Разговор в кафе, 2, Тени прошлого

Когда официант ушёл, Янковски вернула альбом хозяину, а сама экспроприировала свою фотографию восемнадцатилетней давности.
— Возможно, — ответила она, прикрыв глаза и о чём-то ненадолго задумавшись. — Но тебе повезло, у тебя Ласточка есть. А у меня нет человека, который бы меня, как ты выражаешься, вытащил. У меня вообще нет людей кроме подчинённых. И не могу сказать, что это плохо, — она улыбнулась, но улыбка её была кричаще-печальной. В этом Игрид была очень похожа на Монику: ни за что не признается в том, что её беспокоит, даже если помощь нужна катастрофически. Только у Моны причиной для этого была гордость и асоциальность, а на Игрид влияла профессиональная сдержанность и даже некоторая жёсткость. К женщинам в силовых структурах относятся скептически, особенно на руководящих постах, вот она и привыкла играть мужскую роль, да и вести себя в целом как мужчина.
А вообще Игрид сейчас хотелось домой. Пусть её квартира пустая и безжизненная, пусть там нет никого, кроме неё самой, пусть там мрачно и неуютно... Но она так устала, что рухнула бы на пол прямо за порогом. Нельзя. Нужно человека спасать, который, к тому же, кому-то дорог.
— Ну, временно у тебя есть я, — от души предложил Владимир, успевший в две секунды расправиться с супом и с сожалением отставивший тарелку. Есть у него получалось очень быстро, и, в тоже время, очень культурно, как у обученного дипломата. Впрочем, генералы часто бывают дипломатами. — И, пока я тут есть, надо пользоваться. Я, правда, не умею так, как она... Исцелять. Но мечтаю научиться.
— Ты на меня силы не трать, — улыбнулась ему Игрид. — Лучше для своей Ласточки побереги. А я что – исчезну, останусь только в твоём альбоме, да может быть и в документах каких.
Игрид же никуда не торопилась. Времени у них было навалом, и, хоть в Парадайзе нормально поесть ей не удалось, она всё равно ела неспеша, и суп не исчезал из тарелки со скоростью бегущего в столовую школьника. Она не говорила с набитым ртом, а потому начала мирно хрустеть сухариками, только когда закончила свой монолог. Она сегодня вообще была подозрительно разговорчива, аж до неприличия. Нужно было исправлять, но... В обществе себе подобного замолкать не хотелось. В конце концов, всё равно их общение скоро завершится, и Игрид останется одна. Как всегда.
Взгляд скользнул в большое окно, украшенное под Новый год гирляндой из лампочек с приятным тёплым светом. В окне дома напротив в ночной тьме светилась наряженная ёлка.
— А я ведь круглая дура, — вдруг заявила Игрид, продолжая всё так же смотреть в окно. Она будто забыла о присутствии Владимира и говорила теперь сама с собой. — Я сама себя в такое положение поставила, меня никто не заставлял. А если бы я не была малолетней идиоткой, то сейчас была бы замужем за богатым дядечкой и от скуки работала бы в дорогущей частной клинике медсестрой. И дети бы у меня были. И подруги. И собака или кот.
— Не-ет. — Владимир облокотился о стол, переплетая пальцы и прищурившись на полковника. — Не была бы. Не та порода. Ты бы раньше от такой жизни повесилась. И я тоже. Мы те, кто мы есть. Или ощущаешь себя не на своём месте? — он улыбнулся, взял со стола кофейник и налил ещё по одной. — А чего Ласточка... не нужен я ей. Да и незачем. Что толку – при живом муже вдовой жить. Врагу такого не пожелаешь. Так что, я уеду, а она забудет. Оно и к лучшему... для всех. — В тихом голосе промелькнула тщательно скрытая горечь, которая со светлой улыбкой не коррелировала совершенно. Есть такие люди – притворяются-притворяются, а потом вдруг проявят доверие, будто бы приоткроют занавесочку, а уж та-ам... и тут же о том доверии немедленно сожалеют, и стыдятся, что собеседнику настроение своими проблемами испортили. И Владимир, и Игрид, похоже, оба были именно из таких.
— Да я сама не знаю, кем я должна быть, — тяжело вздохнула Игрид. — Я никогда не стремилась командовать. Я и на фронте оказалась по собственной молодецкой глупости, а потом уже просто было некуда деваться. Сам же знаешь, что после этого на мирные рельсы уже не съехать... Вот меня и не отпустило.
