Кофейня. Глава 6

Шорох кулис, фальшивые аплодисменты и въевшийся в поры дешевый грим преследовали его до самого тупика. Артур ворвался в кофейню так, словно за ним гналась толпа разгневанных критиков. Он резко сорвал с плеч длинное, чересчур приметное горчичное пальто, швырнул его на свободный стул и экспрессивным, отрепетированным жестом откинул со лба отросшие волосы. На его лице всё еще сияла глянцевая, безупречная улыбка человека из телевизора, но глаза оставались стеклянными и абсолютно мертвыми. Он с глухим стуком опустил на стол скомканный лист формата А4 со сценарием очередного рекламного ролика.
Черная тень скользнула по бархату соседнего кресла. Кот не стал выжидать на своей подушке, а сразу запрыгнул на подлокотник рядом с Артуром, безупречно расправил шелковый галстук-бабочку и замер в позе строгого театрального цензора, слегка наклонив голову. Мужчина заметил его, криво усмехнулся и почесал Кота за ухом. Жест был слишком широким, картинным, рассчитанным на публику, которой здесь не было. Кот лишь недовольно прикрыл желтые глаза, запуская ментальные радары сквозь этот плотный слой актерского притворства.
«Покупайте наши пылесосы, они сосут с умом!» – боже, какую дешевую, унизительную чушь мне приходится нести на камеру, чтобы просто заплатить за аренду бетонной коробки на окраине, – горько и едко зазвучало в мыслях Артура. – Мне тридцать пять лет. В театре я в третьем составе, роли без слов в духе «кушать подано» или «шум за сценой». По выходным приходится надевать удушающий поролоновый костюм плюшевого зайца на днях рождения избалованных детей мажоров. А ведь на курсе меня звали вторым Смоктуновским, прочили великое будущее. Я же чувствую Гамлета, каждой клеткой кожи чувствую Ричарда Третьего! Но режиссеры смотрят сквозь меня, им нужен типаж. «У вас, Артур, лицо слишком обычное, нет стержня, нет внутренней правды». Завтра финальный кастинг в серьезный исторический сериал. Сам Товстоногов-младший, гений и тиран, будет отбирать артистов. Если снова пролечу, то всё. Точка. Уйду из профессии, буду вести свадьбы и корпоративы. Сдохну как артист...
Артур резко опустил голову, пряча лицо в ладонях, и его идеальная дежурная улыбка мгновенно сползла, обнажив серую, пугающую усталость человека, который заигрался.
– Дружище, – громко, натренированным театральным баритоном бросил он в сторону стойки, даже не оборачиваясь. – Принеси мне чего-нибудь поострее. Чтобы горло продрало перед завтрашним фиаско.
За барной стойкой тихо зашумела вода. Кот, уже перебравшийся на медную поверхность, нервно подергивал хвостом, улавливая липкий шум чужих масок.
– Он полностью потерял себя, – проворчал Кот, и его голос звучал на редкость брезгливо. – Этот шут так привык примерять чужие копеечные роли, и теперь когда он выходит на сцену, мастера видят не его, а мешанину из ростовой куклы и продавца бытовой техники. Из него прет фальшь, потому что он панически боится показать свою настоящую боль.
– Острый кофе, как он просил? Капучино с перцем? – тихо спросил Бариста, настраивая температуру.
– Ни в коем случае, – Кот недовольно фыркнул. – Кофе даст ему порцию адреналина, и завтра на сцене он просто начнет сильнее кривляться и заламывать руки. Ему нужно очищение. Завари Марокканский пряный чай. Бадьян, гвоздика, свежая мята и четыре капли настойки Одинокого Волка из дальних запасов. Этот сбор напрочь сжигает шутовство и заставляет вспомнить свою первозданную, дикую суть. А к чаю подай Ягодный тарт, но густо приправь его пыльцой Абсолютной Правды.
– Пыльца Правды? – Бариста на секунду нахмурился. – Она же заставляет вытаскивать наружу всё, что на уме, без прикрас. Это может быть слишком болезненно для его эго.
– Без этой боли он никогда не сыграет настоящую драму, – Кот жестко прищурился. – Пусть его фальшивый лоск сгорит прямо сейчас. Завтра он должен выйти к режиссеру ментально голым, без защитных ужимок. Готовь чай, а уличную мизансцену я беру на себя.
Тяжелый стеклянный чайник, внутри которого плавали палочки цейлонской корицы, звездочки бадьяна и темные бутоны гвоздики, опустился на столик Артура вместе с темным, сочащимся вишневым соком тартом.
– Марокканский пряный. Особый рецепт для тех, кто запутался в чужих текстах, – спокойно произнес Бариста.
Актер удивленно приподнял бровь очередным эффектным, заученным перед зеркалом жестом и налил янтарный настой в чашку. Обжигающий, резкий аромат специй мгновенно ударил в нос. Он сделал первый глоток. Мята ледяной волной охладила горло, а гвоздика и Одинокий Волк ворвались в кровь, сдирая с его мыслей всю наносную шелуху. Вслед за чаем он отломил кусочек тарта. Кислый, вяжущий вкус дикой вишни, смешанный с пыльцой Правды, заставил его замереть на месте.
В его голове словно с треском выключили все софиты.
