А зори здесь тревожные

                С.В.Карпенко





               
         1943                1926
;

Смелиж- Глоднево.

В период с 16 мая по 6 июня 1943 года немцы, готовясь к Курской битве, провели масштабную операцию «Цыганский барон» по очистке юга Брянских лесов от партизан, которые не давали им безопасно подтягивать к зоне предстоящей операции свои силы и средства вооружения. Были брошены огромные силы на ликвидацию этого очага сопротивления. Партизанскую зону взяли в кольцо и стали это кольцо сжимать, уничтожая все на своем пути. Сжигать села и деревни, а жителей сгонять в отведенные места сосредоточения. Силы были несоизмеримы, партизаны несли большие потери и было принято решение идти на прорыв. Решили в ночь на 1 июня 1943 г. прорвать позиции противника и веером вывести отряды на восток, сосредоточив их на 300-метровом участке прорыва. И отряды пошли и вырвались из окружения, но перед этим спрятали раненых бойцов, которые находились там в госпитале, жителей Смелижа и других деревень, в чаще леса на болоте. Отец был тяжело ранен минным взрывом и лежал в партизанском госпитале. Мина разорвалась справа от него рядом с его пулеметом, за которым он лежал.  Всю правую сторону тела ему порубило осколками, повредило правый глаз, а предплечье порвало до костей. Партизанский врач пытался его лечить. Но раны были слишком тяжелые, своевременно не обработаны, а нужных медикаментов не было. Возникла опасность гангрены и было решено отправить его вместе с другими ранеными на Большую землю в военный госпиталь. Ждали самолета, который должен был привезти продукты, боеприпасы и забрать груз. В ночь прибытия самолета зажгли костры вдоль взлетно- осадочной полосы, поднесли к ней носилки с ранеными. Вскоре ЛИ-2 вынырнул из темноты и пошел на посадку. Как только он приземлился началась выгрузка доставленных грузов. Длилась она не долго и после ее окончания стали загружать почту и документы на раненых.  Но только загрузили документацию, как   из-за верхушек сосен вынырнули и с ревом пронеслись над аэродромом два «Юнкерса». Было понятно, что сейчас они вернутся и зайдут на бомбометание. Летчик дал отмашку стоявшим возле носилок санитарам, показал, что взлетает, дверь самолета закрылась, моторы взревели, самолет прокатился по взлетной полосе и взлетел, скрывшись за верхушками сосен. Носилки с ранеными быстро отнесли в лес, и еще не затих гул моторов нашего самолета, как снова появились Мессершмитты. Костры погасить не успели, поэтому немецким летчикам было легко ориентироваться, и они сориентировались. Несколько бомб упали точно на взлетную полосу, изуродовав ее глубокими воронками. Раненых отнесли обратно в госпиталь.
         Но опасность гангрены увеличилась, надо было срочно что-то предпринимать, и партизанский врач решил рискнуть. Ему ничего не оставалась кроме, как ампутировать руку. Поскольку госпиталь не был предназначен для таких операций, тяжелораненых отправляли в госпиталь на Большой земле, то и инструментов для этого не было. Пришлось воспользоваться обычной столярной пилой, тщательно простерилизовав ее спиртом и обмотав бинтами. Наркоз тоже был такой, что оперируемый потом рассказывал, что слышал, как жужжала пила, отпиливающая ему кость. Но все закончилось благополучно, и раненый пошел на поправку. В таком виде его вместе с жителями и другими ранеными отправили в глубь леса. Там уже были сооружены шалаши, в которых люди и разместились. Когда каратели вошли в Смелиж, все дома в нем оказались пустыми, ни одного человека. И они стали выяснять, куда делись люди. Нашелся предатель, который привел карателей туда, где прятались раненые партизаны и жители. Было раннее утро второго июня 1943 года, люди в шалашах еще спали. Вдруг из зарослей с криками на русском и немецком языках выбежали десятки вооруженных карателей. Они стали истошно орать, палить во все стороны, вспарывать штыками подушки, на которых только что спали люди. Полетели пух и перья, заплакали дети и запричитали женщины. Полицаи быстро всех построили в одну колонну, и, подгоняя штыками и прикладами, погнали по лесной дороге в Локоть, где находился центр полицайской Локотской республики. Там на территории конезавода была тюрьма и неподалеку от нее место, где русская женщина из пулемета «Максим» расстреливала партизан и членов их смей. А немцы стояли в сторонке, наблюдали и платили ей за каждую казнь по 30 рейхсмарок.  И вот по дороге в Локоть охранникам показалось, что впереди засада, и они сбежались вместе, открыли пальбу, стали прочесывать придорожный лес. В этой суматохе нашим родителям удалось свернуть с дороги в лес и кустик за кустиком, дерево за деревом раствориться в знакомых лесных дебрях. Но никакой засады не было, и полицаи восстановили свой порядок в колонне и продолжили движение. Окрики охранников и голоса людей скоро затихли, теперь надо было решать, куда идти. Поскольку появляться в населенных пунктах на территории полицайской Локотской республики было опасно, в каждом селе были отряды самообороны Каминского, созданные специально для борьбы с партизанами, то пришлось прятаться в лесу, кочуя с места на место. Здесь же добывали себе пищу, в основном подножный корм. Но чем можно прокормится в лесу, да еще с детьми? И как долго? Неизбежно пришлось искать хотя бы временный