Герасим

(Диалог как драма идей в мысли и на словах)

Беседа первая. Память и сознание
        Герасим. Мое почтение, учитель.
        Фома. Здравствуй, Герасим. Можешь звать меня просто: Фома. Чем короче, тем проще. И мне легче слушать тебя. Возьми того же Аристотеля, которого звали то "Философ", то "Учитель". Как ты думаешь, что ему нравилось больше: быть философом или учителем?
        Герасим. Быть философом.
        Фома. Вот и мне нравится больше. Но философ уже есть. Поэтому зови меня так, как назвали. Хорошо?
        Герасим. Вам лучше быть Фома, чем учителем. Но мне легче называть вас "Учителем", потому что я хочу научиться у вас думать.
        Фома. Как хочешь. Скажу только, я не могу тебя научить думать, ибо ты уже думаешь сам. Но ты можешь научиться у меня мыслить. Это зависит лишь от тебя. Можно учиться даже у того, кто не учит или учит плохо, замечая, что так не учат. Как же учат? Думай.
        Герасим. Понял. Но я не понял, чем думать отличается от мыслить.
        Фома. Подумай, почему я сказал "подумай", а не "помысли".
        Герасим. Потому что так принято говорить русским людям. Слово " мыслить" какое-то не русское. Так в народе не говорят.
        Фома. Герасим, ты националист?
        Герасим. Зачем вы так, учитель.
        Фома. Ты обиделся? В твоём народе говорят: "На обиженных воду возят". Почему, кстати, воду, а, например, не дрова?
        Герасим. Ничего я не обиделся. Я патриот.
        Фома. Слово то не русское.
        Герасим, Ну, и что. Зато правильное.
        Фома. Проехали. Так почему вода, а не дрова.
        Герасим. То есть?
        Фома. Будь внимательным. Вспомни поговорку.
        Герасим. Ах, да... Наверное, потому что следует не обижаться, лить воду, а говорить дело.
        Фома. Вот так значит?! Хорошо.
        Герасим. Учитель, я никак не могу понять, чем память отличается от мысли.
        Фома. Странный вопрос. Сам то как думаешь?
        Герасим. Как я думаю, я записал. Можно прочитаю?
        Фома. Нужно. Зачем тогда написал?
        Герасим. Чтобы не забыть.
        Фома. Ты сам уже ответил. То, что подумали, мы часто и скоро забываем. За этим мы придумали письмо.
        Герасим. Я об этом и написал. Читаю: "Память и мышление. Остаются ли в памяти сами мысли или только их следы? Память имеет форму, вид записи. На каком носителе записывается то, что человек помнит? На материи, веществе мозга? Если это так, то память с точки зрения материалиста-натуралиста имеет место в мозгу.
        Чем, в таком случаю, по мнению учёного материалиста, является мысль? Уже не веществом, но физическим полем, электромагнитной волной определённой частоты, импульсов, энергией, действующей в определённом направлении.
        То есть, мысль есть не просто движущая причина, но и целевая причина работы, энергии сознания. Само сознание является целеполагающей функцией, направленным на предмет действием человека в качестве мыслящего социально тела".
        Фома. Ты это сам подумал?
        Герасим. Гм... Нет, это вы говорили на лекции.
        Фома. Да? Хоть убей, не помню. Ну, ладно. Ты понял, что записал?
        Герасим. Не совсем. Слишком много научных слов.
        Фома. Ты только на это обратил внимание?
        Герасим. На это, во-первых.
        Фома. А ещё?
        Герасим. Гм... Во-вторых, как сказать... Ну, это самое.
        Фома. Само собой?
        Герасим. Да, да! Само собой не получается.
        Фома. Вот, значит, как. И не получится, если сам не подумаешь, не задуматься над тем, что прочитал.
        Герасим. Что вы имели ввиду, когда это говорили?
        Фома. Не помню, если я это говорил. Но я подумал, когда слушал тебя, что есть одна точка зрения.
        Герасим. Да, есть точка зрения материалиста, который все понимает, как материальное. Поэтому является материалистом.
        Фома. И что из этого?
        Герасим. Из этого следует, что мысли, которые идеалисты не считают материальными, напротив, являются материальными, как и память. Все материально. Всеобщее - это материя. Она есть бытие. То, что есть, есть материя.
        Фома. Ты не сказал ещё, что материя есть объективная реальность.
        Герасим. Так и есть. Так написано в учебнике.
        Фома. То, что написано в учебнике, есть?
        Герасим. Есть.
        Фома. Следовательно, учебник есть реальность?
        Герасим. Ммм... Но он же есть.
        Фома. Не все, что есть, есть то, что мы выделяем словом "есть". Учебник есть, но "есть" не есть учебник
        Герасим. Ага, понял. Они называются разными именами.
        Фома. Зачем?
        Герасим. Чтобы не перепутать.
        Фома. Почему можно перепутать?
        Герасим. Потому что так принято.
        Фома. Это следствие какой причины?
        Герасим. Они разные не только на словах.
        Фома. Правильно. Как они соотносятся друг с другом. Кстати, чем является одно и другое?
        Герасим. Реальность и учебник?
        Фома. Какой умный, догадался.
        Герасим. Я глупый, тупой.
        Фома. Я такого не говорил. Не зависай.
        Герасим. Хорошо. В реальности есть не только учебник. Реальность есть всеобщее, а учебник есть отдельное.
        Фома. Да, реальность,- это бытие, то, что есть, поскольку оно есть, а учебник сущее, существующее, как вещь, по которой учатся.
        Значит, ты считаешь, что бытие материальное?
        Герасим. Да, я так считаю.
        Фома. И мысли тоже есть?
        Герасим. И мысли тоже.
        Фома. Почему ты не сказал "есть"?
        Герасим. Потому что и так понятно.
        Фома. Запомни. Идеалисты этого не понимают?
        Герасим. Они считают, что мысли идеальные.
        Фома. Почему?
        Герасим. Потому, что заняты мышлением.
        Фома. А материалисты чем заняты?
        Герасим. Материей.
        Фома. Какой материей?
        Герасим. Материальной.
        Фома. Есть ли материя не материальная?
        Герасим. Буквально, нет. Ага, значит идеалисты не буквально понимают материю.
        Фома. Как же?
        Герасим. В переносном смысле.
        Фома. Выходит, есть не только буквально, но и символическое употребление слов, имён.
        Герасим. Выходит.
        Фома. Следовательно, есть не только материальное, но и идеальное.
        Герасим. Есть. Но материальное никто не придумал. Оно есть естественным образом. Идеальное же придумали. Оно искусственно.
        Фома. По-твоему, Герасим идеалисты придумали идеальное?
        Герасим. Материалисты - это честные люди. Они говорят то, что есть. А идеалист - выдумали, они одно выдают за другое, обманывают народ.
        Фома. Следовательно, между философами идёт классовая борьба?
        Герасим. Да, материалисты за народ, за правду, а идеалисты, они за буржуев, за эксплуататоров. Они обманывают народ, чтобы его легче грабить.
        Фома. Идеалисты могут заблуждаться.
        Герасим. В таких простых вещах? Нет. Они же философы, умные Но есть правдивые, честные философы, а есть лживые, хитрые. Идеалисты хитрят, они хотят, чтобы народ был глупым, верил им, хотят оставить их в дураках, потому что служат богатым, а не бедным.
        Фома. Ты думаешь, что умные и хитрые одинаковы?
        Герасим. Между ними есть такие же отношения, как между реальностью и учебником, о чем вы уже говорили.
        Фома. Выходит, так, что хитрые люди - умные, но не всякий умный человек пользуется хитростью во вред глупым людям.
        Герасим. Совершенно верно.
        Фома. Не лучше ли сказать, что умные люди живут по уму, а хитрые по недостатку ума только пользуются умом, чтобы жить, по глупости глупых, за их счёт?
        Герасим. Да, так, наверное, лучше сказать.
        Фома. Не только сказать, но и подумать. И здесь к месту сказать, не "наверное", принимая это на веру, а "логично", действуя разумно, размышляя. Так?
        Герасим. Так.
        Фома. Почему ты отказываешь идеалистам в том, что они могут заблуждаться? Так легче, обвиняя их во вранье, которое обусловлено, мотивировано корыстью, расправиться с ними в споре?
        Герасим. Видимо.
        Фома. Но где тогда твоя принципиальность, воля держаться правды? Спор, полемика имеет подводные камни. Один из них корысть, желание победить в споре. В таком случае истина не является его целью. Перед нами не стоит цель поспорить для того, чтобы доказать другому, что ты умнее? Умный человек будет заниматься таким делом?
        Герасим. Нет. Им будет заниматься хитрый человек.
