Коридор

Пролог
Коридор - предстоит пройти, 
Он то мрачный, то тихий, как забытая нота. 
И как не свернуть с пути - 
дом встанет безликий, без единого счёта. 

Стоит себе в сторонке - 
двери и стены перекошены, 
словно годы легли на плёнку, 
и даже половицы оглохли. 
Этот дом относится к истории, 
как и к Серебряному веку, 
когда здесь, в этой мрачной норе, 
жил тот, кто писал до рассвета - 
и шедевры бросал в прореку, 
в чёрную воду, где тонут строки. 
Но дом помнит: здесь творили, 
и коридор стал путём вселенной, 
где каждый шаг - или вздох, или выстрел, 
или лист, что не дописан в сроки.


Глава 1
Здесь нет света, тепла, 
и только сумрачная тишина - 
она стоит, как старая скала, 
и в ней не слышно даже звонка. 
Встало молчание, как хранимая стена, 
глухое, как известь на кирпиче. 
Высокие потолки отныне темны, 
и по карнизам тени будто ищут, где присесть. 
Пространства сверху льются потоки - 
не вода, а густой, тягучий воздух, 
и от каменной стены отходят звуки, 
как будто кто-то шепчет: «Не торопись». 
Герман часто стоял здесь по утрам, 
прислушиваясь к этой немоте, 
и казалось ему, что стены - это рамки, 
в которых заперто его же «я» в тесноте.


Глава 2
Безликость вершины - 
она стоит молчком, 
и нет укоризны, 
и не бьёт ключом 
ни вдохновенье, ни отчаянье. 
Ранним утром не горит свет - 
только серый фильтр сквозь гардины 
пропускает тусклый рассвет. 
И каким-то веком, как древним свитком, 
встанет рассвет над этим крылом - 
не яркий, не светлый, а зыбкий, 
словно ткань, что соткана из снов. 
Герман в такие часы садился за стол, 
но вместо строк видел только тени, 
и рука замирала, а голос молчал, 
и коридор напоминал ему о потерянном времени.


Глава 3
Герман рылся в письменном столе -
ящики выдвинуты, бумаги в беспорядке, 
он судорожно что-то искал, 
и пальцы дрожали, как струны на арфе. 
- Софья, - позвал он экономку, - ты не видела мой начатый роман? 
Та, появившись в проёме, пожала плечами: 
- Нет, сударь! Вы с ним носились по коридору, 
как будто вас укусил змей, 
и что-то шептали, размахивая листами. 
Герман нахмурился: - Точно помню, я убрал его в стол. 
Ничего не понимаю, куда он делся - 
ведь я вчера перечитывал главу о мороке, 
и она лежала на самом верху, под книгой Блока. 
И он снова отправился в коридор - 
теперь уже с тревогой, с неясной тоской. 
Он прошёл до конца, где висело зеркало в трещинах, 
и вдруг в самом тёмном углу, у старого баула, 
увидел что-то белое, разбросанное по полу. 
Он присел, чтобы поднять, - и в этот миг 
ощутил резкий, странный звук, 
похожий на треск или хруст, 
и сердце пропустило удар. 
Он вскинул голову, огляделся, 
провёл взглядом по тяжёлым гардинам, 
и там, на складке, в сером полусвете, 
увидел хомяка - рыжеватого, пухлого, 
который сидел и грыз уголок тетради. 
Это был Пастернак - любимец Сюзанны.


Глава 4
Герман обронил содержимое из рук - 
какие-то счета, старые квитанции, 
и в тот же миг в дверь раздался стук - 
такой громкий, настойчивый, резкий, 
будто это был не просто звонок, 
а мотив судьбы, из симфонии Бетховена -
пятая, первые аккорды, рок стучится. 
Пастернак, словно поняв что-то, 
спрыгнул с гардины прямо на плечо Герману, 
и тот, отвлечённый этим натиском, 
пошёл открывать дверь, почти не понимая, 
что делает. На пороге стоял курьер, 
весь в каплях дождя, и протянул конверт. 
- Вам из издательства, - сказал он и исчез. 
Герман разорвал бумагу - там был договор 
на печать его старой книги, которую он забыл. 
Но он не обрадовался, а лишь пробормотал: 
- Не сейчас, не сейчас… - и захлопнул дверь. 
Пастернак сидел на плече и дышал в ухо, 
и Герману казалось, что это не зверёк, 
а некий дух, который наблюдает, судит, 
и он скинул его резким движением руки.