приют для детей, чтобы чем-то их покормить и выспаться. Ночью вышли к селу, которым оказалось Городище номер один. В хате, которая была ближе к лесу, светилось окошко. Через щель между занавесками было видно, что в доме пожилая женщина что-то делает возле стола, видимо готовит ужин. Осторожно постучали в дверь. С той стороны ответил настороженный женский голос. Негромко, почти шёпотом выясняли через закрытую дверь, кто здесь и что надо. Когда выяснили, дверь открылась и ночных гостей впустили в дом. В доме кроме женщины было еще трое детей. Звали женщину Мария Евсеевна, фамилия Кугукина. Она, чем смогла, покормила ночных пришельцев, потом постелила на полу домотканые коврики и какие-то полушубки, чтобы можно было лечь переспать. Тут мы прожили несколько дней. Но рисковать Евсеевне было нельзя. Если кто-то донесет, что тут прячут партизан, то неминуемо полицаи расстреляют всех, и гостей, и хозяев, и детей. Доносчиков хватало везде и всегда. А тем более в такое время, когда каждый старался обезопасить себя и заручиться благорасположенностью местной власти. Пришлось снова уходить в лес, но до освобождения района оставались недели. И когда Брянщину полностью освободили от захватчиков, смогли выйти из леса. Поскольку ближайший райцентр был Локоть, а оба родителя по профессии учителя, то они пришли в отдел народного образования, чтобы получить какую-то работу. Их направили в Глоднево, где только что начинали восстанавливать среднюю школу. На короткой улочке всего из пяти домов, рядом с начальной школой, три дома были школьных. В двух жили -директор, Александр Яковлевич Денисов, и завуч, Сафронов, а третий дом, самый крайний, был свободен. Оттуда совсем недавно уехал хозяин, Тихомиров. Он был агрономом, служил в полиции и ушел вместе с отступающими каминцами. Вот туда нас и поселили. Дом был пятистенным, с красивым крылечком, состоял из двух комнат и коридора с кладовкой, а сбоку к дому примыкал сарай. Мимо дома пролегала дорога на Брянск и Орел. Пыльная, местами разбитая и размытая, она в дождливую пору становилась труднопроходимой. Пыль превращалась в грязное месиво, а ухабы и ямки заполнялись водой, превращая дорогу в болото. Хотя, как говорили старожилы этой улицы Казаковы, тут еще пару десятков лет назад сразу за домами начиналось болото, куда они ходили жать серпом траву для скотины.
       Первая комната в доме служила одновременно и прихожей, и кухней. На стене на гвоздиках висели две шинели-мамина, серая солдатская, и отцовская, офицерская. Под ними стояли две пары начищенных сапог. У отца была темно-синяя гимнастерка, которую он подпоясывал широким офицерским ремнем. Слева от входа большая русская печка с печурками, закопчённым каменком, вьюшкой для перекрытия дымохода, и набором ухватов, кочерги и чапельника, засунутых в подпечье под загнетой. Сбоку печки лежанка и приступком, а под лежанкой коморка, где хранилась кормовая свекла и картошка. Лежанка — это деревянная полка, примыкавшая к печке и возвышавшаяся над приступком, которая обычно была любимым местом отдыха для стариков, на ней было всегда тепло и уютно от натопленной печи. На печку забирались через приступок и лежанку. Одно время в коморке под лежанкой жил маленький шустрый зверек-ласка. Она ловила мышей под приступком и под печкой, лазила по столу и забиралась на полку, где лежал хлеб. Мы часто заставали ее на столе или на полке с хлебом, пытались поймать, но этого нам, к счастью, ни разу не удалось. К счастью, потому что это один из самых кровожадных хищников и вряд ли мы были бы рады контакту с ней. Наша с братом обязанность была в том, чтобы набрать в каморке свеклы, помыть ее, а потом порубить ее мелкими кусочками на корм скоту. Дело-то оно вроде нудное, но у нас оно принимало даже азартный вид. Поскольку недавно была война и она постоянно о себе напоминала, то и в наших головах она находила место. Упоминалась. К тому же в газетах постоянно печатались карикатуры на наших врагов, а мы их с интересом рассматривали, вместе с отцом слушали радио «Родина», где тоже говорилось о прошедшей войне. Поэтому процедура рубки свеклы превращалась в продолжение Нюрнберга. Мы делили свеклу по размерам и каждому крупному бураку давали статус какого – ни будь немецкого начальника, осужденного Нюрнбергским трибуналом. После этого топором приводили в исполнение приговор суда.
       Была у нас корова по кличке Милка-вся белая с большими карими заплатками по бокам. Перед ее отелом коморку под лежанкой освобождали, готовили к приему теленка. Обычно в ночь ожидаемого отела в доме горел ламповый керосиновый фонарь, а родители периодически ходили с ним в сарай, чтобы не пропустить начало отела. А потом среди ночи в дом вносили мокрого дрожащего теленочка, закутанного в одеяло, ставили его на пол и осматривали. Его копытца были еще мягкие и разъезжались по деревянному полу, как по льду. Затем его отправляли в коморку, откуда он просовывал слюнявую мордочку через окошко в дверце и мать поила его парным коровьим молоком. Но большая кружка такого молока перепадала и мне. Теленок еще не умел пить из ведра и его мордочку засовывали в ведро с молоком и там разжимали ему губы. Он сразу понимал, что от него требуют и начинал пить молоко. Из первого после отела молока варили молозиво, плотное, похожее на сыр.