        Фома. Умный человек будет искать истину и уклониться от лжи. Ложь - плохой, дурной советчик и помощник. Лживый, хитрый человек лжёт, хитрит, чтобы оставить в дураках не себя, а другого вместо себя. Хитрый человек не дурак. Он не хочет быть дураком. Но не дурак, не глупец ещё не умный человек. Сравни. Так тот человек, который не делает зла, ещё не делает добра. Здесь действует та же самая логика. Хитрый человек уже не глупый, но ещё не умный. Ему не хватает ума. Поэтому он компенсирует недостаток его хитростью, не желая самому быть в дураках. Он думает, что лучший способ не быть таковым, воспользоваться глупостью другого, опередить того. Иначе сам окажешься в дураках. Видишь, в чем скрывается его недостаток ума?
        Герасим. В чем?
        Фома. В незнании самого себя и в заблуждении на счёт другого. Ум у людей, как правило, носит коллективный, социальный характер. Отказывая другому в нем, ты отказываешься от него и поэтому заблуждаешься на свой счет.
        Герасим. Значит, нет личного ума?
        Фома. Есть. Но он есть, он появляется периодически у те, кто готов признаться в собственной глупости для того, чтобы выбраться из неё. Таких не много. Теперь их единицы.
        Герасим. Почему теперь единицы?
        Фома. Потому что люди устали развивать свой собственный ум и решили пользоваться его симуляцией. Так легче жить. Пускай машина работает, трудится. Идёшь они схитрили.
        Герасим. Но как выбраться из глупости?
        Фома. Это ещё та задачка. Решение её обычно не под силу одному человеку. Здесь трудно всем, даже умным, тем, кто готов думать вместе. Зачем тогда думать? Лучше, думают глупые, хитрые и умные, придумать умным машину ума. Мы в этом поможем умным тем, что будем пользоваться ей, думают глупые, по своему усмотрению, думают хитрые.
        Между тем, следует не просто думать, наблюдать и делать выводы из следствий, но и мыслить. Только мысля, можно выбраться из ямы глупости. Одного ума мало. Не в том смысле, что нужен ещё ум по числу, но по понятию в свете идеи. Такой ум способен производить, быть производительным, а не только накопительным, складывать в одно то, что есть. Он творит то, чего еще нет, но будет благодаря ему.
       Люди думают своими мозгами, но пользуются общим умом, который сформировали мыслители, дали ему форму. Люди же наполнили его содержанием своей совместной, коллективной жизни. Так сформировался практический, здравый, трезвый ум. Теоретический же ум разработали учёные в качестве своего метода, следуя которому, идя разумным, мерным, умеренным путем, они исследовали то, что получили в жизни и технически использовали, создав искусственную среду из средств, машин промышленности.

Беседа вторая. Взаимопонимание
        Фома. Как мысли?
        Герасим. Я так и не понял, чем дума отличается от мысли. Хотя думал допозна. Скажите, учитель, или намекните.
        Фома. Не называй меня "учитель". Я учитель на уроке. Сейчас мы беседуем с тобой на равных. Это не блажь, но необходимо для взаимного понимания. Думают, ломают голову, когда нет понимания. Мыслят, когда оно уже есть в стадии или на этапе становления. Есть направление к цели, смысл. Но нет ещё истины в готовом виде. Она где-то рядом.
        Дума предположительна, мысль положительна, пусть даже ты нечто отрицаешь. Дума есть гипотеза, мысль - тезис, утверждение или отрицание. Мысль содержится в понятии, в его движении к истине. Дума относится к области гадания в качестве догадки. Мысль есть отгадка.
        Понятно размышляю?
        Герасим. Теперь понятно. Как просто. Но мне самому так мыслить сложно, просто невозможно.
        Фома. Это хорошо, что ты понял, как размышляет другой. Но этого мало, чтобы самому мыслить. Будет в самый раз только при условии, что ты сам найдёшь мысль. Она, как природа, любит таиться. Только дух, бог бывает откровенным. Но его надо уметь слушать и слышать. Да, видишь, я невольно, не произвольно нашёл удачное сравнение отличие мысли от думы.
        Главное, осознать находку. Следом пойдёт уже, как по маслу, если есть техника умения. Слушать - это думать, слышать - это мыслить. Так понимать следует не буквально, но вроде того, как слушать, слушаться, прислушиваться является условием слышать, так дума, задумка является условием мысли. Причём не следует думать, что задумка есть сама идея. Она есть только нащупывание идеи, подготовка к её усвоению, признанию через осознание в мысли.
        Многие из мыслящих, коих немного (парадокс), мыслят из интуиции, когда на них находит вдохновение, они в духе, умеют взять, что предлагают. Этим они похожи на поэтов, деятелей искусства, которые бредут во тьме и случайно натыкаются на свет. В этом им подобны ученые, делающие открытия и предлагающие свои догадки (гипотезы) на загадки природы.
        Поэты капризные люди, существа оголенных, обостренных чувств. Но поэтический каприз находит на каприз, случай природы, происходит совпадение, соответствие, гармония, является истина момента, подбирается нужная рифма, как лыко, в строку. Со временем у пробники, испытателя появляется сноровка, навык не просто подбирать мелочь, а выбирать "крупную, важную рыбу". Человек становится рифмоплетом, версификатором, работником, ремесленником по цеху поэзии. У него появляется техника стихосложения, своя манера писать стихи. Конечно, он может позаимствовать её у природных поэтов, поэтов от бога, если они возьмут на себя труд научить слагать стихи. Но здесь ты являешься лишь подражателем, мимом и проходишь мимо. Техника сложения стиха, необходима, но недостаточна для того, чтобы быть поэтом. Требуется, помимо техники или выведения, вдохновения или наведения и желания, ещё воображение, как умение дать волю чувству языка, его игра, фантазия в строку, вовремя и к месту.
        Что соединяет выведение, дедукцию или технику, логистику с наведением, индуцированием, перебором вариантов или методом проб и ошибок, тыка? Старик Кант говорит: продуктивная способность воображения. Он прав, при условии наличия желания и нюха на гармонию, интуиции.
        Только в деле мысли мы, мыслящие существа, имеем дело не с чувством, а с интеллектом. Это интеллектуальная интуиция или любовь к богу, к истине. Она даёт смысл, ведущий к истине. Здесь не просто берёшь, что есть, но даёшь то, чего еще нет, однако с тобой уже есть.
       Воображением тут становится само мышление. В разумной области мысль есть фантазия, образ, принимающий форму (идею) не слова, в понятия. Поэтому мышление в чистом виде не есть вычисление или рассуждение. Оно есть медитация как видение ума, созерцание сущности созерцаемого, предмета, лица или процесса.
        Мышление можно и то не целиком, но по частям, конвертировать в вычисление или рассуждение для изложения, или описания и объяснения понимания. В этой конвертации можно упустить важное, - самого себя в качестве связи, пучка восприятий, звеньев цепи рассуждения или исчисления того, кто умом вяжет лыком, языком, говорит в строчку по мысли.

Беседа третья. Чувства и мысли
        Герасим. Учитель, помогите мне разобраться с моими чувствами.
        Фома. Дело молодое. Стерпится-слюбится.
        Герасим. Да, я не об этом. Я так, вообще.
        Фома. Ну, если, вообще, то ладно. Скажи поконкретнее.
        Герасим. Как мне научиться контролировать свои чувства.
         Фома. Нет ничего проще для того, кто умеет мыслить, знает себя. Узнай себя и будешь мирно, разумно жить. Чувства выводят человека из равновесия, приводят к крайностям, к экстремальным значениям функционирования организма. Выводят его из равновесного состояния. Выход из него желателен только тогда, когда твои тело и душа не могут больше жить так, как ты жил прежде. В таком случае тебе следует либо, так сказать, "придержать коней", ограничить амплитуда движений или сократить потребление, чтобы сберечь себя, либо перейти на новый, более высокий уровень развития жизни, её интенсива, приведёт в соответствие с ним экстенсив.
        Герасим. Но как же быть с чувством меры? Как я понимаю, у чувств есть свой механизм уравновешивания.
       Фома. Что значит "свой"? Ты имеешь в виду инстинкт или разум?
        Герасим. Я думаю, что у разбитого человека развиты и чувства, и они сами, само собой, естественным образом успокаиваются.
        Фома. Я придерживаюсь той точки зрения, что у человека по мере познания самого себя появляется способность контролировать чувства с помощью разума. Не то, чтобы есть чувство разума, с которым человек рождается, но при многократном использовании разума одни люди, которые ближе к разуму, раньше, другие люди, которые дальше от него, позже, начинают понимать, что управиться с чувствами можно только с помощью ещё большего чувства, которое их победит.
        Это как с богом, - либо его нет нигде и никогда, либо он есть везде и всегда. Такой двусмысленный ответ напрашивается на вопрос человека, который не видя и не слыша бога, о том, есть ли он или его нет. Так и с чувством разума. Либо разума нет, как чувства, ибо он сверхчувственный. Либо он есть наивысший чувство. Наивысший потому, что чувства имеют конечный характер, а выше конечного только бесконечное. Следовательно, разум это бесконечное чувство, которому нет конца и края. Вот такое чувство Спиноза и называет интеллектуальной или сверхчувственной любовью, чувством.
       Герасим. Но как тогда почувствовать сверхчувственное чувство?