Глава 5
Хомяка Пастернака часто выпускали из клетки - 
этого требовала Сюзанна. 
Конечно, Герман был не столь доволен, 
и где-то даже огорчён - 
ему мешали шорохи, возня, шелест, 
но он не мог перечить дочери, 
её светлым капризам и звонкому смеху. 
Дочь играла в коридоре часами - 
там был её особый мир, где пол становился морем, 
а стены - скалами. 
Она бегала за Пастернаком, прыгала, 
падала на колени, звала его, 
и сколько было визга, восторга и счастья! 
Герман иногда выглядывал из комнаты 
и смотрел на них с тёплой грустью: 
его девочка ещё не знает, что такое черновики, 
что такое пропащий день и горечь от невысказанных слов. 
Она просто любила - этого рыжего зверька, 
смешные щёчки, влажный нос, 
и он, Герман, завидовал этой простоте, 
потому что сам уже не умел так радоваться.


Глава 6
Шорох раздавался по всему коридору - 
Пастернак шелестел страницами, 
которые валялись на полу после вчерашней правки. 
Герман не обращал внимания, пока не услышал 
нечто необычное - как будто зверёк 
нашел себе новую забаву. 
И вдруг Пастернак обнаружил дыру 
в плинтусе, под старым шкафом, - 
туда он и нырнул, как в нору. 
И тогда, как показалось Герману, 
раздвинулись коридорные стены, 
разлетелись страницы романа, 
наложились на него тени, 
словно ждали какого-то обмана. 
Он бросился к дыре, но она была пуста, 
а по полу разлетелись клочки бумаги - 
он поднял один, прочитал: «…и коридор…» 
Больше ничего. Он почувствовал головокружение, 
прислонился к стене, закрыл глаза. 
Ему показалось, что кто-то смеётся внутри 
- то ли хомяк, то ли его собственная усталость.


Глава 7
Герман что-то писал - уже несколько дней, 
он даже зубы оскалил от напряжения, 
черновик набросал в лихорадке, 
а затем, недовольный, страницы сжигал. 
Он сжигал их в камине, глядя на огонь, 
и каждый раз думал, что это последний раз, 
что он бросит писать, уйдёт в тишину. 
Но в этот миг, когда пепел оседал на решётке, 
Пастернак выбежал из-под дивана - 
очумелый, взъерошенный, странный, 
и в его щеке, раздутой, как мешок, 
что-то белело - он что-то держал. 
Это был один лист бумажный - 
Герман узнал его по уголку: 
это был последний лист его романа, 
тот самый, где герой, наконец, находил свет. 
Хомяк прыгнул на кресло и начал жевать, 
и Герман закричал: - Отдай! - но было поздно. 
Лист исчез, превратился в кашицу, 
а по коридору, как по реке, поплыли обрывки. 
И только кусочки из слов - 
«путь», «свет», «дом», «тень» - 
теперь лежали на полу, как кошмар на затылке, 
и Герман схватился за голову.


Глава 8
Перед Германом встал хомяк - 
он расширился, стал огромен, как сфинкс, 
и в его глазах горел желтый огонь. 
Пожиратель Пастернак - он выхватил 
оставшиеся рукописи со стола, 
сжал их в кулак (у него были кулаки!) 
и начал грызть, чавкать, пережёвывать. 
Герман был ошарашен - всё поплыло, 
комната закружилась, стены наклонились, 
и ему казалось, что хомяк душит его, 
как критик, как редактор, как совесть, - 
за горло, за горло, не давая вздохнуть. 
Он пытался закричать, но из горла шёл только хрип, 
и тогда он рванулся к двери, 
в коридор, где, как ему чудилось, было спасение. 
Хомяк не двинулся, он лишь ухмыльнулся, 
и в этой ухмылке Герману почудилась знакомая усмешка - 
он сам себя так усмехался, когда писал злые эпиграммы.