       Зимой, когда крепчали морозы, под печкой держали кур. Тут, в тепле и темноте они выкапывали себе в земле ямочку для гнезда и продолжали нестись, а доставать оттуда снесенные яйца приходилось тому, кто мог пролезть через окошко под загнетой в подполье. То есть мне. Как-то летом под полом стали слышаться урчания, как будто кто-то тер пальцем по стеклу. Это были хорьки. Урчали молодые, недавно родившиеся зверьки. Попробовали их выгнать оттуда кипятком через щели в полу, но это не дало никакого результата, урчания продолжились. Тогда врач местной больницы, который часто бывал у нас, предложил выловить все семейство зверьков, взломав половицы. Так и сделали. Но когда сняли доски пола над местом хорькового урчания, подполье оказалось уже пустым. Хорьки ушли, унеся с собой молодняк.
       В большой комнате за занавеской, рядом с грубкой у нас с братом была маленькая спальня. Тут стояла деревянная кровать (армейский складной топчан) одна на двоих, с соломенным матрацем, большим мешком, набитым соломой, и маленькое окошко, смотрящее прямо в поле. Зимними морозными ночами, когда свет луны становился голубым от мороза и ярко освещал снежные поля, начинавшиеся сразу за нашим огородом, мы смотрели в это окошко, надеясь увидеть зайца или лису из прочитанных нам приключений Сысой Сысоича в «Лесной газете». Ведь, когда днем мы катались на лыжах по этому полю, то видели много заячьих следов. Иногда, под каким-нибудь сугробом, приходилось спугнуть залегшего на дневную спячку зайца. Это было событие невероятного масштаба радости. А вот волки тоже иногда давали о себе знать. Их за годы войны расплодилось много, ведь это были места тяжелых боев в окружении и в лесах, и на полях оставалось много погибших солдат, которых отступающая армия не успевала похоронить. Теперь эти волки-людоеды уже не боялись человека и были случаи, когда они нападали на запоздалого путника. И вот однажды ночью, перед самым рассветом, волки целой стаей пробрались в село. Зима была снежная, сугробы намело по самые крыши, да и дома были приземистые, обветшалые, под ветхими соломенными крышами. Были святки, когда у волков волчьи свадьбы и они сбиваются в стаи. Недалеко от центра села, на пригорке возле речки, за которой начинались поля, стояла большая колхозная конюшня для лошадей и быков, а в ней был придел для овец. И волки учуяли эту овчарню, перешли речку, и один волк по сугробу забрался на крышу. Лапами разворошил солому, просунул морду, видимо, готовясь прыгнуть внутрь. Овцы обезумели от страха и шарахнулись к воротам, ударились в них и ворота открылись. Отара помчалось по улице. Волки бросились вслед, догоняли овец, резали, бросали, резали еще. Предсмертные крики животных подняли на ноги жителей. На шум прибежал охотник с ружьем. Он пальнул несколько раз наугад в бегущую отару, но убил только овец, а волки с добычей на загривке скрылись. Потом, когда рассвело, мужики ездили на санях по улице подбирали окровавленные бараньи туши и несколько дней колхоз продавал эту баранину.
     Дом наш, как и все дома в селе кроме церковных и купеческих, был покрыт почерневшей от времени и дождей соломой, уже покрывшейся ярко зеленым мхом, и местами прогнила насквозь. Поэтому, когда шли сильные дожди в центре комнаты приходилось ставить тазик для капающей с потолка воды. Видимо потолок тоже прогнил еще до нас, поэтому бывший хозяин подпер его деревянным столбом, стоявшим в самом центре.
       Печка в деревне –это не просто очаг для приготовления пищи, выпечки хлеба, а еще и больничка, где лечатся почти все болезни, и спальня, в которой обычно среди полушубков и самотканых ковриков почивают пожилые родители. У нас там периодически грелись после дальней дороги наши гости, которых присылали из РОНО (районный отдел народного образования). А на лежанке рядом с печкой спала наша бабушка Евдокия Тарасьевна. Частенько в дошкольный период там проводили время и мы с братом, когда в доме было прохладно и мы забирались туда в ожидании родителей. Как только наступали сумерки, где-то на печке начинал трещать сверчок. Звук пронзительный, пронизывающий, вызывающий чувство тревоги и одиночества. Иногда к нам приезжала мамина двоюродная сестра из Смелижа- Нюша Самоленкова или Анна Семеновна Коноплянова. Румяная, голубоглазая, всегда улыбчивая, она, тем не менее, имела несколько боевых наград, была боевой партизанкой, прошла войну с винтовкой в руках. Обычно она привозила ведро клюквы и кучу новостей про общих знакомых и родственников. Тогда заливали самовар, раздували его на улице сапогом, а когда вода закипала, ставили на стол и пили чай с кусочком сахара из глубокого блюдечка. Сахар в магазине продавали большими сахарными головками, и его кололи на мелкие кусочки ножом с молотком. Сахар на изломе отсвечивал голубым светом, изготовлен он был из свеклы и обладал невероятной сладостью. За чаем Нюша в подробностях рассказывала кого из родственников и знакомых удалось разыскать, кто где погиб, кто куда уехал. Рассказывала, как они в июне 1943 года вырывались из окружения, как пролегал их боевой путь после выхода из брянского леса. О самих боях она воздерживалась вспоминать.