        Фома. Вот здесь Спиноза, не я, предлагает в качестве разрешения внутреннего противоречия в понимании разума в качестве чувства представление его, разума, в хитром виде. Речь идёт о хитрости разума. Чтобы контролировать, управлять чувствами разуму необходимо, по причине глупости чувств, страстей, обмануть их, представившись своим, тоже чувством. Они будут слушаться своего, самого чувствительного, культурного из них. Дикость и варварство ретируются перед цивилизаций, которая превосходит их более высоким уровнем порядка, организации.
        Средним термином в союзе, связи противоположно направленных чувства и разума является воля. Эта воля есть власть разума над чувствами. Низкие тогда начинают подчиняться высшему, когда он делает вид, что он свой, такой же хороший, как и они, только лучший в качестве примера, образца умения управиться, справиться с собой. Вот почему им следует подчиниться, следовать ему. В этом смысле чувства подражательны.
        Почему они должны ему подражать? Потому что у него это лучше всех получается, слушаться самого себя. Они тоже хотят слушать себя. Но это плохо у них получается, так как они ветрены, непостоянны, слушают, увлекаются то одним, то другим.
        Почему они должны ему подражать? Потому что у него это лучше всех получается, слушаться самого себя. Они тоже хотят слушать себя. Но это плохо у них получается, так как они ветрены, непостоянны, слушают, увлекаются то одним, то другим.
        Так появляется у человека чувство любви к мысли, которое перебивает все другие чувства, предлагая им выступать от них всех сообща, примиряя их друг с другом. Таким образом разум, как чувство, является представителем, репрезентантом чувства всех, всеобщий чувством. Это чувство разума или философское чувство.
        Герасим. Можно назвать его здравым смыслом.
        Фома. Да, таким смыслом он выступает перед чувствами в качестве чувства, чтобы они узнали в нем самих себя. Так он заботится о них. Узнав себя, они подчинятся ему как общему чувству, ибо он лучше всех представляет, демонстрирует их общий признак, сущность, качество чувствительности.
        Однако следует помнить разуму, кто он такой в себе и для себя, а не такой, каким кажется другим. Вот эту двусмысленность собственного положения он обязан помнить, чтобы быть самим собой, разумом, а не чувством. Поэтому разум в данном контексте является не однообразным, простым, здравым смыслом, но смыслом двойным, с двойным дном, шпионским, притворительным, двойственным, двузначным, двусмысленным.
        Герасим. Но это не честно.
        Фома. Не то слово. Уместнее сказать так: разум, прошедший испытание на прочность, надёжность (в прочности, основательности, крепости находится надежда), - доверяй, но проверяй, - становится гибким, умелым, находящим выход из любого положения. Так сказать, "все средства хороши для достижения цели" в том смысле, что они соответствуют ему, как цели, его природе в качестве пути, метода.
       Герасим. Но как же так?
        Фома. Разум все делает единым, согласным с собой. Он заставляет всех ужиться друг с другом, выступая в качестве искомой уживчивости. Этим он всех утешает. Разум сродни вере в утешении, примирении с миром. Но в отличие от веры он ясно даёт понять понятливым, разумным, как это делает.
        Добро разумно, ибо, что разумно, то и есть добро. То, что неразумно, отлично от разума или нейтрально относительно него, не является добром, а противоположное ему есть зло.
        Герасим. Позволю себе не согласиться с вами, учитель.
        Фома. Фома.
        Герасим. Хорошо, Фома.
        Фома. Это твоё право, как и моё право согласиться с собой.
        Герасим. И все же.
       
Беседа четвертая. Мысли и слова
        Герасим. Учитель Фома, как мне научиться красиво выражаться?
        Фома. Зачем тебе выражаться красиво? Для мыслителя достаточно ясно говорить, чтобы понятно мыслить.
        Герасим. Я мечтаю стать писателем.
        Фома. Ну, так обратись к писателю. Я занимаюсь мыслями, а не словами.
        Герасим. Я хочу и умно думать, и хорошо писать. Я чувствую, что у меня получится писать интеллектуальную беллетристику. Душа лежит к ней.
        Фома. Ну, если лежит душа, то ладно, - помогу, чем могу, например, добрым советом. Только учти, для того, чтобы давать советы, много ума не надо. Надо иметь авторитет.
        Герасим. Вы у меня в авторитете.
        Фома. Вот этого добра мне даром не надо. Ты посмотри только: я и "в авторитете". Ещё назови меня "мыслителем в законе".
        Герасим. Вот опять сказал лишнего.
        Фома. Думай прежде, чем говори, или думай, пока не договорил. Вот я уже предложил тебе две стратегии успешного письма. Планируй то, что следует писать, либо думай на ходу, по ходу рассказа. Второе для меня предпочтительно, так как первый вариант предполагает механическое письмо: ты уже все придумал, есть содержание, к которому надо подобрать форму, слова, как средство достижения цели, - сочинения текста.
        Есть ещё автоматическое письмо. Это когда ты пишешь бездумно, под диктовку, находясь под посторонним внушением. Но это не твой случай, вариант.
     Учёные в таком случае говорят, что есть три варианта развития, творения событий. Первый вариант: уже есть план, причина, закон действия явления.
        Второй вариант: причина (мысль, замысел) появляется вместе со следствием, вырабатывается по мере, в порядке высказывания.
        Третий вариант: все происходит наоборот, слово опережает мысль, становясь причиной, а мысль следствием. Это случай ретроактивной мысли. Закон устанавливается ни до, ни вовремя, а после явления. Грубо говоря, это сродни тому, как "после драки махать руками".  Но так чаще всего и бывает с человеком.
        Как правило, человек думает, но не додумывает до конца. Приходится на ходу, в твоём случае, когда пишешь, думать, сводя концы с концами после того, как записал, редактируя текст, исправляя допущенных ошибки и вставлять упущенное.
        Выходит сочетание, сочинение всех трех вариантов в текстопорождении, с акцентом, с индексом, со знаком ударения, на одном из них.
        Герасим. На чем вы сами делаете акцент?
        Фома. Идея в слове, в термине доходит до понятия, до моего понимания. Это понимание есть процесс мышления. Я додумываюсь до понятия, то есть, мыслю, осознавая это с помощью, посредством слова. Слово есть подсказчик мысли, её суфлер. Я подумал и забыл, пропустил мысль мимо сознания, а слово подсказало, что я замыслил. Слово помогает осмыслить помысленное.
        Слово заставляет дальше мыслить, Ты мыслью заступаешь за горизонт данного, вроде одного шага вперед, и словом одерживает, ограничиваешь себя в своих возможностях, так сказать, "отступаешь на два шага назад или в сторону, чтобы увидеть, что ты сотворил, наделал, представить помысленное, заступился в мысли в виде фантазии, мечты, игры воображения. Тебе необходимо повторить мысль, произвольно сделать два шага вперед после отступа от заступа, чтобы оказаться там, где уже был спонтанно, понять, осознать, расшифровать скрытый в ней смысл, содержание с помощью формы, слова, знака письма.
        Обычно как писатель пишет? Он говорит про себя, что считает мыслью (это слово внутри сознания), делает шаг вперёд и отступает назад к уже сказанному, известному, чтобы записать послание, письмо, сказать на публику, обратиться к читателю. Так он конвертирует внутреннее, что лежит на душе, а лежит у него чувство, которое повторно действует на него и впервые на читателя в брошенном и зафиксированном слове произведения. Здесь уместно вспомнить поговорку: "Что напишешь пером, не вырубишь топором". У автора есть преимущество перед читателем, - время осмысления прочувствованного в сказанном под запись.
        Автор заводит читателя, привлекает его интерес сюжетом. Мотором сюжета служит идея, замысленная и построенная в виде структуры, механизма интригообразования. Интрига раскручивается рассказом, то есть, имеет сюжетное решение идейной задачи. Интеллектуальная часть в виде мысли или идеи вмонтирована в ходовую часть (действие, рассказ) сюжета (плана, сценария). Такую идейную роль играет интеллект в тексте. Поэтому, если ты пишешь интеллектуальный или, как его ещё называют "философский", роман, то обращай внимание на идею произведения, его разумно устроенное содержание, и под него подбирай нужную форму, ему адекватные слова.
        С другой стороны, если говорить о внутренней форме, то слово является содержимым, которое следует собрать и удержать в рамках положенного смысла мыслью, являющей сознанию автора идею, которой склоняет, вдохновляет его муза (богиня, ангел чистой красоты) к письму, внушает творить. В свете идеи он представляет, мыслит свою госпожу, грезу, фантазию.
        Герасим. Да, вы, учитель, настоящий романтик.
        Фома. А ты как думал! Для писателя главное созерцать, видеть, лицезреть свою госпожу сквозь творение. Она его подлинная героиня. Её он видит во всех героях и во всём произведении. И поэтому пытается изобразить, запечатлеть, удержать, как райскую птицу в золотой клетке, в своём творении. Но она, следуя художественной логике, игре воображения улетает из клетки. Засим он ищет ее, снова ловит, пытается поймать вдохновение, её ответ, схватить и заключить свою грезу в клетку творения. Так он пишет один текст, интертекст, переходя от одного произведения, жанра к другому, чтобы продлить счастье близости, связи со своей любовью. Поэтому философский роман есть интеллектуальная, мысленная любовь к фантазии, грезе, к тому, чего нет, но что очень хочется, чтобы оно было, заслужило быть реальным.
