Глава 13. Оптика Гулливера

Прошел ровно год с того дня, как Лада провернула ключ в замке собственной однокомнатной квартиры на двенадцатом этаже бетонной высотки в Тропарёво-Никулино. Мой  расчет оправдался на все сто процентов: раздельное проживание в одном районе, но в разных домах стало идеальной формулой. Мы жили в пяти автобусных остановках друг от друга, сохраняя ту самую железную автономию, ради которой бежали сквозь колючую проволоку и лавандовые купола.

Субботний вечер застал нас в небольшом сетевом кафе на проспекте Вернадского. Обычное московское заведение: крафтовые светильники, деревянные столы, приглушенные  разговоры и запах свежесваренного кофе. Никакого приторного пара мяты, никакого чада дешевой соляры.Лада сидела напротив меня, лениво попивая мелкими глотками  эспрессо без сахара. На ней была простая оверсайз-толстовка серого цвета, короткое каре открывало тонкую смуглую шею. Перед ней лежал открытый ноутбук со сложными каскадными таблицами баз данных — на выходные она взяла дополнительную подработку по аналитике данных. За этот год она окончательно депрограммировалась. В ее движениях, манере держать чашку и смотреть на людей появилась спокойная, уверенная жесткость человека, который точно знает сумму своего первоначального взноса, остаток долга по кредиту и цену собственного рабочего часа.

Я откинулась на спинку стула, поправив отросший синий маллет. Мой неформальный, гендерно-нейтральный стиль за этот год никак не изменился. В нашем общении принципиально не было женских сплетен, обсуждения косметики, трендов или чужих отношений. Мы обсуждали инфляцию, графики выплат по кредиту и прочитанные книги. А еще  иногда разговаривали о рок-музыке. Я постепенно открывала для нее этот мир: плотный гитарный драйв, тяжелые барабанные карданы и мощные  аранжировки. Лада, чей слух годами насиловали либо лающими государственными маршами, либо стерильным успокаивающим розовым шумом из велнес-подушек, вцепилась в рок-музыку как в глоток чистого воздуха. Для нее эти тяжелые гитарные риффы стали звуком настоящей, не кастрированной свободы и внутренней борьбы. Выработался у нас и свой собственный, абсолютно черный экзистенциальный юмор — щит, который помогал не сойти с ума от накопленного опыта. 

Внезапно за соседний столик села пара. Крупный мужчина в дорогом спортивном костюме с массивными часами бесцеремонно грохнул на стол ключи от машины и, не обращая внимания на меню, снисходительным тоном прикрикнул на официанта. Затем он повернулся к своей спутнице — бледной девушке, которая виновато сжалась под его тяжелым взглядом, — и громко, на всё кафе, начал отчитывать её за то, что она «неправильно припарковала его внедорожник». Внутри меня мгновенно включилась «оптика Гулливера». Я с чудовищной скоростью сосканировала эту сцену. В его интонациях, развалившейся позе и тупом желании доминировать сквозь брань безошибочно считывались пружины Мужского Государства — тот же самый примитивный крипто-мачизм и культ силы, только упакованный в декорации столичного общепита. Я почувствовала глубокий, холодный внутренний негатив к этим порокам. Физическая и ментальная дистанция от этого биологического вида была моим осознанным, выверенным решением. Никаких отношений. Никаких компромиссов с этой глупостью.

Я перевела взгляд на Ладу. Она тоже смотрела на соседа, но в её серых глазах больше не было прежнего рабского ступора или страха перед конвейером. Она увидела, как мужчина за соседним столом достал телефон и начал авторизоваться в каком-то инвестиционном приложении, агрессивно тыкая пальцем в экран. Лада повернулась ко мне, уголок её губ едко пополз вверх.

— Смотри, Ксения, — тихо сказала она, кивнув в сторону соседа. — Юнит за соседним столиком явно пытается генерировать национальный ресурс. Ему кажется, что если он громче крикнет на официанта, его личный «Тесто-коин» вырастет в цене. У него явный сбой калибровки веса в собственной голове.

Я негромко, сухо рассмеялась, отпивая горький кофе.

— А его спутница, судя по её лицу, пытается судорожно дышать маткой и ловить лучи ментального детокса, чтобы не нарушить общее коллективное поле, — добавила я, провожая соседа холодным сканирующим взглядом. — Две суверенные системы сошлись в одном локальном секторе.

— Да, — Лада аккуратно закрыла крышку ноутбука и положила на него ладонь. — Только в Мужском Государстве его бы уже наградили виртуальной медалью за эффективный менеджмент балласта, а в Женской Утопии её бы вежливо выставили за дверь за «токсичный фантомный фон». А здесь... здесь они просто два дурака, которые тратят чужое время. Передай мне протеиновый батончик, пожалуйста.

Я достала из рюкзака батончик в яркой обертке, сорвала фольгу и протянула ей.

Этот мир вокруг нас не был идеальным. Он был щербатым, помятым, полным человеческих пороков, скрытой агрессии и глянцевой фальши. Мы видели эти скрытые механизмы насквозь каждую секунду, и мы обе приняли решение держать жесткую, бескомпромиссную дистанцию от мужчин и их деструктивных систем. Но в отличие от Лемюэля Гулливера, который в финале своей истории стал испытывать отвращение к человечеству и заперся в конюшне, мы сделали принципиально другой выбор. Мы выбрали осознанное сострадание к тем, кто слабее, друг к другу и абсолютную верность своей личной свободе. Мы не ненавидели этот несовершенный мир — мы просто научились в нем выживать, опираясь исключительно на себя, на свои собственные силы и на свои заработанные квадратные метры.

Лада сделала уверенный укус, запила кофе и спокойно вернулась к разбору своей базы данных. За окном кафе шумела вечерняя Москва, зажигались  неоновые фонари, и мы точно знали, что сегодня каждая из нас вернется в свою личную, независимую крепость.