Сорванная маска - 17

Глава семнадцатая

Тайное средство



Утром командир дворцовой стражи двинулся в Лоттен. Рихард пытался осторожно расспросить Артура об Эльзе и Феликсе, надеясь, что Стел что-то знает, но тот то ли не захотел говорить, то ли и правда почти ничего не знал. О Феликсе он ничего не слышал. Рихард, срочно уезжая из Стреттена, успел отправить приятелю с посыльным письмо, что лучше поскорее убраться из столицы, но получил ли Феликс это послание, куда перебрался, где он сейчас – оставалось загадкой.
Эльзу король переселил в загородный дом, где девушка жила под присмотром наемной охраны не из дворцовых стражников. Про это Стел рассказал с явной неохотой, и Рихард решил, что заводить с ним разговор об Эльзе – плохая идея. Единственным человеком из прежнего окружения Даниэля Нортера, о ком Артур знал все, был молодой придворный летописец, ставший сейчас важной персоной при короле.
Верт дождался стражников из Лоттена, убедился, что наемников забрали и трактирщице никто не угрожает, и двинулся дальше к югу. Еще через день он уже был почти у самого южного залива – отсюда можно было перебраться в Солар либо морем, либо в объезд. Времени на дорогу оставалось по-прежнему вполне достаточно, и Рихард, который после похода к Островерхим горам возненавидел море, решил, что лучше потратить два-три дня на объезд залива, чем почти сутки бултыхаться в тесной деревянной посудине, где от тебя ничего не зависит. А потерянные дни он потом наверстает.
Рихард устроился в хорошей гостинице у самого порта, удивив хозяйку просьбой дать комнату окнами не на море, и решил немного пройтись и посмотреть незнакомый прибрежный городок. Было ветрено и, несмотря на южную местность, холодно. Нарядные листья, еще совсем недавно радовавшие взгляд, почти везде облетели, и вокруг были только голые ветки, сквозь которые проглядывало густо-синее, как глаза принцессы Александрины, осеннее небо.
В порту шумели рыбаки и торговцы, сновали туда-сюда вездесущие уличные мальчишки, на другом конце пристани готовилось к отплытию небольшое суденышко. Издалека Рихард увидел, как под осенними лучами сверкнула золотом лошадиная шкура – на корабль по сходням завели коня редкой соловой масти, точь-в-точь как лошадь Артура Стела. Верт даже сделал несколько шагов вперед, чтобы посмотреть поближе, не тот ли это конь, но лошадь уже завели в трюм, и суденышко, не дожидаясь, когда Рихард подойдет, отделилось от причала и заскользило по воде.
С заходом солнца резко похолодало, ветер с моря стал совсем пронизывающим. Верт вернулся в теплую гостиницу. Внизу за широкими столами уже наслаждались ужином и постояльцы, и несколько стражников из небольшого местного гарнизона. Пахло жареным мясом и подогретым вином с пряностями, и Рихард, устроившись в отдалении от остальных, в темном углу, тоже принялся за еду. Письмо, которое он должен был отвезти в Солар, лежало в поясной сумке, и Верт ни на миг не оставлял его без присмотра. Вот и сейчас он, потянувшись за кошельком, заодно ощупью проверил, на месте ли бумаги. Все было в порядке.
То ли вино с пряностями оказалось слишком крепким, то ли он был слишком уставшим и голодным, но Рихард почувствовал, что немного захмелел. Он отставил в сторону бокал с вином и придвинул к себе дымящуюся сковородку, но в этот миг входная дверь хлопнула, в обеденный зал ворвался поток холодного ветра, и на пороге появился еще один стражник. Отличить их было просто – хоть здешняя стража и не носила никакой формы, но у каждого на шапке красовалась пара полосатых фазаньих перьев.
– О, Михель, – радостно замахали вошедшему его приятели. – Присоединяйся!
Но тот лишь покачал головой:
– Сворачивайтесь-ка. Меня за вами послали. Чтоб быстро шли к дому градоначальника.
– Случилось что-то? – удивился один из выпивавших.
– У нас – пока нет. Но в Стреттене беспорядки и мятеж, у градоначальника только что был посыльный. Вдруг и до нас докатится? Так что собираемся.
– В столице беспорядки? – переспросил муж хозяйки, подававший в это время вино.