        Но, чтобы оно было не только в сознании, но и в жизни мира, следует работать, работать и ещё раз работать над его воплощением. Писатель работает над воплощением замысленного в словах. Раз так, то следует работать над словом, языком, выделывать его. Для этого необходимо не только чувство языка, но и его понятие, понимание.
        Любовь, что движет мысль и думу. Дума важна тем, что погружается человека в созерцательное состояние. Мысль же извлекает из него смысл существования, в котором идёт развитие через борьбу. В эту борьбу друг с другом вовлечены все деятельные существа. Дело же мыслителя пребывать в наблюдении за тем, как он наблюдает, в медитации, которая даёт ключ к откровению, к открытию смысла бытия в мире.

Беседа пятая. Вид и говор
        Фома. Я вижу, что-то тебя, Герасим беспокоит.
        Герасим. Да, Фома. Вы правы.
        Фома. Ну, надо же, ты не сказал "учитель" все. Слава богу! И что же?
        Герасим. Я просто забыл сказать.
        Фома. На это что могу сказать? Все или все почти люди жалуются на свою память, но никто или мало кто жалуется на свой ум. Я больше жалуюсь на ум, чем память. На это есть своя причина. Я большее время, когда сознаю, то умничать. Это я так критически называю свои упражнения в мысли, размышления.
       Герасим. Так вы называете свои размышления упражнениями?
        Фома. Да, это работа ума, как высшая работа сознания, проходящая через самосознание, как сознание сознания. Это ментальная надстройка над базой, как процессом жизни сознания или жизни тела в сознании. Она связывает нас с весной жизнью, под коей понимается энергия, действие духа. Такое действие является ментальным или разумным, пронизывающим, проницающим все прочие виды действия, энергии.
        Однако вернёмся у твоей озабоченности. Что тебя гнетет?
        Герасим. Да, я никак не могу разобрать, на чем следует сделать в мышлении акцент: на сказе или показе, видении.
        Фома. Соглашусь с тобой, что это трудная тема для размышления. В самом деле, что в мысли важнее идея, вид или голос, слово?
        Мысль непосредственно связана с идеей, которая сама по себе безвидна, невидима, неведома, но в представлении ума в качестве самосознания является собственно мыслью, посредством которой мыслящий человек осознает, опознает себя. Со словом же идея находится в опосредствованном отношении через мысль. Идея есть представленный мыслью смысл слова. В слове мысль находит себя в мире.
        Если идея есть причина, мотив мысли, то слово есть следствие из неё в качестве средства воплощения.
        Герасим. Хорошо мы общаемся для взаимопонимания словами. Но как нам найти общий язык с другими разумными существами, например, с инопланетянами, как понять их? Как мы не ищем их голоса, сигналы во Вселенной, так и не может найти.
         Фома. Может не там ищем. Я думаю, что жизнь во Вселенной является редким явлением. Разумная же жизнь в материальном мире уникальна, есть исключение из правил. Правилом она является в ином мире, так сказать, в "царстве духа". Это царство и есть разумный мир. Такой мир, а отличие от нашего мира, который имеет начало конец, вечный.
        "Вечный" в каком смысле? В том же, в каком вечно сознание, которое не знает, не помнит своего рождения, и не знает своей смерти. Оно догадывается, что его носитель смертен, не будет вечно, ибо наблюдает телесную смерть подобных ему носителей сознания. Но умирает тело. Умирает ли сознание чужого тела оно не знает, ибо то сознание является сознанием чужого тела и доступно ему только через свое тело, через его орган речи.
        Может быть, в ином мире, после смерти тела сознания проницают друг друга, будучи уже духами, имеющими одну разумную природу. Человек, будучи в сознании, на это надеется, - надеется на то, что весь не умрёт, что его сознание, душа станет духом. Кто знает. Я не знаю, точнее, я точно не знаю. Догадываюсь, знаю приблизительно, так думаю.
        Герасим. Думаю или мыслю?
        Фома. Больше думаю, чем мыслю. Здесь думать ближе к мечте, есть своего рода разыгравшееся воображение, фантазия, чем мысль. Такая фантастическая мысль находит свое адекватное выражение в сказке, в мире, в том, что мы не видим, но хотим увидеть.
 
Беседа шестая. Быть или не быть
        Герасим. Я давно хотел спросить вас, как понять выражение быть или не быть, но не в смысле мести Гамлета у Шекспира.
        Фома. "Быть или не быть? Вот в чем вопрос". Это частный, английский вариант общего, русского вопроса: " Что делать"? Делать или не делать? В случае Гамлета мстить или не мстить. Это его случай. Это случай безумия. На нем герой сломался.
        Применительно не к инфантилу, незрелому, бестолковому юнцу Гамлету, а к собственно человеку я переформулирую этот практический вопрос так: "Быть или не быть мне самим собой, человеком или не быть"? Вести мне себя по-человечески или нет? Шекспир был англичанином, то есть, эмпириком, не муравьем, не французским рантье и не пауком, немецким метафизиком, а пчелой, которая в качестве учёного превращает пыльцу информации в мед знания. И при этом знает меру. Нарушая меру, как это делают драматические герои, существа сами создают себе проблемы, превращают снадобье, лекарство (фармакон) в яд. Это пунктик, точка безумия, не Декарта, философа, а драматурга Шекспира.
        У нас, русских, другое. Долгие годы рабства, крепостничества у помещиков и чинуш приручили нас отлынивать от работы. Почему теперь у нас отрицательный рост в деторождении? Потому что мы не хотим работать, мужики не хотят пахать своих баб, а надо, чтобы русским быть, как всем. Ну, не хотят они делать это просто так, из одного желания делать. Надо делать не бабу, а бабки. Трудно переучиваться человеку, который работал ради работы, был трудящимся, был человеком, на барыгу, который работает за деньги, зарабатывает их, превращаясь в них сам, в капитал, так называемый "человеческий капитал". Теперь их переучили. Легче быть не тружениками, а потребителями бабла.
        И кто в этом виноват? Это второй вопрос, которым мучается русский человек. Кто - кто? "Бабушка никто и дед пихто". Ты сам и виноват, народ, без-умный люд, соблазнившийся капиталом, желанием быть олигархом. Что за глупость и даже тупость! Когда олигархом становился весь народ? Теория «народного капитализма» - это болотная чушь, русская Чебурашка. Чебурашка, дружочек, почему у тебя такие большие уши? Потому что в них больше и лучше вливаются тонны лжи буржуазной пропаганды. Эта чушь и есть идеологическая муть, а не философская ясность, доступная самостоятельно мыслящему работнику, который осмысленно делает дело, находится в духе, а не в ж...
        Что хорошо наглому и тупому американцу, то для русского смерть. Речь идёт об американской мечте. Это мечта не о космосе, не о справедливой жизни, а о том, как работать ради бабла, чтобы, заработав его, нанять других идиотов, мечтающих заработать бабки, и больше ничего не делать, развлекаться на островах Эпштейна, не Эйнштейна, у которого не было острова, но был разум и была совесть. Пускай теперь другие поработают за меня. Я же буду сидеть у них на горбу и, свесив ножки, бессмысленно болтать ими или языком. Последнее - дело интеллигентов. Это уже их мечта.
        Главное - быть человеком, то есть, по человечески относиться к каждому человеку, в том числе и к самому себе. Но помнить, что человеком является в проекте, по идее не только ты, но и каждый человек, иначе, в противном случае ты будешь не альтруистом, а эгоистом, пусть даже разумным, осознающим свою ограниченность.
        Герасим. Но то, что ты, даже если являешься альтруистом, не делает тебя вечным существом.
        Фома. Милый мой Герасим, позволь тебе заметить, что вечным является только бог, а не существо, у которого есть разумная душа, вроде человека. Человек смертен.
        Герасим. А ангел смертен?
        Фома. Ангел бессмертен, будучи в боге.
        Герасим. И у человека есть бог.
         Фома. У человека он есть в душе, а душа дана человеку богом-духом, вдохнута им в человека. Сам же человек живёт телом в мире. В мире же действует закон связи, преемственности жизни, условием действия которого является смерть того лица, на место которого встаёт его преемник.
        Но умирая в этом мире, он имеет возможность попасть в иной мир - мир бога, если и только если к тому что бог вложил в человека при творении, а именно душу, сам человек преумножил этот вклад добрыми, помыслами, чувствами и делами.
   
Беседа седьмая. Одно и другое
        Герасим. Меня занимает вопрос о человека как творении и воплощения. Расскажите, Фома, что вы думаете об этом.
        Фома. Ну, ты, Герасим, и спросил. Что может быть труднее?! Но я попытаюсь ответить.
