Бесстихийница Глава 3. Бесстихийница

«Род кровный и Род духовный — не всегда одно и то же. Иногда тот, кто должен быть защитой по праву крови, оставляет тебя. И тогда включается иная сила — сила тех, кто берёт за тебя ответственность и становится твоим истинным оберегом».
— Ксения Меньшикова



Глава 3. Бесстихийница



Я положила телефон на прикроватную тумбочку и поуютнее закуталась в одеяло.

Кот мирно сопел у меня под мышкой. Мы оба скучали по Алексу. Он впервые уехал из дома надолго.

«Наверное, поэтому я сегодня так остро ностальгирую», — подумала я и продолжила погружаться в воспоминания.

На следующий день после возвращения из Питера мне захотелось пройтись по заснеженному центру Красноярска, словно повторяя прогулку по Невскому в новогоднюю ночь. Это было второго января. Около восьми вечера я оказалась на проспекте Мира. Он сверкал иллюминацией, а праздничные инсталляции у каждого заведения создавали атмосферу зимней сказки. Я всматривалась в архитектуру зданий, ища совпадения с питерскими улицами. Так я добрела до музея Сурикова, свернула направо и дошла до кофейни.

Smith встретил меня мягким светом, обилием зеленых растений и легким налетом колониального стиля, дарившего ощущение летнего отпуска. На потолке неторопливо вращались широкие деревянные лопасти вентиляторов, разгоняя застоявшееся время.

За столиками сидели редкие парочки, пахло кофе и корицей. Я устроилась возле окна. Официант подал горячее какао. Я пила его маленькими глотками и рассматривала питерские фото в телефоне.

«Интересно, а как там Пашка? Наверное, весело проводит время в «Грелке» и носится на сноуборде», — подумала я. Он всё больше занимал моё внимание. Не хотелось признавать, но, кажется, я начала влюбляться, ревнуя к его свободной холостяцкой жизни.

Подошедший официант отвлек меня:

— Девушка, мы скоро закрываемся. Вы не против, если я вас рассчитаю?

— Я не против.

— У вас есть наша карта?

— Да, вот.

В девять вечера я вынырнула на улицу и, подставляя лицо под хлопья мокрого снега, побрела на набережную. Она была абсолютно пуста. Ни одного случайного прохожего. Над незамерзающим Енисеем поднимался густой белый туман, окончательно стирая границы реальности.

В темноте показался шпиль Речного вокзала, застрявший в низких серых облаках. Возведенное в 1952 году здание в этой январской мгле казалось огромным бледным призраком, заброшенным посреди Сибири круизным лайнером. Монументальный сталинский ампир, пустые террасы, где сейчас гулял только ветер. Под гитарные переборы Poets of the Fall, зазвучавшие в наушниках, вокзал выглядел декорацией к ненаписанному роману.

В 1958 году деревянный макет этого шедевра возили в Брюссель на Всемирную выставку, где утонченные европейцы присудили ему серебряную медаль. Красивый, триумфальный фасад. Но под ним всегда скрывалась темная изнанка — вокзал строили заключенные Норильлага. И в этом он напоминал Питер, откуда я только что прилетела: та же безупречная красота, возведенная на костях.

Над Культурно-историческим центром внезапно загорелись огромные буквы: С В О Б О Д А. Они излучали холодный белый свет и едва слышно, натянуто потрескивали — точь-в-точь как старые люминесцентные лампы в пустых школьных коридорах. Картина выглядела чистым сюрреализмом. Эта неоновая надпись, парящая над туманной сибирской рекой, словно насмехалась над моей попыткой сбежать от мыслей о Пашке.

Мне стало зябко и захотелось спрятаться от этих мистических сумерек. Я снова посмотрела на шпиль и нырнула в теплое воспоминание о том, как совсем недавно мы с подругой ходили на открытие ресторана «Садко».

За массивными дверями нас встретил совершенно другой мир — приглушенный гул голосов, звон бокалов и запах дорогой кухни. Весь этот богемный шик напоминал подводное царство из одноимённой сказки.

— Слушай, Аня, атмосфера ресторана словно срисована из моей детской книжки! Она лежала в большой стопке на нижней полке в шкафу со стеклянными дверцами. — сказала я, разглядывая полумрак зала.

— Да, есть здесь что-то из сказки, — согласилась она, пригубив свой напиток.

— Я тебе рассказывала, как я вообще научилась читать? — спросила я, улыбнувшись нахлынувшим мыслям.