– Да. В окрестностях начался падеж скота, ну и вот – бунт против нового короля, погромы, драки на улицах. Гонец говорит, пока мятеж подавили, но народ все равно бушует. Так что на всякий случай надо быть начеку. По крайней мере, до следующего воскресенья.
– А что в воскресенье?
– Самозванку казнят, которая себя принцессой Александриной называла. Королевские звездочеты сказали, мол, из-за нее все несчастья – мол, Небесные судьи разгневались, что самозванка на правах принцессы при дворе, вот и наслали бед.
– Так ее же, говорят, и сестра, и мать признали.
– Ну значит, морок навела, – посыльный пожал плечами. – Если ведьма – что ей стоит? Да она в воскресенье и сама наверняка признается, что ведьма. Глядишь, и уляжется все.
– С чего вдруг признается?
– Перед казнью будет прилюдный допрос с палачами. На главной площади. Большое зрелище, чтобы отвлечь чернь и успокоить всех, устроить публичную расправу с источником всех несчастий. Так что принцесса, или кто она там, во всем признается, даже в том, чего не делала, – гонец отхлебнул вина из протянутого бокала. – Хватит рассиживаться, идем к градоначальнику все.
Рихард, вмиг протрезвев, проводил стражников взглядом. Сердце вдруг заколотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. До следующего воскресенья ровно неделя, до Стреттена – пять дней пути, если ехать на одной лошади. Хорошо, у него есть солидный задаток от заказчика. Он может позволить себе загнать серого коня и купить другого, но дальше-то что? На несколько лошадей этого задатка не хватит.
При мысли о полученных деньгах Верт прикусил губу, снова ощупал письмо и вспомнил слова заказчика: «от вашей… как бы сказать… внезапной перемены планов мы себя обезопасили. Одно дело – несчастный случай в пути, а другое – осознанный отказ от обязательств. Мы прекрасно знаем, где южное имение ваших родителей и где – силийский замок вашей сестры». Сердце, чуть успокоившееся, снова заметалось, бессвязные образы пронеслись перед глазами: соларский порт, письмо, мать с отцом, сестра, стреттенская площадь, пытчики, колдовские синие глаза Александрины Лейнер.
Что он может сделать в одиночку?
Голос трактирщика словно выдернул его из омута.
– Еще вина, господин?
– Нет, спасибо. Сколько я должен за ужин?
– Вы разве не останетесь ночевать? – удивился хозяин.
– Нет.
Расплатившись, Рихард направился на конюшню, быстро оседлал явно недовольную этим лошадь и через несколько минут уже летел по той же дороге, по которой приехал сюда пару часов назад.

Из столичной Золотой башни не убегают – это Александрина знала с самого детства. И теперь, когда оказалась в Золотой башне сама, убедилась, что все слухи об этой крепости были вполне правдивы. Никакого золота, конечно, тут не было, а Золотой тюрьму назвали из-за того, что держали в ней самых благородных узников, иногда даже бывших королей.
Высокие каменные стены казались неприступными, забраться или спуститься снаружи было невозможно. Внутри же вилась узкая винтовая лестница, на которой никак не пройти мимо стражи, даже если и удастся вырваться из комнаты.
Сейчас принцесса замерла у окна. Выброситься вниз тоже было невозможно. Александрина подумала об этом, как только узнала, что король приговорил ее не просто к казни, а еще и к долгим пыткам перед всеми горожанами. Но высокое стрельчатое окно было закрыто изящной кованой решеткой. Пояс, чулки и все прочее, чем при желании можно было бы удавиться, у принцессы отобрали, оставив лишь одно простое голубое платье.
Снаружи лязгнул засов, и принцесса задрожала, но тут же взяла себя в руки. Нет. До следующего воскресенья еще неделя, еще рано. Еще не сейчас. Она выпрямилась, вскинула голову и повернулась к выходу как раз в тот самый миг, когда дверь отворилась.
– У вас пять минут, ваше высочество, – произнес из коридора стражник. Обращался он явно не к Александрине.
– Хорошо, – откликнулся женский голос, который девушка сразу узнала.
– Марианна! – выдохнула она.
– Сандра! – принцесса Марианна кинулась к сестре и быстро ее обняла.
Дверь закрылась, снаружи загремели ключи. Несколько мгновений сестры стояли, обнявшись, потом Марианна растерянно отступила в сторону.