Игрид вдруг почувствовала такую невыносимую усталость, что захотела рухнуть лицом на стол и прям так и уснуть. Не ехать ни в какой бильярд, никого не спасать, никуда не ввязываться. Или в сугроб за порогом упасть и не вставать, и пусть весь мир, как говорится, подождёт. Но все мы знаем, что подождать он ни минуты не может...
— Не то что бы я жалею о своём выборе, — вдруг спохватилась Игрид, понимая, что предыдущие её слова могли звучать слишком уж крамольно. — Но иногда я чувствую себя заложницей обстоятельств и хочу из них вырваться. Хотя, наверное, мы все этого хотим...
— Ещё как знаю, — согласился Владимир. — Все мы заложники обстоятельств. А я, вот, сам по себе в этом деле оказался. У меня, в общем, и выбора-то не было, если только под каким забором мне сдохнуть. А тут повстречались мне случайно определённые люди. Я-то за ними кинулся исключительно из чувства справедливости и под бодрящие клевки известной жареной птички, а потом оказалось, что ни много ни мало – теракт предотвратил. Тогда мне и сказали: ты, мол, нам подходишь, нам такие люди нужны. Пойдёшь к нам служить? Зарплата, говорят, хорошая. Я и пошёл, сил больше не было у приёмной матери на шее сидеть. Для взрослых-то работы не было, куда уж мне, салаге тринадцатилетней. А зарплата, правда, хорошая. До того, что мне столько денег не надо. Поэтому я наловчился помогать, так, кому нужно. Кому ремонт сделать, кому еды или вещей недостаёт... всем помощь нужна. Иногда я думаю, каким бы я стал, если б не пошёл в спецназ. И не придумывается ничего. Призвание, наверное. — Дэннер засмеялся и прикурил ещё одну сигарету.
— А я... Я ничего не чувствую, — призналась Игрид. — Как будто всё во мне давно умерло, но по инерции я продолжаю работать. Звучит, наверное, как слова бестолкового подростка, — она покачала головой и сделала небольшой глоток из чашки. От таких откровений, даже нервы поднялись, а это уже плохо. Любой лишний нервяк мог пустить под откос всю грядущую операцию по спасению Ласточки, а потому Игрид заставила себя успокоиться и выпить из чашки ещё немного. Последнее дело – из-за собственных эмоций чужие жизни под угрозу ставить.
— Вот, тебе хоть чего-то хочется. А я ничего не хочу и не жду, — абсолютно честно призналась ему Игрид после долгой паузы. — Я пакую людей в «скорые», разбираю завалы, расследую преступления и сажаю негодяев в тюрьму, да, но я это делаю, потому что должна, и я не могу иначе. Я давала врачебную клятву.
— Это называется эмоциональное выгорание, — Дэннер пожал плечами. — Наша служба и опасна, и трудна, — негромко пропел он, улыбнувшись. — Тогда я тоже бестолковый подросток. Того, что ты сейчас видишь, быть не могло. Не было меня. После Четыреста тринадцатой, я там и остался, вместе с жертвами Морены. Я знаю, что все думают, — продолжал он, устроившись поудобнее и доливая кофе из почти опустевшего кофейника. — Всё было прекрасно и замечательно, а тут вдруг явился плохой я и уничтожил планету с богатейшими ресурсами. И я не хочу всех разубеждать. Лучше уж пусть думают так, потому что правда во стократ страшнее. А с той поры и меня не стало. Не знаю, как это удалось Ласточке... Слу-ушай. — Владимир вдруг перебил сам себя, и в глазах у него загорелось любопытство. — А у вас тут врачебная клятва такая же как у нас, или без изменений? А то у нас её сперва изменили, потом, вообще, убрали, а мне интересно, как у вас делают. И... — он смущённо улыбнулся, — ну, о чём клялась Ласточка.
— Нет, — покачала головой Игрид, которую, кажется, предыдущая речь Владимира не впечатлила. Не потому что ей было наплевать, а потому что она и ожидала от него услышать что-то такое. — У нас она такая же, как и была изначально, без изменений. У биоинженеров она другая, они ведь с аугментациями работают, и это не моя специализация. Я вообще терапевт по специальности, я даже в начале своей службы практику частную вела, пока время и силы были. У хирургов-аугментаторов ещё она другая немного, у них строки дополнительные по поводу механических частей... А Ласточка твоя клялась по самому первому и древнему варианту. Который раньше во всём мире был принят. Ну, когда-то совсем давно.