— Нет, расскажи сейчас, — попросила Аня.

— Окей! Представь: мне шесть, лето, жара, и я иду за руку с папой по улице. Мы проходим мимо местного рынка, и на массивных воротах я вдруг нараспев, вслух читаю слово: «Б-а-з-а-р».

— Что это ты сказала? — удивился тогда папа, остановившись.

— На воротах написано «базар»! — парировала я с безграничной детской гордостью.

— Да ты просто и так знала, что это базар, — добродушно усмехнулся он. — А давай-ка вот тут прочитай.

И он указал пальцем на вывеску гастронома чуть дальше по улице. Я прочитала и её. Так, буква за буквой, мы дошли до дома. Папа с порога увлеченно рассказал обо всем маме, но она ни в какую не поверила.

Потому что еще накануне вечером мы с ней изучали азбуку и остановились всего лишь на букве «В». Мама тогда пришла после работы очень уставшая, единственное, чего ей хотелось — это наконец-то уснуть. Я забралась к ней под теплое одеяло прямо с этой азбукой и принялась упрашивать со мной позаниматься. Она оживилась, обняла меня и стала показывать пальцем на картинки, а я отвечала и с её помощью делала вывод, какая перед нами буква.

— Что это? — спросила мама, ткнув пальцем в странный серый предмет на рисунке.

— Я не знаю, — пожала я плечами, разглядывая непонятную фигуру.

— Ну подумай. Что здесь нарисовано?

— Я не знаю, — совсем робко ответила я.

— Это ведро! Всё, иди в постель.

— Не похоже, — ответила я и ушла в свою комнату.

Мама подала мне книгу «Садко», они с папой сели на диван, а я забралась на стул. Пока я читала, они молча, с умилением слушали. Для них так и осталось загадкой, почему вдруг ребенок неожиданно зачитал — четко и без запинок.

Думаю, занятия в детском саду и моя наблюдательность просто дали свои плоды. Где-то в семейном альбоме даже есть черно-белый снимок с того дня: я сижу с огромным бантом и увлеченно перелистываю эти страницы. Его сделал папа — в молодости он серьезно увлекался съемкой. У него был хороший фотоаппарат и целый чемоданчик, заменявший портативную лабораторию. В спальне завешивали окна, в ванночках разводили реактивы и включали лампу с красным светом.

Самым волшебным было смотреть, как проявляется изображение. А потом его доставали щипцами и цепляли прищепкой сушиться на веревку.

Я медленно шла по набережной. В полумраке проступил силуэт «Святителя Николая». Его трубу окутал туман, и во всем этом было что-то мистическое. Позади остались шпиль Речного вокзала, неоновые буквы «Свобода» и пустой причал.

Сам пароход, вмерзший в свое бетонное основание под покровом тумана, казался призраком из другого времени. Собранный в Тюмени по заказу миллионера Сибирякова, он долгое время оставался самым быстрым судном Енисея и настоящей гордостью реки.

Корабль-парадокс. На этих самых досках в 1891 году стоял цесаревич Николай, будущий последний император, а всего через шесть лет в каюте третьего класса сидел молодой Ленин, которого судно везло в ссылку. Два полюса Революции, расколовшей страну, когда-то дышали здесь одним воздухом.

А потом, в шестидесятых, его выбросили гнить под Енисейском, превратив в баржу для мазута. Он должен был исчезнуть, но его спас упрямый местный токарь Лев Арутюнов. Он поднял архивы, доказал историческую ценность судна, преодолел чиновничью бюрократию и вернул его к жизни в семидесятом. Сейчас этот гигант застыл здесь навечно как музей, тихий памятник ушедшим эпохам.

До автобусной остановки оставалось пять минут пути. Я подумала: «А ведь скоро мой день рождения. Интересно, какая будет погода и что сейчас крутят в „Киномаксе“?»

Я точно знала из старых городских хроник, что пятого января 1975 года в Красноярске валил мягкий, пушистый снег, укрывая сонные улицы. Это было обычное зимнее воскресенье. В кинотеатрах были раскуплены все билеты — там шли последние сеансы комедии «Автомобиль, скрипка и собака Клякса», крутили сказку «Варвара-краса, длинная коса». На первых полосах газеты «Красноярский рабочий» крупным шрифтом значились рапорты о выполнении планов пятилетки, а страна трубила о запуске космического корабля «Союз-17». Мир казался огромным и устремленным в будущее.