    Зимой в доме было прохладно, дров нам давали не много, об угле не было и речи. Грубку, которая была в комнате, где мы спали, топили на ночь, а утром мать топила печь в кухне, готовила завтрак, а потом готовила что-то на весь день. Топить грубку было отцовским делом. Мы же всегда сидели перед открытой дверцей топки и наблюдали, как пляшут языки пламени по поленьям, как меняется их цвет во время этой пляски. А когда дрова прогорят и остаются горячие угли, закапывали в них картошку, пекли, а потом с удовольствием ели , посыпая ее солью. Иногда с фикуса отпадал лист и тогда его засовывали в топку на угли. При этом надо было знать, какой стороной класть, иначе он мог и не взорваться. Лист щелкал, как будто выстрел пистолета, доставляя боевое удовольствие. Однажды я засунул в топку пулю от винтовочного патрона, чтобы выплавить из нее свинец и сделать серную бомбочку. Такие бомбочки были у всех ребят. Пулю вставляли в катушку, а к катушке привязывали гвоздь. В пулю натирали серу с головок спичек, вставляли в нее гвоздь и ударяли гвоздем о что-то твердое. Взрыв мог быть очень серьезным в зависимости от количества серы. Но моя пуля оказалась разрывной и взорвалась, когда отец стал кочергой тормошить поленья. Целый букет горящих углей вылетел из топки на пол, перепугав всех присутствующих. Поскольку отец не знал, что там взорвалось, то он тщательно разворошил угли и нашел причину взрыва. Пулю не просто искорежило, она стала похожа на самолетик с крылышками. Отец решил, что пуля была в полене, а дрова были из леса, где шли бои, ну а я решил, что лучше пусть он ошибается, чем мне потом нести моральные убытки.
      Иногда на речке возле моста, где раньше была водяная мельница, ребята взрывали толовые шашки, глушили рыбу. Там было очень глубоко, водопад с плотины вымыл там глубокую яму и с бреднем там пройти невозможно. Взрывчатка не была проблемой, ведь на полях все еще находили различные боеприпасы и не редко люди подрывались на них. Особенно дети. Поэтому то и дело через село проезжала военная машина с солдатами в кузове, а потом с полей доносились раскаты взрывов. Саперы очищали поля от мин и снарядов. Возле заготларька лежали груды выплавленных мин, каски, стволы винтовок, снарядные гильзы.
     Дрова пилили зимой прямо перед крыльцом. Пилили родители, а нам с братом доставалось сидеть на бревне, чтобы оно не каталось. Пила мелодично взвизгивала, из разрезанного ствола исходил обворожительный запах таинственного леса, смолы и скипидара. Позже глодневцы освоили добычу торфа прямо в селе. Первым этим занялся пожилой поляк, Кузьма Иванович. Он жил обособленно у самой речки, занимался разными слесарными делами, ковал, паял, лудил. Его ремесло пользовалось большим спросом. Вот он и придумал, а может где-то увидел, а потом и сделал специальный резак, которым нарезали брусочки торфа. В дальнейшем он обеспечивал всех своим чудесным изобретением. У реки были болотистые луга, на которых под небольшим слоем, два три штыка чернозема залегали пласты торфа. Толщина торфяного слоя тоже была не велика-поле четырех -пяти штыков начинался песок. Это был молодой торф, мягкий, мокрый, пронизанный сгнившими стеблями тростника и папоротника. Тепла он давал мало, а золы и возни с ним хватало. Тем не менее все село добывало торф здесь и в конце лета на дороге от села к торфяникам и обратно поскрипывали колесами одна за другой повозки с большими корзинами сухого торфа. Позже торф стали добывать в четырех километрах от села, возле Вежонки. Там он залегал глубоко, под метровым слоем земли, но это был твердый почти сухой торф, который давал много тепла и сгорал почти без золы. И толщина торфяного слоя была уже намного больше, копать можно было столько, сколько позволяла глубина ямы, чтобы выбросить брусок торфа наверх. Нарезанные брусочки сначала раскладывали на траве, периодически переворачивая для равномерной сушки, потом складывали в домики для окончательной досушки, а в конце собирали в большие штабеля и увозили домой. Вся сушка торфа лежала на детях в любой семье. На этих торфоразработках приходилось проводить все лето, не разгибая спины в прямом смысле. Это была настоящая детская каторга, про которую до сих пор невозможно вспоминать без тяжелого вздоха. Но все село до единого двора топливо заготавливало именно так. Зато в результате этого каторжного труда появлялось большое число торфяных ям. Они заполнялись водой, вода в торфе быстро фильтровалась, и они превращалась в маленькие бассейны для купания. Подростки проводили здесь почти все свободное время. В этих ямах учились плавать, нырять, соревновались в ловкости и выносливости, играли в пятнашки. Если поблизости было пшеничное поле, воровали колоски, связывали их в пучок и на небольшом костерке из сухой травы их обжаривали. Полевой деликатес, хотя и опасный. За это можно было заработать, как минимум, кнутом по спине от объездчика, если бы он это заметил. Взрослых за колоски могли посадить в тюрьму. И сажали. Был закон «о трех колосках». А когда погода была не купальная, шли на гороховое поле. Набирали гороховых стручков за пазуху, в карманы и как можно быстрее исчезали. Тут попадались объездчику чаще всего. Объездчик не щадил никого. Основная его задача охранять поля от потравы скотом. Он объезжал поля верхом на коне и поле просматривалось хорошо и далеко. Заметив стадо гусей или корову, пасущихся на колхозном поле, он гнал скотину в колхозный сарай и получить ее хозяева могли только после уплаты штрафа. Убежать от него, от его коня было невозможно. Но один из таких объездчиков однажды поплатился за свою жестокость. Осенью перед рассветом его дом подожгли. Все сгорело дотла.