Артур посмотрел на помятый сценарий рекламы пылесосов на столе. И вдруг почувствовал такое дикое, физическое отвращение к собственной трусости, что скомкал бумагу и точным движением швырнул её прямо в пламя камина. Магия Правды лишила его выбора. Он больше не мог врать самому себе.
«Кого ты пытаешься обмануть, Артур? – безжалостно спросил его собственный, настоящий внутренний голос. – Ты ведь боишься играть Шекспира. Боишься показать им свою настоящую нищету, свое одиночество, свою нескладную, израненную душу. Поэтому ты прячешься за шуточками, громким голосом и пижонским шарфом. Тебе так проще. Ты боишься быть отвергнутым как человек, поэтому подставляешь под удары критиков чужие роли».
Это была изнурительная, скрупулезная битва с самим собой. Артур сидел в кресле больше двух часов, бледный, плотно сжав зубы, а на его лбу выступали крупные капли пота. Магия чая слой за слоем счищала с него актерские штампы, накопленные за годы неудач. Руки судорожно сжимали подлокотники, ногти впивались в ткань. Он выстраивал свой внутренний стержень заново. Формировал его не из красивых чужих реплик, а из собственного горького опыта потерь.
Когда он наконец поднялся и вышел из кофейни, его походка изменилась. Исчезла легкая, шутовская вихлявость плеч. Он шел тяжело, твердо, глядя прямо перед собой.
Кот уже сидел на козырьке телефонной будки на углу проспекта. Его черная шерсть покрылась тонким слоем инея. Когда Артур проходил мимо, Кот аккуратно толкнул лапой обледеневшую ветку тополя. Тяжелый, мокрый ком ноябрьского снега упал точно на шикарный, пижонский горчичный шарф актера, сбив его на грязный асфальт. Шарф был безнадежно испорчен грязной жижей.
Артур остановился. Еще вчера он бы запричитал, начал картинно сокрушаться и разыгрывать трагедию перед прохожими. Теперь он просто посмотрел на грязную тряпку под ногами, спокойно поднял воротник старого пальто, оставив шею открытой навстречу ледяному ветру, и пошел дальше. Этот упавший шарф лишил его последней, фальшивой детали «актерского фасада».
На следующее утро в репетиционном зале киностудии было душно. Товстоногов-младший, уставший от сотен одинаковых, слащавых мальчиков с идеальными улыбками, лениво крутил в пальцах сигарету.
– Ну, удивляйте, Артур, – устало вздохнул режиссер. – Сцена гибели героя. Поехали.
Артур вышел на середину кадра. На нем не было пижонских вещей, лицо было бледным, с темной щетиной, а глаза холодными, глубокими и пустыми. Он не стал кричать, не стал театрально заламывать руки и падать на колени, как его учили в академии. Он просто вспомнил ту оглушительную, честную пустоту, которую почувствовал вчера у камина, когда сгорели все его маски.
Он произнес финальный монолог шепотом. Но в этом шепоте было столько настоящей, несыгранной человеческой боли, столько злого, упрямого мужского достоинства, что в зале воцарилась гробовая тишина. Оператор замер, забыв перевести фокус камеры.
Режиссер медленно опустил сигарету, посмотрел на Артура долгим, пронизывающим взглядом и тихо, весомо сказал:
– Стоп. Снято. Обычное лицо, говоришь? Да у тебя в глазах бездна, парень. Где ты её прятал? Утвержден. Иди в юридический, оформляй главный контракт.
Когда Артур вышел на крыльцо студии, его телефон зазуммерил от сообщения от агента, но он лишь мельком взглянул на экран. О том, что его первая большая роль началась с испорченного Котом шарфа и марокканского пряного чая, он так никогда и не узнал. Он просто наконец-то нашел под масками самого себя.
Метель за окном кофейни набирала силу, заметая следы ушедшего дня. Бариста молча подбросил в камин пару березовых поленьев, и огонь отозвался веселым, живым треском, наполняя зал теплом. На барной стойке не было привычного шуршания чашек. Только чистая медь отражала багровые языки пламени.
Кот сидел на самом краю каминной полки, задумчиво глядя на огонь, в котором вчера сгорел сценарий дешевой рекламы. Его усы едва заметно подергивались.
– Твоя ветка тополя сработала идеально, – тихо произнес Бариста, прислонившись к косяку двери. – Артур разговаривал с агентом прямо с крыльца студии. Его утвердили. Лицо у него было такое, словно он наконец-то проснулся после долгой спячки.
– Актеры, это самый паршивый материал для режиссуры, – отозвался тихий, усталый голос Кота. Он лениво потянулся, но даже не посмотрел в сторону напарника. – В них столько наносного шума, что приходится буквально выжигать сознание специями, чтобы добраться до сути. Моя бабочка до сих пор пахнет этой его вишневой правдой. Налей мне простого молока. Без твоих алхимических добавок и лососевого масла. Сегодня мне хочется почувствовать самый обычный, земной вкус тишины.
Бариста понимающе улыбнулся. Он налил в глиняную плошку простого белого молока и молча поставил её на ковер у камина. Кот плавно спустился вниз, устроился у огня и принялся тихо лакать, а над крышей углового дома метель продолжала выстраивать свои собственные, никому не понятные зимние маршруты.