В этот день на окраине Красноярского края появилась на свет я. Семимесячная, но здоровенькая. Моей кудрявой голубоглазой маме было всего восемнадцать лет.

В окно палаты негромко постучали. Мама приподнялась с кровати и увидела своего парня Генку. Она взяла в руки хрупкий сверток и с улыбкой поднесла к стеклу.

Он посмотрел на меня, затем на маму и выдавил из себя:

— Галь, я завтра уезжаю в Енисейск.

— А я?

— А ты как хочешь. Врач сказал, ребенок доношенный. Значит, по срокам не мой.

Он развернулся и ушел. В одно мгновение моя мама из самой счастливой девчонки превратилась в самую несчастную женщину в мире.

Но на этом удары не закончились. Когда муж бабушки узнал о случившемся, он поставил ультиматум:

— Гальку забирай, а ребёнка оставь в роддоме. Она нам не нужна.

— Через мой труп! — ответила ему бабушка.

Много лет спустя я буду называть этого человека с огромной теплотой и любовью — «дедушка». А бабуля станет оберегать меня всю свою жизнь.

Их звали Татьяна и Владимир. Дети войны, они разделили на двоих всю тяжесть того времени. Судьба удивительным образом отметила их: они появились на свет в один и тот же год, в один месяц, с разницей всего в пять дней. Бабушка родилась четырнадцатого, а дедушка — девятнадцатого августа.

К моменту их встречи оба уже познали горькое вдовство, и у каждого за плечами осталось по трое детей. Их жизни переплелись, когда обоим исполнился сорок один год. Две семьи соединились под одной крышей.

Бабушка всегда очень трепетно относилась к их общему празднику. Она просила всех нас приезжать в гости именно девятнадцатого августа, чтобы мы поздравляли их вместе. И огромная семья съезжалась со всех сторон, часто даже не сговариваясь.

Накрывали большой стол, стоявший у окна. Сквозь красивые занавески виднелись кусты малины, высаженной рядами. Пока взрослые хлопотали по кухне, вся детвора разбредалась по палисаднику в поисках спелых ягод. А потом бабушка поила нас парным молоком. Она ловко и быстро напекала огромную стопку блинов, лепила пельмешки, а щи и пюре с тефтелями уже томились в духовке, ожидая гостей. На столе появлялась домашняя сметана, мёд и разные соленья. Этой же компанией в июле ездили на покос, а в сентябре копали картошку.


С самого детства я стремилась попасть к ним на торжество с подарками. Помню, как маленькой девчонкой бегала к соседке и упрашивала её срезать в палисаднике букет живых цветов для моей бабушки.

А через год из армии вернулся мамин одноклассник. Он был старше мамы почти на два года и оставался тайно влюблен в неё еще с тех пор, как они сидели за одной партой. Полгода парень упорно приезжал к ней на своем зеленом «Восходе» при полном параде: в выходном костюме и туфлях. До самых морозов они разговаривали через калитку, пока дед не сжалился и не пригласил его в дом.

Я сидела на полу просторной кухни, колупала известь на побеленной печке и пробовала её на вкус. Открылась входная дверь, и он появился в клубах пара от морозного воздуха.

— Папа! — сказала я чётко и поползла к нему навстречу.

Когда мне исполнилось полтора года, они поженились. Так я обрела отца и стала Холодухиной Ольгой Викторовной.

Какое-то время мы все вместе жили у родителей папы, где меня искренне любили.
Моя родня стала больше в три раза. Здесь были свои традиции. Мне запомнились пикники в лесу у ручья и поездки с ночёвкой на рыбалку, застольные беседы за большим столом после покоса и сбора урожая.

Дом стоял у самого леса. Летом мы собирали много душистой земляники. У бабушки Вали во дворе была большая печь с высокой трубой, на которой она готовила в летнее время. До сих пор помню её горячие пышки с холодным молоком на рассвете. Представьте: низко над землей висит туман, он буквально путается в ветках деревьев, и медленно поднимается солнечный диск. В этом было что-то сказочное.

Постепенно, год за годом, тот конфликт мамы с дедушкой сгладился, а старые обиды уступили место семейному теплу. Вскоре мама с отцом получили ордер на двухкомнатную квартиру от завода, где они оба работали. Удивительно, но я фрагментами помню наш переезд.