        Человек есть творение. Кого? Бога. Кто есть бог? Абсолют, то безусловное, которое есть условие существования всего. Все, всеобщее есть мир. Мы, люди, человеческий род есть в мире. Так какое творение и воплощение бога есть человек? Разумное. Его разум сознателен. В человеке мир как первое творение бога узнает, сознает себя. О каком мире идёт речь? О материальном. Но помимо, прежде этого мира, который дан человеку, есть бог, как мир. Мир какой? Духовный, ибо бог есть дух. Кто же человек? Дух в материи или душа. Какая душа? Не мировая, а разумная в форме уже самосознания. В человеке не только мир знает себя, но и человек знает себя, как Я.
        Бог, его мир вечен. Вечный мир идеален, есть мир идей или духов, данных человеку в сознании в мыслях, как явлениях идей. Посредством мыслей идеи присутствуют в душе человека, устраивают её, упорядочивают содержание сознания, состоящее из желаний, полной, чувств и прочего.
        Человек является особенным творением благодаря разуму. Эта особенность заключается в том, что человек творит в уме. Материалом творения человеком в сознании являются его воля и чувства, связывание его с миром. Человек связан с богом мыслями. В мыслях ему являются идеи, духи, ангелы как посланники, послания бога.
        С помощью разума как способа сообщения с богом или его идеального тела человек творит себя в теле, через которое он сообщается с миром, прежде всего, подобных ему существ, людей. Сообщаясь с миром, человек преобразует его, очеловечивает. Для этого ему необходима свобода от мира. Она заключается в боге, в духе. Дух и есть свобода. Она необходима человеку, чтобы быть человеком, быть самим собой. Необходимость свободы и есть разум. Как существо свободы человек есть образ бога, духа. Этот образ мысли есть творчество, игра воображения. То, что человек находится в духе, он интуитивно знает и реагирует на интуицию фантазией, дополняет, доопределяет её.
        Из чего же бог творит человека? Из идеи. Материалом воплощения идеи становится материя мира. Мир же бог творит не из себя, - из себя он вечно творит ангелов, - а из того, что есть помимо бога. Бог вечно актуален. Есть и то, что вечно потенциально. Это и есть материя в первом роде. Этот род неопределенный. Его определяет бог как материю мира. Материя же мира имеет начало и конец. Поэтому она заключена во времени и имеет в нем место. Мир меняется от места к месту во времени. Его способ, образ существования есть движение во времени и в месте, в пространстве. Вместе время и пространство есть формы существования материального мира.
        Мир становится человек ро мере своего развития, эволюционирования от простого к сложному, от низшего к высшему, от неопределенного, хаоса, меона к определенному, космосу. Мир сначала был ничем и потом стал всем благодаря акту творения богом. Мир есть другое бога. Мир един по богу.
        Герасим. Значит, бог есть то, что есть, бытие?
        Фома. Само бытие есть. Бог есть, то есть, бог есть бытие, но бытие не есть бог. Бог есть дух. Есть бога - это творение в качестве акта. Результат творения богом из материи, его творение есть мир. Образом бога в мире является человек как разумная душа в теле. Душа и тело едины в разуме. Бытие есть способ, которым становится дух, является своим другим, миром. Он становится в сознании человека в виде, в идее Я. Сознание есть идеальное, его бытие идеально. Мир, в котором человек есть телесным образом, материален. Сознание есть мир в человеке. Человек же есть в мире, который материальным, телесным образом дан ему в чувствах.
        Заданием человека является преобразование данного ему мира. Это преобразование есть очеловечивание мира, его вразумление. Оно начинается с самого человека, с его собственного очеловечивания, перевода человечности, как сущности человека, из потенциального в актуальное состояние благодаря творчеству.
       Сознание сообщается с духом мыслью благодаря её проницательности. Но эта связь имеет сверхчувственный характер. В мысли человек непосредственно, телепатически сообщается с вечностью. Чтобы понять и пережить мысленную связь, смысл человеку дан язык, слово. Слово даёт человеку возможность почувствовать смысл, найти ему место в своей жизни. Поэтому слово является материальным воплощением мысли. Оно ограничивает движение мысли, делит непрерывное движение мысли, сообщение с богом на кванты, порции, частоты вибрации значения. Благодаря языку человек уже опосредствованным образом может сообщаться с богом. Такой канал непрямого общения с богом в форме молитвы доступен любому человеку, не развитому в интеллектуальном отношении.
        Если мысль вечна и бесконечна, бессмертна благодаря духовной проницательности, то язык, речь, слово смертно благодаря материальной определенности во времени и месте. Однако именно это своевременность и уместность слова делают смысл - мысленного агента духа -  понятным. В нем он находит место, там, в слове, материализуется. Слово является телом мысли. В нем мысль набирает массу, вес, становится силой, энергией не духа, а человеческой души.
        Герасим. Если я правильно понимаю вас, вы предпочитаете бытие имению. Верно?
        Фома. Бытие первично, имение вторично, вещно. Можно ли сказать, что я имею бытие?
        Герасим. Так по-русски не говорят.
        Фома. Почему?
        Герасим. Потому.
        Фома. Внятный ответ. Потому что я, как сущий, есть, причастен бытию, а не имею его. Это не вещь. Я есть вечно не как Фома, а как сознание сознания. Оно находится вне времени. Фома же, как и Герасим, находится во времени. Было время, когда его не было и будет время, когда его не будет.
        Герасим. Он... я могу снова появиться?
        Фома. После смерти?
        Герасим. Да.
        Фома. Зачем?
        Герасим. Чтобы жить дальше.
        Фома. Зачем жить после смерти?
        Герасим. Ну, может быть, человек преждевременно умер.
        Фома. Судьба. Одному одной жизни много, а другому и целой вечности мало. Что, например, находится за вечностью?
        Герасим. Новая вечность.
        Фома. Зачем новая, когда вечность всегда новая? Время находится в вечности, а не вечность протекает во времени. Время втекает и вытекает, а также течёт по вечности, постоянно делая в ней остановки. Но, переведя дыхание, время опять спешит догнать само себя. И так все крутится по кругу вечности.
        Конечно, трюизмом является положение, утверждающее изменчивость времени и постоянство в этой изменчивости, то, что само изменение не изменяется, остаётся самим собой, изменением, что и является вечностью.
 
Беседа восьмая. Пустота без конца и зависть к концу
        Герасим. Не знаю почему, но меня всю мою жизнь, начиная со времени осознания самого себя, меня преследовало ощущение пустоты внутри...
        Фома. Внутри тебя, в душе?
        Герасим. Да. Когда я умом дошёл до того, что не я есть, а я есть Я, то я провалился в себя. Мне до сих пор непонятно, что такое я. Оно какое-то пустое. У меня есть такое впечатление, что я собой заполняю пустоту. Но её так много вокруг меня, что я просто не способен заполнить её полностью.
        Фома. Ты хочешь сказать, что Я - это форма сознания, посредством которой ты пытаешься сформировать самого себя, упорядочивая свои жизненные ощущения, впечатления, чувства, желания и воспоминания?
        Герасим. Да, само Я есть пустота, которое заполняется событиями моего бытия. Без чувства Я моё существование бессознательно, является для меня другим, чужим.
        Фома. Но ты сам себе противоречишь или занимаешь двусмысленную позицию по отношению к сознанию и самосознанию или инстанции Я, вроде амбивалентного невротика, каким Шекспир описал своего рефлексирующего героя.
        Герасим. Нет, я не Гамлет, я другой.
        Фома. Может быть, Гамлет, романтик, но только с русской душой, не английской?
        Герасим. Не скрою, что в юности мне нравился Лермонтов.
        Фома. Теперь ты чувствуешь, что возмужал, стал взрослым?
        Герасим. Ну, да.
        Фома. Только, я надеюсь, ты не считаешь меня своим наставником, так сказать, "бедным Йориком", если продолжать дальше наш разговор в духе "Гамлета".  Интересно, старик Фрейд возразил бы, если бы мы назвали в качестве виновника формирования героического "комплекса Эдипа" у Гамлета не его отца, а шута отца, которого он целовал тысячу раз.
        Занятно было бы, если королеву Гертруду вожделели не только муж и его младший брат, ставший вторым мужем, но и шут. Испытывал ли Гамлет страсть к своей матери, чуя в отце и дяде успешных соперников? Не отождествлял ли он бессознательно сам себя с шутом, уже после встрече с Призраком сознательно приняв на себя роль шута, безумцы при дворе в Эльсиноре?
        Герасим. С ролью относительно Гамлета сумасшедшего соглашусь. Но вот в отношении Гамлета поспорить. Он не испытывает влечения не только к собственной матери, но и к своей сверстнице, несчастной Офелии, безуспешно влюблённой в Гамлета. Он, вообще, холоден к женскому полу.
        Фома. Ты намекаешь на то, что Гамлет был гей в душе?
        Герасим. Возможно. Но мне не приятно говорить на эту тему.  Меня интересует не случай сексуальной инверсии, но феномен безумия, неразумия, как человека увлечённо разумием.