– Я… я ничего не могу сделать, – прошептала она, не поднимая взгляда. – Ничего. Я все время под присмотром, меня никуда не пускают без сопровождения, и даже сюда отпустили только на несколько минут, чтобы… чтобы… – она замолчала.
– Чтобы проститься?
– Да, – Марианна чуть отстранилась от сестры и наконец посмотрела ей в глаза.
– Не плачь, что ты, – через силу улыбнулась Плетка.
– Прости меня.
– За что?
– За то, что я правда ничего не могу. Во дворце почти не осталось никого, кого бы я знала, на кого могла бы положиться. Артур Стел никогда не позволил бы так с тобой поступить, но король… – она запнулась, не называя мужа по имени, – король отослал его на другой край страны. И я не знаю, случайно или нарочно. И не знаю, куда ему отправить письмо и с кем передать.
– Не плачь, – повторила Александрина. – Думай о себе и береги моего будущего племянника или племянницу. Король уже знает?
– Нет. Если узнает – вообще запрет меня в четырех стенах, мол, для моего же блага. Никто пока не знает, только ты. И я не… – Марианна смутилась.
– Ну?
– Я не уверена, что хочу быть матерью ребенка короля Даниэля. Пока меня еще хоть куда-то выпускают, пока хоть кто-то из прежних людей остался во дворце, я поговорю с Еленой, а там видно будет.
– Елена? Кто это?
– Ты не знаешь, ты редко бывала тут. Знахарка. Мать же не любила врачей и верила только всяким знахаркам, хотя Елена и правда мастер.
Услышав о врачах, Александрина подумала об Эльзе, но уточнить у сестры напрямую, знает ли та что-то, побоялась.
– Ты слышала что-нибудь о Феликсе? – осторожно спросила она.
– Нет. Он куда-то бесследно исчез.
– А Кристиан?
– В большом почете у короля.
Девушки замолчали. Марианна робко взглянула на сестру:
– Про Эльзу ты не спрашиваешь? Боишься сделать мне больно?
Плетка кивнула вместо ответа.
– Не бойся, мне все равно. У меня нет никаких чувств к королю, я только жалею, что никто не остановил меня перед брачным обрядом и не отговорил. Эльза живет во дворце. В другом крыле. Под охраной. Король сначала поселил ее за городом, но потом захотел, чтобы она всегда была рядом. Насколько я знаю, у нее все есть, но ее никуда не выпускают. Как в золотой клетке. И король у нее чуть ли не каждый день.
– Не осуждай ее. Ты не знаешь, через что она прошла. И она… она не любит его.
– Знаю, что не любит.
Марианна помедлила, не решаясь, но потом все-таки сказала:
– Про Верта ты тоже не спрашиваешь?
– А ты про него что-нибудь знаешь? – тихо ответила ей сестра.
– Нет. Только то, что и ты – что он до своего исчезновения приходил рано утром к королю, и после его никто не видел. Всем тогда было не до Верта, потому что во дворце был переполох из-за командира стражи, которого принесли чуть ли не при смерти.
Дверь комнаты приоткрылась, и в проеме показался тюремщик.
– Пора, ваше высочество, – сказал он Марианне. На Александрину, которая тоже пока еще была принцессой, он не посмел поднять взгляд.
– Еще немного.
– Меня уволят.
– Мы быстро, и никто не узнает. Я вас отблагодарю.
Тюремщик исчез. Александрина снова обняла сестру.
– Тебе пора. Не плачь по мне слишком, не надо.
– Я… мне стыдно, но я ведь тебя в душе уже отпустила. Тогда, год назад, когда все поверили, что тебя убили. Я уже отплакала все. И потом приезжала к чудотворному камню, просила, чтобы мысли о тебе исчезли. А мы ведь совсем мало были вместе, не росли рядом.
– Я всегда знала, что ты рада, когда я приезжаю. Не плачь.
– Мне правда пора. Если король узнает, что я тут задержалась…
– Постой. Ты говорила про Елену, знахарку матери.
– И что?
– Как ты думаешь, те простыни, которыми убили моего отца, готовила она?
– Сандра!
– Я серьезно. Она?
– Да.
– Можешь устроить так, чтобы она ко мне пришла? Я могу сказаться больной, если надо. Вряд ли король захочет, чтобы я померла до запланированной прилюдной казни.