Все герои неоднозначны и кому-то кажутся убийцами. Игрид с этой точки зрения вообще чудовище – несчастных сироток и заблудших душ в Андербендер и обычную тюрягу пачками сажает. Но нельзя отпустить на свободу преступника только из-за того, что в детстве он потерял мать или подвергался сексуальному насилию со стороны отца. Нужно чётко понимать, где врачебную некомпетентность или подкуп маскируют досадной случайностью, а где наоборот. Но и за свои ошибки врач тоже должен нести наказание. Для этого и существует клятва. Правда, нарушать её любят гораздо больше.
— Из-за того, что мою биографию скрывают, я не могу ни с кем близко общаться. А если перестать держать её в тайне, мне житья на службе не станет, — зачем-то сообщила Игрид. — Люди ведь злые очень. Особенно те, кому моё место не ради справедливости нужно...
— Ого... — Владимир помолчал, обдумывая полученную информацию. Потом опять прищурился на полковника, но не как всегда, а даже, вроде бы, ласково. — А я, вот, сейчас представил тебя терапевтом. В поликлинике, в кабинете, в белом халате... тебе бы пошло. Ну, ладно. — Он махнул рукой. — Не обращай внимания, у меня дурацкая фантазия. Люди не злые... я бы сказал – несчастные. Испорченные. Но это их не оправдывает, конечно. Я считаю так: в детстве тебя родители воспитывают, или опекуны, неважно. А когда вырастаешь из школьной формы – изволь уж воспитать себя сам. Тут уж ты сам себе хозяин. Жестоко, наверное, так думать.
— Пошло бы, да, — эхом отозвалась Игрид. И больше ничего из того, что произнёс Владимир, она не услышала.
В её голове глубоко внутри вдруг зашевелились тщательно спрятанные болезненные воспоминания. Смерть матери, гибель жениха, затем и отца, бегство на фронт, бесконечная череда убийств, суицидальные мысли, повышение. Те три злополучных ночи в окопе среди пустыни, трибунал, перевод, повышение, ещё одна война, уже в черте Города, а затем теракты, катастрофы, и просто ужасы, с которыми она работала ежедневно.
Игрид подпирала голову рукой всё это время, а теперь, когда она закрыла глаза,в них заблестели вдруг слёзы. Она не рыдала, не металась, не всхлипывала, на её скупом на эмоции лице не дрогнул ни один мускул, но сквозь ресницы просочилась одна предательская слезинка, раскрывшая Дэннеру происходящее в душе, во всех красках и без лишних слов. Она хотела прекратить так существовать. Не потому что ненавидела свою работу, а потому что чувствовала бессилие перед лицом нескончаемого криминала. Это не её работа, и она это знала. Особенно давила секретность прошлой жизни. Из-за легенды Игрид запрещено было даже заикаться о своём прошлом, и не потому, что за ней следят, а потому, что она всегда держала слово.
Она как будто выпала из реальности на несколько минут, забыла о том, что перед ней сидит Владимир, что они вообще-то в людном месте и скоро уже должны отправиться на важную встречу...
Дэннер, похоже, принял эмоции на свой счёт. Он протянул руку через стол и осторожно коснулся её локтя.
— Прости! Я не хотел... прости меня. Давай сменим тему, если хочешь?
— Ты не виноват, — сипло проговорила Игрид, стараясь скрыть сквозящую в голосе горечь. Она уже осознала, что практически вывернулась перед Владимиром наизнанку, поведав ему о том, что ему знать совершенно не нужно, что его не касается и не должно интересовать. Теперь же следовало загладить вину и не показываться совсем уж слабой, хотя вроде куда уж больше-то...
— Это моё, — продолжила она, не открывая глаз. — Ты тут не при чём. Тебе, наверное, знакомо это чувство: ты один в поле воин, и у тебя нет ровным счётом никого, кто мог бы тебя понять. Ты всех опасаешься, ото всех прячешься и всех боишься. А самому... А самому так плохо, что на кусочки рвёт, — Игрид заставила себя открыть глаза и посмотреть Владимиру в лицо. Никакой мимики, свидетельствующей о полном выходе из строя, не наблюдалось, но по бледным щекам продолжали катиться скупые слёзы. Спокойное лицо и послужной список полковника с этим явлением ну никак не вязались, однако Владимир наблюдал суровую действительность. Человек-мундир тоже умел плакать. Пусть и о своём, но умел.