        Фома. Тем не менее твое именование, объявления скрытой сексуальной перверсии Гамлета более мягкой "инверсии" симптоматично. Здесь я думаю пора остановиться и не "опускаться ниже плинтуса" в область тараканьих подавленных желаний.
        Герасим. Здесь я полностью поддерживаю вас, Фома. Не следует нам, размышляющим субъектам, уподобляться тем, у кого тараканы бегают в голове.
        Фома. Да, Герасим, лучше не скажешь про классический психоанализ и его новомодные ответвлению в сторону буквы.
         Давай вернёмся лучше не к безумия, а амбивалентному отношению к инстанции Я. Для тебя оно, которое далеко не есть Оно, ведь оно уже "сняло", преодолело бессознательное...
        Опять я ловлю себя на мысли, что как ни говори Фрейду: "Чур меня!", я все равно заплутал в его топическом треугольнике, как в трёх соснах.
        О чем это Я? Ах, да, для тебя Я есть форма присвоения и освоения себя себе и не есть, ибо и Я в силу своей пустотности чуждо тебе. Так что тебе ближе Я или не-Я?
        Может быть, иное для тела, свое для Я? Что это: трансцендентный телу дух, имманентный душе? Ты есть человек и, как человек, есть противоречивый, нет, амбивалентный союз души и тела. И в качестве человека ты переживаешь ментальный комплекс одновременно причастности двум противоположным началам: духу и матер и. Точкой их связи, сплетения является чувство и в то же время понятие Я. Ты ощущаешь телом прикосновение к иным, чужим миром, но в тоже время умом понимаешь близость к ним. И здесь мы встречаемся случай инерции, но уже второго, не натурального, но рефлексивного, спекулятивного порядка. Мы идём по лестнице эскалации, напряжения духа не вниз, а вверх. Этот путь есть путь униженных и оскорбленных жизнью не вниз, а вверх, возвышение их, путь в гору, в сферу духа.
        Но на этом пути можно пасть, скатиться ещё ниже, в ад души, если не следовать путевого нити разума. Но она так тонка, что на вершине канатоходцу трудно удержаться на ней над бездной вечности. Но вечность ли она? Да, мы идём по нити времени, которая рвётся на части, на моменты и мы падаем в вечность. Но та ли это вечность, к которой мы поднимаемся, круто идём, ползем в гору. И там внизу, под ногами, в аду, и здесь вверху, куда мы лезем, чтобы благодаря духу преодолеть земное тяготения и парить, есть вечность. Парить над вечностью!  Не парься!
        Герасим. Может быть внизу не вечность, а та конечность, где, как пел Данте, "сошлась вся тяжесть мира"?
        Фома. Может быть. Все может быть. Это и пугает тебя, является чуждым. Здесь на земле, а не под землёй или на небе, все или многое кажется близким, родным и безопасным.
         Я думаю, что, вообще, субъект-объектная дихотомия имеет антропологический характер; она необходима человеку, чтобы быть именно человеком, а не духом или животным. Да, и на счёт духа у меняется большие сомнения. Они возникают, если мы понимаем дух как всеобщее, бытие. Я думаю, то есть, предполагаю, что бог есть дух, а не дух есть бог. Бог есть кто. И человек есть кто, тот, кому понятнее представление и общение с ним, как тоже сущим, но на порядок выше.
        Поэтому бог для человека есть сверхсущий. И человек есть не просто сущий, как вещь, и не только живой сущий, существо, а разумно сущий. Разум есть канал связи человека с богом уже не на уровне жизни, а сознания. Человеку, как естественно разумному сущему нужен бог как сверхъестественно разумный сущий. Естественно разумно сущий есть умное тело умная жизнь. Бог, как и духи, его порождения в духе, а не а материи, в меоне, сверхъестественное же сущее есть живой ум, телесный ум в том смысле, что телом бога, как духа, является разум.
        Человек нуждается в боге, как спасителе не его тела, а души для духовной, не телесной жизни в вечности. Человек же веры, не идеи, не понятия, следуя своему телесному желанию жить дальше, что сознает, а животное нет, хочет увековечить эту жизнь. Это его коренное заблуждение. Бог не может дать вечную жизнь телу человека, ибо его творение устроено им же, как творцом, так, что жизнь продолжается во множестве творений, следующих друг за другом во времени. Только так. В противном случае был бы только один бог.
        Герасим. Но как же вечные ангелы? Их же много?
        Фома. Ангелы есть в боге. В нем они вечны.
        Герасим. А люди как же?
        Фома. Люди есть в материальном мире до смерти. После смерти тела у них есть возможность попасть в бога не просто в качестве того, что он вложил в мир, а именно душу, но и мысли, чувства дела, которые накопились на этом вкладе (дух к духу), как проценты. Для этого, для того, чтобы вместе с возвращающейся на свою родину душой войти в мир, царство бога, в этой жизни, в этом мире следует развивать душу в направлении духа.
        Духом ты не станешь, но покажешь усердие в духе, в разуме и зарекомендуешь себя перед богом. Только в этом случае он и тебя, твое Я возьмёт к себе, откроет перед тобой небесные врата, за которыми скрывается твоя обитель в боге, тайна тайн. Символом её является алтарь. На алтарь мы приносим свое тело в жертву, чтобы после смерти быть с богом, а не с телом. Собственно говоря, не мы приносим жертву, но жизнь сама жертву нами, как предками, ради наших потомков. Так устроена богом жизнь на земле ради спасения многих и многих. Чем больше, тем лучше. Но эту милость, избрание нужно заслужить своей духовной близостью богу.
        Почему все так устроено? Потому что так понятнее человеку. Есть смысл жить ради этого. Смысл имеет человеческое измерение. Его надо понять и пережить, чтобы его осуществить, сотворить.
        Смысл - это результат синергии, взаимодействия бога и человека или человека и человека с помощью бога. Смысл для человека, он имеет экзистенциальное измерение. Для духа знание, как атрибут всеобщего. Дух есть субъект в отношении человека, в общении с ним, а не сам по себе. Он находится по ту сторону субъекта и объекта.
        Для духа, знающего себя, нет ни добра, ни зла, ни истины, ни лжи, ни красоты, ни безобразия. Всё это, как противопоставленное друг другу, появляется в контакте духа с человеком. Он виновен в этом. Дух не виновен, ибо до творения, своей связи с материей, он не ведал, что творил. Он ведал лишь то, что натворил с самим собой. Вот когда он сотворил из материи мир и человека, то к нему пришло сознание того, что он натворил. И он нашёл выход, как исправить творение, когда дошёл до человека, до его невозможности быть не только животным, но и духом. Этот выход находится по ту сторону жизни. Но чтобы его найти, человеку следует показать попытку быть совершенным, совершенствоваться, что трудно. Оно и понятно: нужно трудиться в надежде на творение. 

Беседа девятая. Мыслимое и немыслимое
        Герасим. Фома, как вы думаете, полагаете, правильно ли я мыслю о том, что само мышление трудно объяснимо, что когда я мыслю, то со мною что-то происходит, случается?
        Фома. Верно. Хорошо, что ты это заметил, подумал, а не помыслил об этом. Ты бы мысли, если бы знал, как происходит мышление, откуда и как приходит мысль тебе в голову, в сознание.
        Герасим. Не само ли сознание порождает ее? Если так ты хочешь думать, то тебе придётся, таковы условия мышления мышления, того мышления, которое отдаёт себе отчёт в том, что оно мышление, а не не-мышление, Правда, ты можешь в духе классической рациональности схематизировать акт мышления и его готовый результат в виде мысли, в которой уже снят процесс её порождения, объяснив возникновение мысли в качестве вне-субъктной реальности в виде предмета твоего внимания (интенции). Это внимание или влечение, если имеется в виду твоё желание наблюдать, любоваться или обладать, вызвано предметом. Он причиняет, является причиной твоего повышения, как его следствия, того следа, которое он оставляет в твоём сознании, тем самым возбуждает тебя, вызывает, будит твою мысль. Такова схема, модель акта мышления в качестве акта познания, его механистического или инструментального объяснения. Мысль объясняется тем, что ей не является. Иначе, согласно этому канон, правилу классической рационального не избежать субъективизма в понимании мысли.
        Теперь тебе понятно, почему такова естественная установка на процесс познания самого познания и мышления, как модуса или способа, образа познания, в данном случае научного. Эта установка сама собой, стихийное, спонтанно складывается в процессе познания человеческим субъектом объективной реальности, действительности. В процессе познания учёный пытается, отдавая себе отчёт в её натуральными сделать систематически контролируемой и объективно воспроизводимой не только им, но и другими участниками процесса познания.
        Но что мы получим в результате, если попытаемся объяснить мысль, её сущность и происхождение средствами самой мысли? Мы получим не объяснение, но понимание. То, что мысль понимается в том случае, если воспроизводится самой мыслью. Что же мы нашли, какое решение ментальной задачи? Мы нашли тавтологию. Мысль есть мысль. Если здесь, в тавтологии, прибавление нового знания? Есть только подтверждение мысли мыслью же, утверждение её в качестве знания в том смысле, что, повторяясь, мы получаем то же самое, то есть мысль. Это в лучшем случае. В худшем случае с нами случается изменение, мы выводим мысль из мысли.