      Первое время в доме не было даже керосиновой лампы, и вечерами доставали сухое полено, откалывали от него тонкую длинную щепу, вставляли в расщелину возле печки и зажигали ее вместо лампы. Щепа была сухая, дымила мало, но при свете лучины можно было и молоко процедить, и поужинать, попить чая или парного молока от вечернего удоя и одновременно послушать рассказы старших. При этом дом наполнялся смоляным запахом. Потом появилась керосиновая светелка. Это гильза от небольшого снаряда, сплющенная сверху, в которую вставляли фитиль, а в дырочку сбоку заливали керосин. И уже позже мы увидели керосиновую лампу с дутым стеклом. И все это было в первый раз, казалось большим прогрессом, верхом благополучия и удобства. Спички, большие, с толстой серной головкой, обычно россыпью лежали в печурке рядом с загнетой и вместе с ними лежала коричневая дощечка, о которую зажигали спичку. Но большинство людей обходилось без спичек, у них не было денег на покупку спичек. Поэтому они пользовались кресалом. Это кусок рашпиля, и кремниевый камешек. Кресалом пользовались и курильщики. Они носили кресало в кисете вместе с табаком. Чиркали рашпилем по кремню, выбивали искру, а искра зажигала кусочек пакли, прислоненной снизу. Табак сеяли в каждом доме, а газетками разживались кто где.
       Люди работали в колхозе за трудодни, которые отоваривали тем, что сами вырастили. Трудодни за свеклу отоваривали сахаром, который многие тут же продавали. За коноплю, которую выращивали в больших количествах, а потом сдавали на пенькозавод, людям платили какие-то небольшие деньги. Ее использовали и в своих хозяйствах. Из конопляных семечек получали растительное масло, а из стеблей- холстину, ткань для любой одежды. Колхозники могли продать что-то из своего хозяйства, поросенка, овцу, или гуся, только покупателей среди таких же безденежных односельчан было мало. Поэтому зимой ездили на воскресный базар в райцентр, в Локоть. Возвращались уже в семерках. Путь далекий, 25 километров, и за время в пути лошади покрывались инеем, а хозяин обычно в изрядном подпитии лежал в санях, закутавшись в тулуп и зарывшись сено. Лошадь сама знала дорогу домой и не спеша бежала себе трусцой к родимому дому. Но все домашнее хозяйство тщательно учитывалось фининспекторами и надо было платить налог за скотину, за любой куст смородины и яблоню, за дом, за землю. В общем налогов набегало достаточно. Если человек не мог рассчитаться по налогам, то у него проводили конфискацию имущества. Однажды зимой в сотне метров от нашего дома рядом с сельсоветом мы увидели толпу людей, митингующую по какому-то поводу. В средине толпы стоял свирепого вида бригадир этой бригады. Он накидывал на рога корове веревку, собираясь ее увести, а в шею корове вцепилась женщина. Она причитала, умоляла, просила не забирать корову. Ведь корова давала людям возможность выживать в этой бедности. Но тщетно. Она не заплатила какие-то налоги и теперь лишается коровы. Это была середина зимы, а в начале марта перед рассветом загорелся дом этого бригадира. Потушить не смогли, да как- то и не особенно старались. Ведь никаких пожарных машин не было, тушили ведрами, бегали с ними к колодцу. Все сгорело до тла.
        А летом продавать было нечего. И только в августе, особенно на Фролов день, когда созревали в садах сливы, яблоки и груши, весь центр села, который назывался Базар, полностью соответствовал своему названию. Вся площадь заполнялась празднично одетыми людьми. Были там специальные столики и скамейки, на которых разложены товары самого разного народного промысла. Все, что было в садах и огородах окружающих сел и деревень, свозилось на этот базар. Гончары из соседних деревень привозили сюда глиняные горшки, кувшины, тарелки, кружки, и особенно широко были представлены разные свистульки. Какие только фигурки тут ни свистели, гудели, тарахтели в руках у ребят. Лесные жители привозили деревянные поделки: ложки, чашки, пральники, рубильники с каталками, сита, коромысла, кадки для засолки, изделия из бересты. Молодые мужики приходили в ярких сатиновых рубахах. Причем у каждой деревни был свой цвет, потому что сатин покупали все одновременно у коробейников, которые иногда с сундучком на повозке ездили по деревням, меняя промтовары на всякие сельские продукты.  Пройдясь по торговым рядам, запасшись семечками, парни отходили в сторонку и играли на деньги. Где-то в орлянку, где-то в биту, возле магазина в пристеночек. Потом шли в чайную, которая была тут же через дорогу или в ларек в самом центре базара, обмывать выигрыш. Причем иногда выигрыш был довольно значительным, и как- то раз, выигравший в орлянку, зашел в магазин и купил себе костюм, который стоил сто рублей (дореформенных).  В чайной стоял гвалт, дым завесой. Пили водку, закусывая котлетами и консервами из разных речных рыб. Потом выходили на улицу, и любители подраться начинали выяснять отношения. Драки обычное сопровождение таких праздников. Повод находился легко. Но дрались не долго и не насмерть. Иногда конфликт имел историческое начало и мог устраниться в самом начале. Ведь во многих семьях во время оккупации молодые парни служили в полиции и аргумент «твоя семья из полицаев» был неотразим. Причастные к полицайщине не пытались активно противоречить и отходили в сторону. Начнешь активно противоречить, горячиться, обязательно скажешь что-то, о чем донесут в МГБ. И тогда непременно попадешь к начальнику МГБ (министерство госбезопасности, потом КГБ) района Гибалкину. А там разговор короткий и запросто можно отправиться на шахты в Караганду, где отбывали длительные сроки местные полицаи. Оттуда они частично вернулись по амнистии после смерти Сталина, но большая часть осталась там работать на шахтах, потому что уровень жизни там и здесь были просто несравнимы. Побежденные жили гораздо лучше победителей. А в сталинское время спецслужбы тщательно присматривались к населению. И не без последствий. В начале пятидесятых в селе арестовали несколько совершенно благопристойных граждан. Все они были приезжими. Врач, учительница, какой-то приезжий учитель по фамилии Анциферов. Правда в школе ему работать не пришлось, не пошло у него это, и он недолго работал в колхозе по наряду и очень любил философствовать. И дофилософствовался. Получил срок за антисоветскую агитацию. Кто-то донес. Учительница немецкого языка, очень красивая блондинка, была у немцев переводчицей. Посидела он не долго, попала под амнистию. Врач изобретал вечный двигатель, и вечерами возле чайной, которая была рядом с больницей, рассказывал мужикам про свое изобретение, которое он изготавливал. И видимо в пылу своей творческой общительности тоже что-то сказал такое, что тут же донесли. Посадили врача. Все в селе шептались: «он, оказывается, был шпионом!». 