— Ага, всю жизнь так живу, — подтвердил Дэннер. — Страшно выматывает. А ты можешь со мной поделиться, раз уж мы с тобой товарищи по несчастью. Иногда становится легче, если просто рассказать. Да и потом... ты только пойми правильно: оттуда, — он подчеркнул слово интонацией, — нормальными не возвращаются. Оттуда вообще, никто не возвращается, никогда. Уходит один человек, а приходит... приходят – вот, такие, как ты. Как я. И приходится потом жить дальше, вместе со всеми. Ну, знаешь – работать, болтать с соседями о разном, ходить в кино по выходным, на пробежку в парк, строить семью, всё такое. А мы не можем, потому что не научились. И чувствуем себя не на своём месте, инородным элементом на теле социума. Вот и возвращаемся в нашу привычную, а оттого понятную преисподнюю. Ну, или спиваемся, это кто как.
Он помолчал немного и прибавил:
— Я понимаю, что не при чём. Я и не о том. Прости, что... напомнил.
Игрид молча слушала, продолжая сохранять лицо, насколько это было возможно. Потом проговорила тихим эхом:
— Не можем...
Затем вытерла, наконец, слёзы и постаралась отложить истерику до лучших времён, когда не надо будет никого спасать и можно будет спокойно лечь на пол и поистерить.
— И ты меня прости, — сказала она, виновато опустив ещё влажные глаза. — Что гружу тебя этим. У тебя ведь и своих проблем полно. Да и... Всё-таки я тебе не жена, чтобы на плече рыдать.
Игрид хотела сказать ещё что-то про статус, звание и не совпадающую с ними модель поведения, но вовремя заткнулась, потому как поняла: с Владимиром этот трюк не пройдёт и, возможно, даже сделает ещё хуже. С ним лучше в эти игры не играть, с ним выгоднее быть нормальным человеком, не строящим из себя кого попало. Но быть им после стольких лет притворства и игры было сложно.
— И ничего ты не грузишь! — заверил Дэннер. — Не-не-не, не извиняйся. А что, рыдать только жёнам полагается? Все рыдают, время от времени. Я, вот, такой тут весь из себя спокойный только потому, что суточную норму по рыданиям на сегодня уже перевыполнил. Сперва Морена, потом подруга у меня траванулась... уж и не знаю, что меня добило, однако теперь я как раз в фазе временной уравновешенности, и могу служить поддержкой. Пользуйся.
— Траванулась... Самоубийца что ли? — бестактно поинтересовалась Игрид, но вовремя осеклась и, чтобы не усугублять, затараторила: — Нет-нет, неважно, не говори... Профессиональная привычка, не бери в голову. Не моё это уже дело... Я, кстати, вспомнила, из-за чего мы с директором Гданьски без конца ругаемся, — вдруг сказала она уже совсем другим тоном. — Мы из-за разногласий в деле поссорились. Я настаивала на осуждении убийцы, а Камилла оправдывала её на почве того, что на её разум повлияли некачественные аугментации. Я ей не верила... А потом всё равно всё вышло так, как она хотела, и сажать пришлось уже моего подопечного. Неприятная история, но она, кажется, на меня тогда сильно обиделась, — Игрид вздохнула. — Возможно, считает меня сухим и жестоким человеком. Но пусть так и считает, пусть все лучше меня такой считают. Так проще жить, когда тебя все боятся.
Услышав про Камиллу Владимир неожиданно вдохновился.
— Ну, вот я тебя жестокой не считаю, например. Просто нас же тоже учат держать дистанцию, специфика профессии. Если бы я не разбирался в людях, я был бы очень плохим командиром... Слу-ушай... а может, получится вас помирить, раз уж всё так? В самом деле, это же просто недопонимание, только и всего, из-за него враждовать – жизнь и без того коротка, чтобы её на вражду тратить. А Камилла, вообще, хороший человек, просто ершится иногда. Но, вообще-то, она добрая и отзывчивая. Знаешь, она очень расстроилась, что тебе тогда это сказала... про возраст. Она не нарочно. И хотела извиниться. Может, я поговорю с ней? Сходим куда-нибудь вместе. А чтобы вы не передрались случайно, — смешливо прибавил он, — я буду за вами следить.