        Как сделать так, чтобы думая, мы занимались не измышлением, выдумыванием того, чего нет и быть не может по понятию, но самим мышлением, которое уже даёт нам новое знание, создаёт его реально или приоткрывает завесу тайны истока мысли, её происхождения.
        Обычно говорят: "Пришла мысль". Откуда пришла и куда? Она пришла в сознание мыслящего. Откуда пришла? Из мира. Какого мира: сознательного или бессознательного? Платон говорит: из мира идей, мира идеального, сверхсознательного. То, что есть от века идея, становится на время познания в уме человека, его сознании мыслью, является ему в этом качестве в сознании ввиду существования вечной идеи. Таково отвлеченное понимание мысли через идею, вид, зрение умом уже не внешности вещи (предмета познания), но её внутренности, устройства, сущности, существа. Мысль есть своего рода внешность, лицо идеи, как духовного существа, которую можно видеть, созерцать, наблюдать только умом, а не глазами.
        Другую точку зрения на мысль можно найти у Маркса, который, следуя за Гегелем, но переиначивая его, понимает мысль в качестве не объективного образа субъективной реальности, а субъективного образа объективной реальности. Чтобы мысль стала узнаваемой, её следует сделать понятием, как адекватным отражением реальности вне мысли. Это понятие перейдёт из разряда абстрактных понятий, если будет связано с другими понятиями в систему всего как одного в уме.
        Таким образом мы получим мысль в уже конкретно-всеобщей форме, которая держит мир соответствующим всеобщим образом, целиком в уме, в сознании. О каком сознании здесь идёт речь? Об общественном, которое является на уровень более объективным, чем личное сознание Маркса, представляющее лишь особенный вариант, подставку коллективного, социального, транссубъективного сознания. Причём это общественное сознание уже включено в бытие, ставшее из природного общественным посредством труда, преобразования природы.
        Мысль связывает субъект с объектом и с самой объективной действительностью, потому что сам мыслящий, познающий субъект уже включён в эту действительность в виде общественного бытия, в мысли представляемым в виде мыслимого, познаваемого.
        При таком практическом подходе трудно отмыслить объяснение от понимания. Мы понимаем, то, что объясняем, потому что его делаем, создаём в том смысле, что вместе с миром участвуем в процессе его становления, развития. Развивается не только наша мысль, мы сами, но и мир, в преобразовании, становлении которого мы участвуем благодаря труду, в том числе и ментальному. Ведь мысль есть творение труда, работа ума. Он есть у человека в мире. Человеком мир, как предмет его внимания и познания, мышления узнает себя.
        Можно согласиться с Марком и марксистами относительно материального мира. Но я допускаю, принимаю во внимание и существование мира сознания, способного творить реальность в самом сознании, используя материал доя строительства в мире вне сознания. Это материал поставляют уму, мысли наши чувства. Усилием воли мы способны проводить к согласию наши чувства с мыслями, подтверждая их аргументами рассудка, с щепоткой соли фантазии, игры воображения. Но здесь мы уже входим в мир сознания лично, частным образом. Тем самым появляется проблема согласования человеческих сознаний в их беседе друг с другом. Возможно ли свободное и коллективное, соборной согласие между ними - ещё тот вопрос. Есть ли на него конкретный ответ я не знаю.
        Вернусь, с твоего позволения, к началу. Переход с уровня мысли в себе на мета-уровень мысли в себе и для себя предлагает только отвлеченное от мира здешнего, "дольнего" решение вопроса о сущности и генезис мысли. Ты отвлекаешься в иную, "горнюю" реальность, реальность мысли. Эта реальность идеальная, если ты полагаешь её объективно существующей помимо мысли. Значит, в мысли есть то, что нельзя измыслить, помыслить, осознать, узнать. Следовательно, из мысли можно извлечь новое знание? Но как? Естественно не прямым путем теоретического повторения, тавтологии, но косвенным образом, через образ, форму практического изменения себя, своего положения в мире, которое следует осознать, помыслить, чтобы знать самого себя. Но изменение своего положения в мире есть ещё изменение и самого мира, вплоть до изменения, заканчивающего твоей смертью. Можно ли знать собственную смерть? Думать о ней можно, но помыслить её так, чтобы узнать смерть, невозможно на уровне мысли. Знание смерти возможно на уровне идеи, которая на умирает и даёт жить мыслящему в мысли постфактум, после акта смерти. Думаю, дух или идея знает смерть, как то, чего нет. Знает ли смерть человек в живом виде? Нет. Её никто не знает. Можно только знать то, что мысль приходит не из смерти, а из жизни. Здесь под жизнью понимается бытие. Есть мир, в нем есть сознание. Но в сознании есть не только мир, но и само сознание, бытие которого идеально и оно есть не только от мира, но и до мира и после него.  Где же оно есть до мира и после него? Оно есть везде и всегда в Универсуме, частью которого является наш мир. Именно в Универсуме водятся идеи. Попасть на это уровень, уровень всеобщего, можно отвлеченным образом, в мысли, привлечённых же образом через преобразование уже самого мира. Но это преобразование невозможно без преобразования образа мира, как сознания в мире человека.
        Герасим. Фома, вы говорите, что есть только живое, будь то идеальное или материальное бытие. Но в жизни есть смерть, как обратная сторона жизни. Я уже не говорю о материи до жизни.
        Фома. Есть то есть. Но что? Все, в том числе и ничто в качестве итога разрушения того, что есть в становлении. Неживое служит живому, а живое служит разумному. Таков порядок мира от века. Речь идёт о мире миров, а не о нашем мире становления, одном из многих не только в возможности, но и в реальности по необходимости. Сама возможность необходима для собственной состоятельности, актуализации. Ничто есть не исток, а побочный результат работы становления мира. Начинается с чего-то, с того, что есть, но есть неживое и только готовится стать таковым. Минимум существования уже есть. Не-бытие есть только ко как момент изменения, движения бытия от одного к другому месту, времени и сущему в них.   
 
Беседа десятая. Одно и другое
        Герасим. Фома, вспомните о том, о чем мы беседовали накануне.
        Фома. Да, бог его знает о чем. Зачем тебе? Скажи прямо.
        Герасим. Мы говорили о бытии и не-бытии.
        Фома. И что с того. В чем твой вопрос?
        Герасим. Вас не могло не ужасать то, что в жизни есть место для не-бытия. Как преодолеть этот страх перед ничто?
        Фома. То же мне открытие. Правда, доложу тебе, Герасим, если задумаюсь, это то еще ужасное впечатление. Но скажу тебе, есть ещё более страшное явление - открытие и переживание того, что, может быть, бытие, существование для тебя в ничто. Сколько можно быть в нем? Ничтожно малое время или большое, которого и не сосчитать. Только представь себе, что ты умер. Как умер? Не то, что ты умер и все осталось на месте, кроме тебя. Сознание есть, но тот мир, в котором ты был и жил, умер дядя тебя, ты ушёл из него. И к чему ты пришёл? К ничему. Что же тебе сознавать, отражать? Только самого себя. Не ужас ли это? Вот это настоящий ужас: ты есть сознание ничто! Это ужас в мысли.
        Но что подобное мы можем представить в этой жизни? То, что все, наконец, узнали о себе, стали умудренными. Что дальше? Что ждёт мудреца, познавшего себя до конца в обычной жизни? Этот тот случай, когда ум зашёл за разум, не удержался у положенного ему чувством, жизнью предела, не вписался в неё, человек потерял чувство меры. В данном случае разум есть мера всех вещей, в том числе и самого себя, и ум стал безмерно, парадоксально безумным для жизни в мире.
        Тот человек, который перешёл грань между разумом и неразумием в сторону не недомыслия, нехватки ума, а, напротив, избытка ума, его гиперболизации не к месту, не кстати, имеет все шансы забежать вперед и быть несвоевременным. Между тем смысл всегда конкретен, он релевантен месту и времени мышления, тому, что и как мыслить, в противном случае человек рискует свалиться в бессмыслицу.
        Герасим. Но как же так? Мудрец же по определению есть тот, кто знает, а знание есть сила добра, знание добродетели, деяния добра.
        Фома. Я веду речь о софисте, то есть, таком умники, который считает себя мудрецом. Он думает, тоже думает, как ты, что познал все и все знает. Поэтому он имеет мнение, что достиг совершенства. И что ему остаётся делать? Сознавать и созерцать свое совершенство, любоваться им или кинуть от тоски и ужасаться тому, что нет ничего достойного его познания.
        Что может быть печальнее на свете, чем история о самонадеянном субъекте? 
        Можно знать то, что есть р видно. Как знать то, что не видно, чего нельзя показать? Можно лишь показать своим видом, что нельзя прямо показать. Что это будет за вид? Вид, который безвиден. Это идея. Мысль видно идеей в уме. Это видение и есть ведание мыслью. Ведать и заведовать мыслью. Мыслью мы ищем знание и его находим. Неведомое становится ведомым. Но зачем искать, чтобы не ведать?  Даже мистики и те, ищут знание, чтобы найти его. В чем найти? В знании? Нет, так ищут учёные. Мистики ищут в неведомом.