     Пьяные драки случались не часто и заканчивались быстро. Пострадавший шел, если еще мог, умываться к колодцу, а кто уже не мог передвигаться, лежал на травке под церковными липами. Но по закоулкам на улице, да еще из горлышка и без закуски никогда не пили. И в селе практически не было типичных алкоголиков. Кроме двух человек. Один из них тот самый охотник, учитель математики. Он жил в самом центре, на Базаре, и его частенько видели «отдыхающим» на травке где-нибудь невдалеке от ларька. У него была трагическая причина его алкоголизма. Но был он человек талантливый, математик и философ. Происходил из рода купеческого и совсем не похож на своих односельчан, держался от них на расстоянии. Его жена, Мария Кузьминична, тоже учительница и тоже из купеческой семьи. Рядом с ними жила сестра Марии Кузьминичны, Валентина Кузьминична, женщина статная, красивая, с карими крупными глазами, работала в начальной школе вместе с нашей матерью. Эти женщины тоже жили отдельно от односельчан, ни с ем из жителей не общались и выделялись среди местных женщин своей статью, манерами. Чувствовалось другое сословие. Даже фамилия у Валентины Кузьминичны была царская-Романова. И вообще учителя той поры представляли собой какой-то особенный слой в селе.
        Местную, чайную в будние дни в основном посещали те, кто работал за деньги, а не за трудодни. Наплывы были в день получки. Это разные служащие, работники потребкооперации, механизаторы из МТС. Колхозники все больше обходились самогонкой. За самогонку грозила тюрьма, за изготовление, хранение и продажу самогона можно было получить срок до 6–7 лет с конфискацией имущества. Но все равно без самогона не обходились. Всегда знали, у кого можно купить самогон и какого качества. Гнали только из свеклы и был он отвратительного запаха, всегда мутный с синим оттенком.
        В прихожей- кухне справа от входа в углу был прибит настенный шкафчик для продуктов. На стене, на двух стальных штырях лежала длинная доска –полка. Туда складывали большие круглые буханки подового хлеба, которые мать выпекала в русской печи на капустных листьях, на неделю вперед. Под шкафчиком у стены стояла скамейка и на ней два ведра с водой. Колодец был далеко, чуть ли не в километре, поэтому с водой обходились бережно. Зимой ночью вода в ведрах замерзал и утром прежде, чем набрать кружку воды, нужно было проломить корочку льда. Морозы стояли крепкие, а двери были без утепления, поэтому стужа натекала в прихожую быстро. Низ дверей и притолока с утра были покрыты толстым слоем инея и льда. У окна стоял стол, сколоченный из двух широких досок и две скамейки по бокам. Для отца в торце стола стояла табуретка. Молоко хранилось в глиняных кувшинах, ложки только деревянные, разного размера, и обычно края у них выщербленные. У каждого своего ложка. Миски тоже из глины или и из дерева. Это все продавалось в магазине, который на местном языке называли «капирация». В этом магазине продавалось все. Тут были хлеб и соль, сбруя и хамса, папиросы, одежда, обувь. Соль крупная, как град, и хранилась большой кучей на полу склада. Тут было все, что только человеку необходимо. Но вот хлеб колхозникам не продавали, хотя пекли его в сельской пекарне. Он предназначался для служащих и рабочих. Считалось, что колхозники получают зерно и могут его молоть и печь себе свой хлеб. Что они и делали. Мельница была ветряная, за селом, и мельником был одноногий мужчина Сидор по фамилии Цыганков. Он ходил с двумя костылями под мышкой, а пустая штанина брюк была загнута вперед и засунута под ремень. Только частенько такой хлеб был не очень съедобным. Из экономии муки пекли его с добавкой картошки. Но и картошка к весне иссякала и приходилось восполнять ее картошкой, перезимовавшей на полях и огородах. Обычно весной, как только поля очистятся от снега, по полю бродили люди с корзинами и вилами. Они собирали эту самую, пролежавшую всю зиму в земле, почерневшую, промерзшую картошку. Ее перетирали, вымывали крахмал, а отжимки добавляли в тесто. Хлеб получался черным, как сапожный крем. Вкус и запах отвратительные. Но другого не было. В крестьянских семьях, бывало, по многу детей, у некоторых по пять шесть. Жили в скученности и самоограничении, рядом с домашними животными. Невероятной бедой были вши и блохи. Зимой, в холодную пору в дом запускали свинью, которая должна опороситься. А после опороса эта свинья уже с поросятами лежала на соломе в углу хаты. Под кроватями в корзинах сидели гусыни, высиживающие потомство. Бороться с завшивленностью было нечем. Иногда малолетки собирались вместе и от нечего делать начинали соревноваться, у кого в волосах на голове больше живности. На стол клали лист бумаги и частым гребешком чесали голову на эту бумагу. На листе шевелилось целое стадо бледных насекомых. В школе можно было часто видеть, как по рубашке сидящего впереди ученика прыгает блоха. Вместе с