Мой папа в молодости был очень красивым: жгучие черные волосы, выразительные карие глаза, густые брови и живой взгляд. Его внешность и харизма потом еще долго оставались поводом для маминой ревности. Про него говорили: «золотые руки». Он умел делать всё — от художественных фотографий до сантехники.

К Новому году он всегда ставил в зале большую елку, а мама её наряжала. Мой день рождения превращался в настоящее волшебство: я просыпалась, бежала в комнату босиком, а там, в утренней тишине, гирлянда на ветках уже мигала цветными огнями.

Мама потрясающе готовила и обязательно пекла к празднику какой-нибудь фирменный торт. И вся эта огромная родня гостила у нас в мой день рождения. Дети веселились за одним столом, взрослые — за другим. Было много подарков и внимания.

Когда мне исполнилось шесть лет, я случайно узнала главную семейную тайну.

— У Ольги отец неродной! — выкрикнула соседская девчонка Катька, когда мы гуляли компанией во дворе.

— Ты что врёшь? — оборвала я её.

— Твоя мамка вчера с моей на кухне разговаривала и плакала. Я всё слышала.

— Ну рассказывай, что ты там слышала!

И из Катьки полилась моя история в самых ярких красках.

— Оля, не слушай её! Она просто злится, что мы с ней не играем, вот и сочиняет. Хочешь, мы ей морду набьём? — заступилась за меня Света.

— Нет, не надо. Если надо будет, я сама её отлуплю!

И я побежала домой. Нашла в ящике со старыми бумагами своё свидетельство о рождении и сверила даты. На бланке стоял фиолетовый штампик «повторное».

— Мама, а почему у меня на свидетельстве есть такой штампик, а у сестрёнки нет?

— Просто твои документы потеряли во время переезда, вот и пришлось делать новые.

— А, ну ладно.

Я сделала вид, что поверила. Положила метрику обратно и побежала на улицу гулять.

За бытовой рутиной взрослые часто не замечают, как взрослеют их дети. Читать я научилась рано, уже знала цифры до ста и смогла без труда сопоставить все факты. Ни мама, ни Катька врать совершенно не умели — их всегда выдавали глаза.

Первый класс я закончила на одни пятерки, и на последнем звонке мне выпала честь звенеть в колокольчик, сидя на плече у рослого выпускника. А потом мы с соседкой Светкой стояли перед школой и смотрели на солнце через бутылочное стеклышко.

— А давай посчитаем, в каком году мы школу закончим! И в каком году нам будет по двадцать лет! — предложила я.

— Давай! — согласилась она.

— Ой, в девяносто пятом, в двадцать лет, я буду такой старой, — вздохнула я. Потом бросила стекло на обочину и побежала домой.

Историю о моем рождении мама сама решилась рассказать мне гораздо позже, перед моим выпускным в восьмом классе. Только для меня это уже давно не было тайной. Просто все эти годы я молчала, чтобы не тревожить родителей.

— А почему ты у меня никогда об этом не спрашивала? — удивилась тогда мама, когда всё открылось.

— Потому что у меня есть папа. Я его люблю, и другой мне не нужен.

Про таких, как я, говорят — бесстихийница. Я родилась по древнему календарю в тот самый уникальный период года, когда все земные стихии спят. Время абсолютного покоя природы, когда ни земля, ни вода, ни огонь, ни ветер не дают человеку своей явной силы.

И в этот момент безмолвия мир в лице самых близких мужчин, которые должны были стать нашей с мамой опорой, просто отверг меня. Они жестко и равнодушно заявили: «Мы тебя не любим. Тебя здесь не ждали. Ты нам не нужна».

Но именно там, где мир закрыл передо мной двери, я научилась всего добиваться сама. Если стихии спят, значит, ты сама становишься своей главной силой.

Погруженная в эту ностальгию, я вошла в последний автобус, битком набитый запоздавшими пассажирами. Домой вернулась ближе к одиннадцати вечера. Когда я открыла дверь, Тёма, как всегда, сидел у порога. Пока я раздевалась он крутился у моих ног. Проголодался и выпрашивал вкусняшки. Засыпали мы снова вместе.

Утром меня разбудил звук сообщения на телефоне. Написал Пашка. Он только вернулся из поездки в горы и жаловался на спину. Договорились встретиться в студии пятого.

Это был мой самый необычный день рождения. Я так сильно хотела, чтобы у него не болела спина, что сделала ещё один шаг в незримое.