Марианна растерялась:
– Я…
– Считай это последней просьбой.
– Я попробую, но не могу обещать.
– Мне это нужно. Правда, очень нужно.
– Тебе все равно не дадут расстаться с жизнью раньше времени.
– Я и не собираюсь. Иди, а то тебя правда хватятся. Только устрой мне встречу с этой Еленой. Лучше пораньше, как только сможешь.
– Сандра, – Марианна всхлипнула. – Я… я люблю тебя.
– Знаю. И я тебя. Ступай.
Когда Марианна скрылась за дверью, Плетка некоторое время крепилась, кусая губы, а потом все-таки разрыдалась и сама. Ей повезло один раз, когда удалось вырваться от наемных убийц на столичных улицах. Повезло и потом, когда получилось удрать с каторги. Третьего раза не будет, не может все постоянно складываться так удачно. Тусклое осеннее солнце за окном спряталось за тучи, начался дождь, и на наружный откос окна, будто стараясь спрятаться от воды и прибиться к теплу, вдруг порхнула яркая сойка. Цепкие коготки словно впились в каменную кладку, и птица, прижавшись к стене, принялась отряхиваться и чистить клювом свои нарядные перышки.
– От дождя прячешься? – сквозь слезы улыбнулась Плетка, хотя птица через толстое стекло вряд ли могла ее слышать, да и если бы услышала, не поняла бы человеческой речи. – Хорошо тебе. Улетишь, когда захочешь и куда захочешь. И ты вон какая красивая, – с неожиданной завистью прошептала девушка и снова расплакалась. Ее, обычно стойко переносившую все трудности, вдруг захлестнула злая яростная обида на все: на то, что постоянно приходилось за себя бороться, убегать, скрываться, на то, что сестре природа и Небесные судьи дали красоту, а ей – нет, и что никто, кроме Марианны и бабушки, ее никогда не любил, и что она сама, дурочка, придумала себе, что Рихард Верт как-то слишком долго и слишком пристально на нее смотрит – а он наверняка и думать ничего про нее не думал. А что всегда, начиная с ее побега с каторги, приходил на помощь – так это просто потому, что воспитан в старомодной аристократической семье. И она сколько угодно может думать о том, какие сильные у него руки, но на своей талии ей их никогда не почувствовать.
Сойка за окном совсем прижалась к стеклу, Александрина теперь могла разглядеть ее перышки и нарядную голубую полоску. Птица покосилась на девушку, словно тоже хотела ее рассмотреть в ответ.
– Ты улетишь, – тоскливо прошептала принцесса. – Дождь пройдет, обсохнешь и улетишь. А меня скоро казнят. Ни за что, понимаешь? Просто так.
Она пыталась остановиться и больше не плакать, но ничего не получалось – словно все слезы за двадцать два года разом прорвались и хлынули. Александрина отошла от окна, опустилась на кровать, уткнулась лицом в подушку и замерла, всхлипывая, но вскоре вздрогнула от лязга засова на двери. В проеме снова показался тюремщик.
– Ваше высочество…
– Что еще? – приподнялась она, придав зареванному лицу самое высокомерное выражение.
– Мне передали, что вы плохо себя чувствуете.
На миг принцесса растерялась, но тут же спохватилась: значит, Марианна, чтобы ей позволили прислать знахарку, соврала, что сестре нужна помощь врача.
– А вы что, сами не видите? – холодно спросила Плетка, понимая, что в эту минуту она, полулежащая в постели, с распухшим от слез лицом, и в самом деле легко сойдет за больную.
Тюремщик обернулся к кому-то:
– Проходите.
– Оставьте нас, – сказала ему Александрина, когда в комнату вошла незнакомая женщина лет шестидесяти.
– Ваше высочество, мне не велено оставлять вас с кем-то наедине.
– Я не могу при мужчине рассказывать о своем недомогании. Уйдите.
– Ваше высочество…
– Вы хотите, чтобы я перед смертью прокляла вас на площади? Перед всем городом?
Стражник переменился в лице: всем было известно, что предсмертное проклятие даже страшнее родительского.
– Ваше высочество, но мне приказано…
– Как хотите, – принцесса пожала плечами и отвернулась, но ее синие глаза сверкнули так, что тюремщик не просто вышел, а выскочил из комнаты.
Дверь закрылась. Женщина молча стояла у стены.