вшивостью другой бедой, возникающей по той же причине-антисанитарии, были глисты. В школу периодически приходила медсестра из больницы, и весь класс кормили таблетками от глистов. В глазах все становилось зеленым, вокруг школы в снегу появлялись зеленые проталины до самой земли, а зайти в туалет, который был в полусотне метров от школы, было невозможно- начиналась рвота от увиденного. Но вшивость победили довольно быстро с помощью государственных мер. Появился ДДТ, дуст, и проблема была снята. В селе была еще одна большая проблема-неграмотность старшего населения. Люди не успели поучиться в школе до войны, во время войны было не до учебы, потом семейными и ходить в вечернюю школу им было некогда. И вот тогда в приказном порядке создали десятидворки, т.е. десять неграмотных человек объединялись в одном дворе, и к ним приходил учитель, который и учил их грамоте. Это было обязанностью учителей начальных классов. Людей учили минимально необходимым навыкам- читать, писать. А то бывало, приходишь на почту, а там женщина жалобно просит: «Сынок, распишись за меня». А это какой-то платежный документ.  Расписываешься. Начальная школа была недалеко в бывшей деревянной церкви, а рядом с был огромный котлован с большими каменными глыбами. Это остатки высокой каменной церкви, которая саморазрушилась по каким-то причинам задолго до войны. По дну котлована были разбросаны человеческие черепа и кости. Видимо каким-то образом оголилось кладбище, которое было рядом с церковью или на ее месте. Никто не интересовался этими останками, а подростки использовали черепа, как мишени при стрельбе из рогаток. Между тем, уже гораздо позже, рядом с этой школой-церковью копали траншею для укладки труб. Почва там оказалась мягкая, в основном желты песок, как на кладбище, и вдруг ковш экскаватора поднял из траншеи длинную, толстую женскую косу. Русые волосы были аккуратно заплетены в три ряда, как будто хозяйка только что ее заплела. А после этого извлекли гранитное надгробье с православным крестом. Там старославянскими буквами было написано, что здесь двести лет назад здесь были похоронены люди, почившие вследствие мора. В старинных эпиграфических памятниках (например, на древних крестах или каменных плитах) упоминания «мора» фиксировали исторический год страшного бедствия, когда погибших хоронили безымянно или целыми семьями.  Словом «мор» или «моровая язва» обозначали самые опасные инфекционные болезни (чаще всего чуму или холеру), когда вымирали целые селения и города.
А ведь эпидемия могла вернуться уже из могил. Хотя бактерии чумы погибают от тепла, солнечного света и дезинфицирующих средств, но могут долго сохраняться в природных очагах внутри тел грызунов и их блох.
           На чердаке этой школы жили совы, и по ночам слышалось их жутковатое «угуканье». Вокруг школы росли старые доживающие свой век, липы. Церковь с совами, черепа, черные контуры высоченных лип на фоне ночного неба, наводили страх на подростков, которые собирались на крылечке этой школы и пугали друг друга страшными рассказами про ведьм, прилетающих на эти липы, ночных человечках в белом, говорящих скелетов, поднимающихся из кладбища. Говорили, что их общий знакомый Витька Кубарь , умерший недавно не потому, что его избил киномеханик, а потому, что его ночью встретило что-то похожее на человека во всем белом и у него случился разрыв сердца. В общем, после такого обмена сенсациями идти домой мимо развалин церкви было невероятно жутко.
Вообще-то подростков в Глоднево было огромное количество. Подавляющая часть из них были без отцов. У одних отцы погибли на фронте, у других же, довольно значительной части, отцы сидели в тюрьме за то, что во время войны были полицаями. И вот эта безотцовщина, еще не достигшая работоспособного возраста, не желающая, а часто и не имеющая возможности учиться, сбивалась в уличные «отряды». Табунами кочевали они по селу, залезали в сады, огороды, затевали драки с такими же отрядами с другой улицы. Правда драки эти не были кровавыми, через день вчерашние противники уже запросто общались, вместе купались, объединялись для войны с соседним селом. Те, кто постарше, добывали взрывчатку, толовые шашки и глушили в реке рыбу. Боеприпасов вокруг было много, саперы на своих машинах проезжали через Глоднево чуть ли не каждый день. Где-то нашли мины или снаряды и в селе были слышны раскаты взрываемых боеприпасов. Были и человеческие жертвы-ребятишки подрывались на минах. Возле заготларька, синдиката, были горы сдаваемого металлолома. В этих горах было полно мин, снарядов с выплавленным толом, стволов винтовок, в Ближнем лесу мы бегали смотреть сгоревший танк, зенитку. Рядом с нашим домом лежали штабелями деревянные ящики со снарядами. Скорее всего они были без детонаторов, но сами снаряды там были. Бабушка Евдокия Тарасьевна сама вынимала эти снаряды, а ящики несла домой для хозяйственных нужд.