Глава 9
Герман успел выбежать в коридор 
и дверь в комнату запер на ключ. 
Но из-за двери доносился грохот - 
Пастернак чинил погром, переворачивал мебель, 
грыз ножки стола, и было слышно, 
как падают книги, как звенит стекло. 
А за окном раздавался гром - 
начиналась гроза, и это совпадение 
казалось Герману зловещим знаком. 
Он прислонился к стене и закрыл глаза, 
пытаясь успокоить дыхание. 
Внутри он понимал: такого не может быть, 
хомяк - он маленький, он не может опрокинуть стол. 
Но в его сознании зверь превратился в чудовище, 
рогатое, клыкастое, ненасытное. 
И вдруг - детские ладошки заколотили в дверь: 
- Папа, открой! - это была Сюзанна. 
- Папа, что случилось? Ты испугался? 
Хомяк насторожился - его уши дёрнулись, 
и в тот же миг он обмяк, уменьшился, 
стал прежним рыжим комочком. 
Герман открыл дверь, и Сюзанна вошла, 
подхватила зверька на руки, 
погладила: - Тише, Пастернак, ты напугал папу. 
И Герман, глядя на её спокойное лицо, 
вдруг понял, что всё это было в его голове.

Глава 10
Герман зажёг свечи в коридоре - 
длинные, восковые, отбрасывающие тени. 
Он смотрел на плинтус - уже не было той дыры, 
лишь старая трещина, забитая пылью. 
Дверь ему Сюзанна открыла, 
протянула ключ от клетки: 
- Папа, посади его, он устал. 
Она дала хомяку морковь, 
и тот принялся грызть её с аппетитом, 
совершенно мирно, как и положено грызуну. 
Герман закрыл клетку, щёлкнул замком, 
и вдруг почувствовал невероятную лёгкость. 
Он взглянул на дочь, и та улыбнулась ему, 
как будто ничего не случилось. 
- Папа, ты выглядишь бледным, - сказала она. 
- Пойдём, я налью тебе чаю. 
И они пошли на кухню, оставив коридор 
в полумраке свечей, которые тихо догорали.


Глава 11
В входную дверь постучали - 
на этот раз не громко, а деликатно. 
На пороге стояла соседка с пакетом: 
- Вам книга, вам передали из типографии. 
Герман взял, распечатал - и замер: 
это была его новая книга, «Коридор», 
изданная, твёрдая обложка, свежий запах краски. 
И это событие мгновенно обрело фурор - 
в его голове, во всяком случае. 
Он сел на подоконник, провёл пальцем по корешку, 
и снова задумался - о странности творчества, 
о том, как рождаются тексты из воздуха. 
И тут он вспомнил опрокинутый стол 
и эти погрызшие ножки - 
он подошёл к комнате, заглянул: 
стол стоял ровно, ни одной царапины. 
Он перевёл дух. 
Но он помнил, что были не дописаны строки, 
и та рукопись, которую он искал в начале, - 
он её не нашёл, она пропала. 
А теперь - эта книга, готовая, напечатанная. 
И тогда он вспомнил, что несколько месяцев назад 
он уже отослал один вариант в издательство. 
Тот самый, который считал черновиком. 
И теперь он держал в руках готовый плод, 
а те страницы, что грыз хомяк, были всего лишь лишними, 
ненужными, набросками, которые он сам выбросил. 
Он открыл книгу на первой странице 
и прочитал: «Коридор - предстоит пройти…» - 
те же слова, что и в его прологе. 
Он улыбнулся. 
И тут дверь приоткрылась, показалось личико Сюзанны: 
- Папа, хомяк хочет тебе что-то передать, - 
и она протянула ему простую бумажку, 
словно какую-то ромашку - 
маленький клочок, на котором было написано 
карандашом: «С днём рождения, папа!» 
- Боже, это же не рукопись была, - прошептал Герман, 
- это была открытка от Сюзанны, которую он утащил. 
А где же тогда новая рукопись - пропала? 
Но он уже знал ответ: она никогда не пропадала. 
Она была в нём самом, в этом коридоре, 
в этих стенах, в этих свечах, в этой девочке. 
И он закрыл книгу, обнял дочь и сказал: 
- Спасибо, мой маленький хомяк.


Эпилог
Коридор снова стал тихим - 
без дыр, без монстров, без теней. 
Только скрип половиц под ногами, 
только запах воска и бумаги. 
Герман поставил книгу на полку, 
рядом с клеткой, где спал Пастернак, 
свернувшись калачиком, с морковкой в лапах. 
И в этой тишине он понял главное: 
иногда то, что мы принимаем за чудовище, 
- всего лишь наш собственный страх, 
а то, что мы ищем с таким отчаяньем, 
уже давно существует - в каждом дне, 
в каждом слове, сказанном дочери, 
в каждом шаге по этому старому, мудрому коридору, 
который, как ни странно, ведёт не в никуда, 
а к себе самому - уставшему, но живому. 
И когда за окном занялся новый день, 
Герман взял чистый лист и написал: 
«Роман окончен. Начинается жизнь».