Когда Владимир заговорил о Камилле, Игрид довольно долго молчала, думая о чём-то своём и перебирая тонкими пальцами салфетку. Руки у неё были красивые, изящные, пальцы с длинным ногтевым ложем, на которых так и просился элегантный маникюр с парочкой драгоценных колец... Но они были такие же невзрачные, как и сама Игрид, серая, как её камуфляжная куртка.
— Да я думаю, она не будет со мной драться. В конце концов, я знаю, что её всё-таки в больницу положили, я, когда видела её последний раз, всё напоминало сильную простуду, может вирус какой... Она ж бегает по Городу в одном плаще и с открытой раной, ничего удивительного. Да и отдых ей нужен. Я вот здорово отдохнула на койке, честно тебе скажу. Но нам надо работать, поэтому я здесь.
Подошёл официант, и Игрид попросила ещё чашечку кофе, последнюю: время подходило к девяти.
— Не будет, — заверил Дэннер. — И не потому, что болеет. А просто. Нет, это не вирус. Был бы вирус – я бы уже знал. — Он грустно улыбнулся. — Я ж тут, чёрт побери, главный по вирусам...
Владимир снова закурил, при этом тяжело закашлявшись (он был не Мэдди, и не Элеонора, и вполне себе рисковал токсическим бронхитом), а передатчик завибрировал сообщением. Дэннер включил его и принялся смотреть видеозапись. И, чем больше он её смотрел, тем становился мрачнее. У него даже пепел с сигареты стряхивался сам собой – рука задрожала.
— Итак, у нас ещё один очаг заражения, — хриплым, каким-то совсем не своим голосом ответил он на невысказанный вопрос. — В самом центре. И мы проехали мимо него.
— Отличная новость, — тяжело вздохнула ему в тон Игрид, которую такие слова уже не пугали, а расстраивали, ибо она не могла разорваться, чтобы решить все эти проблемы сразу и обязательно навсегда. — Но сейчас у нас другая приоритетная задача. И нам нужно допивать кофе и идти спасать твою Ласточку. А потом я помогу решить тебе все остальные вопросы...
...и ты исчезнешь из моей жизни навсегда, хотела она добавить, но умолчала, чтобы не расстраивать Владимира ещё больше. Она знала, что, когда всё кончится, Константа просто уйдёт из Города, и всё останется как прежде, снова будет серость, мрак и безнадёга. Как было всегда.
Игрид откинулась на спинку стула и взялась за новую чашку. Больше говорить особо не тянуло: любая тема вызывала у обоих болезненные воспоминания и неприятные эмоции, так что травить душу больше не хотелось, и без того было хреново.
— Это само собой, — кивнул Владимир и вцепился в свою чашку так, что казалось, будто она сейчас треснет в его руках, но обошлось. Да у него же серьёзные проблемы, сообразила Игрид. И наверняка ещё контузия. С такими неврозами комиссуют, почему он до сих пор на службе? Психам полагается дома сидеть на таблетках, а не носиться по горячим точкам, если у них слёзы наворачиваются и руки трясутся – это в мирной-то обстановке. А он работает...
Дэннер тем временем отпустил несчастную полузадушенную чашку и принялся рисовать на салфетке лошадок, с таким невозмутимым видом, что, кабы не эта дрожь в руках, мог бы стороннего наблюдателя убедить в собственной адекватности. Передатчик нерешительно пиликнул, будто стеснялся отвлекать, и умолк. Владимир быстро принял вызов.
— Ты получил сообщение? — сходу осведомилась Изабелла, и тут же продолжила: — Девочка, что ты привёл, она необычная альфа...
— Знаю. Что ещё?
— Ты должен это видеть.
— Изабелла!
— Я пришлю тебе запись. И вот, ещё: она всё время тебя зовёт. Поговори хоть по телефону с ней.
— Тогда раздобудь ей телефон.
Изабелла не спрашивала, когда он вернётся – привыкла, что, в случае необходимости, он всегда будет рядом. А сейчас у него более срочные дела. Неважно, какие – они всегда срочные. Других у командира не бывает.
Игрид молчала, думая. Она не хотела отвлекать Владимира от его дел, и просто пила кофе. Лучше пока молчать, чтобы никого не третировать, и сосредоточиться на грядущем деле. Игрид даже глаза прикрыла, чтобы не отвлекаться от своих размышлений: она думала, как им вызволить Ласточку из лап очередного фашиста, не переубивав при этом половину народонаселения. Не хотелось бы уничтожать толпу людей ради спасения одного и тем самым превращаться в такого же фашиста. А ещё надо как следует наказать урода, который это сделал.