– Вы Елена? – осторожно спросила девушка.
– Да, ваше высочество. Вы не похожи на больную.
– Я и не больна.
Знахарка поймала взгляд принцессы, строго кивнула в ответ и тихо сказала:
– Догадываюсь, о чем вы будете просить. Но нет. Оборвать путь у вас не получится. Я не дам вам таких средств. И предсмертным проклятием меня не испугаете. На мне уже этих предсмертных проклятий…
– Оборвать путь, – усмехнулась девушка. – Как вы изящно выразились. Нет. Я не об этом хотела просить.
– О чем же? – знахарка искренне удивилась.
– Король уже велел развесить указ на всех городских перекрестках и во всех кабаках, так что это не тайна, и вы, наверное, знаете. Меня ведь не просто казнят, а сначала будут допрашивать. На площади, перед толпой, с пытчиками. Дробить кости, снимать кожу лоскутами.
Елена молча слушала принцессу, не отвечая и не перебивая.
– Я боюсь, – призналась Александрина. – И боли боюсь, конечно. Очень. Но больше всего – того, что я буду верещать, как свинья. Перед всем Стреттеном. Если уж мне суждено быть казненной, то я хочу, чтобы меня запомнили стойкой, а не визжащей.
Знахарка по-прежнему молчала.
– Я слышала, что есть снадобья, успокаивающие любую боль, но отнимающие разум. Может быть, это только легенды – я не врач, я просто слышала, – принцесса заглянула в темные глаза Елены. – Если бы вы могли мне дать такое средство… если такие правда есть… разум мне все равно больше не понадобится, – она горько усмехнулась.
Елена не отвечала, и это напугало Александрину. На ресницах девушки снова засверкали слезы.
– Такого нет? – тихо спросила она. – Не бывает?
– Такие средства есть, ваше высочество.
– И вы можете мне его приготовить? – принцесса жалобно, даже заискивающе посмотрела на знахарку. – У меня совсем нет денег, ни единого иста, но на мне кольцо и серьги с сапфирами, и еще цепочка моей бабушки, она с жемчугом.
– Сначала я должна рассказать. Я знаю состав подобного средства и смогу его приготовить. Оно не затронет ваш разум, он не помутится, вы останетесь собой и при этом совершенно не будете чувствовать боль. Два часа – точно, а может, и больше. Обычно публичные пытки не длятся и получаса – жертва не выдерживает. Если вы будете стойко все переносить, то и пытка продлится дольше, но двух часов все равно более чем достаточно. Никто не продержится и часа: даже и без боли любой умрет от потери крови, когда сдирают кожу. Боли вы не почувствуете. И при этом рассудок будет с вами. Но…
– Что но?
– Через пару часов или чуть позже ваше тело словно сломается. Руки и ноги не будут слушаться, легкие откажутся дышать, сердце перестанет гнать кровь, и вы…
– И я умру. Но меня все равно же казнят.
– Да, я видела указ. Но, ваше высочество, вы же наверняка читали в романах, как приговоренные уже прощаются с жизнью, и тут вдруг король велит их помиловать?
– Читала, конечно.
– Может быть, его величество хочет вас просто сломать, напугать. Все-таки королевская кровь… Если вы примете это средство – вы избавитесь от мучений, но будете обречены с самой первой минуты. Одна крошечная горошина – и возврата нет, противоядия нет, даже сразу же вызванная рвота уже не поможет.
– Я поняла. Вы сказали, что сможете его приготовить?
– Да, ваше высочество.
– Когда?
– Через три дня.
Александрина вынула из ушей длинные серьги с сапфирами, стянула с пальца кольцо, потом потянулась к цепочке, но знахарка ее остановила:
– Это цепочка старой королевы Сивов? Я не возьму.
– Но…
– Она любила вас. Я не возьму эту цепочку, серег и кольца более чем достаточно. Через три дня все будет готово. И я найду способ передать вам.
– Когда я должна буду принять это снадобье?
– Как только за вами придут. Тогда к началу истязаний вы уже не будете ощущать никакой боли.
– Спасибо.
Знахарка постучала в дверь, и через несколько мгновений в комнате вновь показался тюремщик. Когда он увел Елену, Плетка еще долго пыталась прислушаться к шагам в коридоре, но снаружи не доносилось ни единого звука. Она обернулась к окну, но сойки за стеклом уже не было.