       В послевоенные годы вся страна была занята залечиванием ран и, видимо, для ребятни у нее пока не было времени. Но потом стали создаваться ФЗУ, ФЗО, где подростков одевали, обували, кормили и обучали рабочим профессиям. Но нужно было четыре класса образования, Четвертый класс был выпускным. Вот тут вся эта братва стала кто доучиваться, а кто просто добывать справки, ведь были- то они уже переростками. И разлетелись пацаны по всей стране. И уже никогда не вернулись к своему дому, тем более что у многих из них этого дома здесь не осталось. Чуть позже появились вербовщики, которые зазывали девушек на строительство в Москву. И уехали наши девушки и девочки, стали лимитчиками, а потом уже и москвичками. Еще позже людей приглашали целыми семьями для работы на Украине, потом в Калининградской области, потом на Амур, Енисей. И потянулись к станции Брасово гужевые колонны, которые увозили глодневцев в далекие, более сытные и благополучные края. Опустели улицы, освободились хижины, начиналась перестройка села, затеянная Хрущевым.
Глоднево и глодневцы

Глодневские ярмарки в селе Глоднево в дореволюционное гремели благодаря проведению масштабных конных и скотских торгов, привлекая купцов из соседних уездов. Глоднево входило в состав вотчины графов Орловых-Давыдовых. Ключевым направлением торгов была продажа крупного рогатого скота и лошадей. Доходы от Глодневской вотчины исчислялись десятками тысяч рублей. На ярмарочных площадях крестьяне сбывали излишки зерна, конопляное масло, мед, а также изделия кустарных промыслов — гончарные изделия, плетеные лапти и домотканые ткани. События сопровождались массовыми народными гуляньями, выступлениями скоморохов и артистов.
Богатство местной вотчины Кушелевых-Безбородко и регулярные торги накладывали отпечаток на уклад жизни. Село делилось на обособленные слободы (Багор, Казаковка, Поморы, Поплевка). Крестьяне строили деревянные рубленые избы. На рубеже XIX–XX веков преобладала южно-русская и среднерусская планировка. Дома ставились преимущественно «лицом» (главным фасадом) на улицу. Крыши большинства изб были соломенными. Лишь к началу XX века зажиточные крестьяне и торговцы начали крыть дома железом или щепой, а также подводить под углы каменные фундаменты. Но Большинство изб покрывалось соломой, пропитанной глиной для защиты от пожаров. Местные богатые лавочники и торговцы перекрывали крыши листовым железом. Из-за суровых зим жилая изба и хозяйственные постройки (хлева, конюшни, навесы для телег) объединялись в замкнутый или покоеобразный двор. Скотина находилась вплотную к дому, что облегчало уход за ней в мороз. Окна долгое время оставались небольшими для сохранения тепла. В XIX веке их начали стеклить, а фасады богатых изб украшали резными деревянными наличниками. Центром крестьянского дома являлась крупная русская печь. Она располагалась у входа и выполняла сразу три функции: отопление, приготовление пищи и спальное место (на печи и полатях). По диагонали от печи обустраивался «красный угол» с иконами и обеденным столом. Вдоль стен крепились неподвижные деревянные лавки. Глодневские крестьяне активно использовали ткани собственного производства. Внутри избы вешались холсты, узорные пестряди и набойки. В зажиточных домах к концу XIX века стали появляться покупные фабричные ткани, зеркала и семейные фотографии на стенах. Поскольку Глоднево являлось важным транзитным и торговым пунктом, местный быт был тесно завязана на товарно-денежные отношения. Основу гардероба составляла домотканая одежда. Мужчины носили холщовые рубахи-косоворотки и порты, женщины — длинные рубахи и поневы (южно-русскую поясную одежду). Зимой носили овчинные тулупы и полушубки. Традиционной обувью оставались плетеные лапти, но благодаря доходам от ярмарок глодневцы чаще соседей могли позволить себе кожаные сапоги. Будничный костюм шили из домашнего холста и сукна (рубахи, порты, сарафаны). На ярмарки глодневцы одевались «щегольски»: мужчины носили фабричные картузы, плисовые жилеты и кожаные сапоги, а женщины — яркие платки, покупные ситцевые юбки и бусы. Рацион состоял из ржаного хлеба, щей, каш (гречневая, пшенная), квашеной капусты, лука и картофеля. Особенностью Глоднева было широкое употребление конопляного масла местного отжима. На праздничные столы обязательно покупались ярмарочные «гостинцы» — баранки, пряники и чай. Из-за развитого животноводства и скотских рынков в Глодневе в пищу регулярно употребляли молочные продукты, однако мясо оставалось преимущественно праздничным блюдом. Помимо традиционного пашенного земледелия, крестьяне активно занимались кустарными промыслами — плетением из лозы и лыка, гончарным делом и мелкой торговлей на местных ярмарках. В будни избы освещались лучиной, но во время проведения ярмарок и праздников зажигались дорогие сальные, а позже — керосиновые лампы. Долгими зимами женщины занимались ткачеством и вышивкой, а мужчины изготавливали телеги, колеса и упряжь для продажи на будущих торгах.