого настоящего экстрима. Испытания на смелость. Я вообразила себя спортсменкой и пробовала перепрыгивать ручей, используя длинную крепкую ветку как шест. Это заканчивалось с переменным успехом: иногда триумфальным приземлением на другой берег, а иногда - громким плюхом в воду. Затем пыталась перепрыгнуть уже без помощи шеста. Занятие на несколько радостных минут. Удивительно, что родители мне разрешали подобное. Одежду сушить приходилось дольше, чем длилось моё веселье.

Взрослые любили рассказывать легенды: будто бы в ручье раньше водилась рыба «нормального размера», которую можно было ловить чуть ли не руками. Говорили, однажды там даже видели щуку - зубастую хозяйку вод. Я не была тому свидетелем, родившись позже золотого века нашего ручья, но эти истории завораживали, наделяя канаву ореолом тайны. Казалось, вот-вот из-под коряги мелькнет тёмная спина речного чудища. Хотя мне не верилось в такое, всё же кое-кого замечала иногда.

Сачка в сарае не нашлось, поэтому я вооружилась одним лишь терпением. Замирая на в центре прохладного потока, пыталась поймать голыми руками юрких пескарей - единственных на тот момент водных обитателей рядом с участком. Наверняка, много кто в детстве пробовал это нехитрое дело, особенно, если жил около природных просторов. Я точно не была кем-то выдающимся в плане такой ловли. Больше неловкая и неопытная. Однако в тот момент моё внимание было полностью захвачено первобытной охотой. Мир сужался до солнечного пятна на воде и мелкой тени от рыбок.

Ловила я их для местных котов, надеясь заслужить их дружбу. Но те, вальяжные и избалованные жирной деревенской сметаной да колбасой, презрительно воротили носы от моей добычи. «Ешь сама», - читалось в их надменных глазах. Я не расстраивалась. Оставшись наедине с уловом, рассматривала трепещущее тельце, ощущала скользкую прохладу чешуи и тут же отпускала пескаря обратно. Это была чистая игра, созерцание, лишённое жестокости. Пока мои сверстницы чинно играли в «дочки-матери» где-то в городе и нянчили кукол во дворе, я была по уши мокрая и абсолютно счастливая. Радовалась в очередной раз, что находилась в деревне.

Но у ручья было и другое лицо. Ранней весной он преображался до неузнаваемости. Наполняясь тёмными талыми водами, доставал до самого настила мостика и с шумом нёсся вдоль поля, торопясь влиться в большую реку. Вода становилась мутной, бурлящей, неся на себе прошлогоднюю траву и часть листьев. В эти дни мой летний друг казался грозным, чужим и опасным. К нему страшно было подойти, не то что прыгнуть. И всё же я любила его любым. А летом вновь сигала с моста в его прохладные объятия.