         Герасим. Знаете, что Фома? Мне не легко понять вас, что вы говорите, а тем более думаете. Думаете ли вы то, что говорите?
        Фома. Я редко говорю не то, что думаю, вернее, мыслю. 
        Кстати, между мыслью и словом больше общего, чем между словом и думой. Когда я мыслю, я знаю, что и как сказать, ибо тогда я знаю, что мыслю, что именно мыслю и о чем, нежели, когда думаю. В последнем случае я думаю, что думаю. Между тем, может быть, не думаю, а чувствую, хочу думать. И потом о том ли я думаю, когда думаю и так ли, как надо, чтобы подумать и знать, понять.
        Герасим. По вашему мнению, одно и то же знать и понимать?
        Фома. Это одно и то же, если ты знаешь, что понимаешь. Но можно понимать, не зная, не доказывая знания, не удостоверяющий в том, что знаешь и что это знание не ложное, а истинное.
        Герасим. Как же быть с интерпретацией, с истолкованием для понимания того, что само собой не понимается?
        Фома. Непосредственно понять можно чувство, которое, как говорят поэтически или мистически натуры, «передается от сердца к сердцу». Мысли так не передаются. Чувств и слов мало, недостаточно для этого. Первое условие понимания другого – это самостоятельное помышление о том же. Если оно совпадает по содержанию с тем, что подумал другой, то это случай взаимного понимания. Чтобы, условно говоря, метафорически выражаясь, «настроится на волну» (вибрацию) мысли другого, следует предварительно провести интерпретацию, дать толкование его слов с целью выяснить, о чем он думал, когда говорил или писал. Затем самому подумать о том же. Непосредственно между людьми мысли не передаются из головы в голову (не переписываются с ума на ум, ибо ум не магнитофон). Люди – это вам не духи, владеющие способностью «телепатии». Слово «телепатия» здесь не совсем уместно, ибо речь идет не о передаче чувства, страсти, но о передаче мысли. Впрочем, нет никакой передачи в мысли, а есть духовное со-мыслие. Оно единственно возможно между людьми, если они являются единомышленниками. Да, и то, каждый из них думает сам и по-своему. Но чтобы понять друг друга им следует придерживаться логики, быть последовательным в мысли, едиными в логосе. Но говорить они могут не разное, но по разному, врозь.
        Фома. Знает ли он, мудрец, что такое есть не-бытие, «не есть»?
        Герасим. Конечно, знает, - на то он и мудрец. Он все знает, следовательно, знает и то, что не знает. Даже я знаю, не являясь мудрецом, что не-бытия нет.
        Фома. Между тем оно есть, как это ни странно звучит. Повторю: не-бытие есть момент становления бытия бытием абстрактно, конкретно же есть как момент становления сущего в бытии, его возникновения. Сущее, например, человек появляется в мире, уже существует, но прежде его не было в нем. Сущее появляется из другого, например, человек из матери, которая его зачинает от отца. Таков порядок появления живого сущего в мире из не-бытия в бытии. Здесь не-бытие является в образе другого, иного.
        Не-бытие, как момент становления бытия, есть ничто отдельно от него, и есть абстрактно. Поэтому какое знание может быть о ничто? Ничтожное. В ничто все обращается, включая человека по мере его выхода из бытия в мире. Но куда он выходит? Это еще тот вопрос. Казалось бы, в расход, уничтожается, то есть, выходит в никуда или никуда не выходит. Он продолжает находится в мире, только уже в ином качестве, - в качестве материала для строительства, производства, творения другого сущего.
        Что есть другое, иное? Иное, чем что? То или это? Или ничто? Или ни что, ни ничто? Или и то, и другое? Нет. Иное имеет смысл в отношении к бытию, как не-бытие, ничто. Но тогда иное по отношению к бытию или не-бытию есть что?       
        Есть то и есть не то, и, наконец, есть ни то, ни не то. Иисус есть то, но не такое. Вот Будда был "то" до поры до времени, до так называемого "пробуждения", а потом стал "не то, это и не-то".
        Герасим. Вот опять мне стало не понятно, что вы имеете в виду.
        Фома. Между тем я говорил о простых вещах. Просто ты не вошёл в тему, над которой я работаю мыслью. Я думаю о том, что Иисус шел вперед, а Будда не назад, но и не вперед, он остановился, чтобы, если идти, то вместе со всем сущим в ногу, ничего ни делая от себя, ибо только так нельзя расстроиться.
        Герасим. Вы имеете в виду страдание, которое сознается страдальцем, идентифицирующим себя таковым и выделяющим из потока?
        Фома. Это персональное выделение не ведёт к освобождению от страдания. Но я не ставлю перед собой такую цель. Как не является моей целью и причинение себе собой страдания.
        Герасим. Вы обвиняете Будду в произвольности, в намеренности?
        Фома. Я никого не обвиняю, а размышляю о том, что он противоречит самому себе. Он стремится избавиться от страдания, одновременно отрицая существование того, к стремится, а именно себя.

Глава одиннадцатая. Был или не был?
        Фома. Как ты думаешь, Герасим, был ли Иисус таким, каким его представляет религиозное учение христиан?
        Герасим. Я думаю, имеет смысл обострить ваш вопрос: «Был ли, вообще, в реальности Иисус Христос»?
        Фома. И что ты скажешь?
        Герасим. Думаю, что в реальности был человек по имени «Иисус». Об этом недвусмысленно говорят, как предания, так и основанные на них письменные источники, известные, как «Евангелия» или «Воспоминания апостолов», называя его «Сыном Человеческим» Но что именно они говорят о нем, в этом я сомневаюсь. Они говорят о нем, как о «Сыне Бога», о его богосыновстве.
 
Беседа двенадцатая. Я и не-Я
        Герасим. Никак не могу обойтись без личного местоимения "я", которым обозначаю себя. Когда я говорю "я", то имею в виду самого себя. Я - это Я?
        Фома. Да, ты - это Я. Но Ты не есть Я, ибо Я есть и я тоже в том смысле, что я осознаю самого себя.
        Правда, можно быть Я и не осознавая самого себя и не переживая, но объективно утверждая.
        Причём Я является и бог. В таком случае можно говорить о божественном, а не человеческом Я. Это Я абсолютное и поэтому в отношении к нему и только к нему можно говорить, что бог есть Я и Я есть бог. Такое не зя сказать о человеческом Я и о человеке, как носителе и воплощении Я.
        Герасим. Но как быть с Иисусом Христом? Ведь он и человек тоже, а не только бог, точнее, Сын человеческий и Сын бога в одном лице.
        Фома. Подумай сам.
        Герасим. Не понял. Я уже подумал.
        Фома. Думай дальше.
        Герасим. В смысле - думай дальше?
         Фома. В том смысле, что додумывай мысль до конца, мысли. И ты придёшь к такому умозаключению, сделаешь вывод, что бог, как бог, творец, отец есть Я во всеобщем, конкретно-всеобщем смысле. То есть, Я есть бог. И вместе с тем бог, как человек в лице Иисуса, есть лично Я. Я есть бог в качестве божественной личности и бог есть Я в качестве человеческой личности. Их единство, единство лиц есть третье лицо, духовное лицо. С духом бог есть Я в акте повторения себя без повторения. Он повторяется как бог, будучи уже не отцом, а сыном (Иисусом), чьё назначение быть не творцом мира, а его и человека в нем спасителем (Христом) от разрушения и смерти.
        Человек же, как ты или я, а не Иисус Христос, есть повторение бога с повторением Иисуса Христа в виде его образа и подобия. Образом бога, как духа, является человеческая душа. Она и есть твоё и моё Я, есть уникальным, никем не заместимым образом (даже богом) в воплощенном виде тебя или меня.
        Герасим. Но разве может быть повторение повторения уникальным образом? Это, во-первых. И, во-вторых, каким подобие является человек в отношении бога?
        Фома. Да, повторение без повторения может, повторение с повторением нет. Но человек повторяет бога, как творца, уподобляется ему, и Христа, как спасителя от греха, ибо никто за человека не будет бороться с грехом, преодолевать себя в качестве существа греха. Спаситель лишь спасает его тем, что воодушевляет надеждой на спасение.
        Правда, здесь не следует забывать о телесной стороне человека, как душевно-материального существа. В отношении к собственному телу человек является субъектом бессознательного. Жизнь в целом носит бессознательный характер. И только работа над собой помогает человеку осознать себя, определить самого себя в виде субъекта сознания и самосознания, что невозможно сделать без отношения к другому, в том числе в самом себе.
        Герасим. Неужели и внутри человека, а не только снаружи себя человек имеет дело с другим?
        Фома. Да, этим другим является Я, которое легче представить в виде alter ego.
        Герасим. Но тогда не является ли Я зеркальным отражением меня, если человеческое Я есть повторение, подобие божественного Я, подставкой которого в моем случае являюсь собственно я?
        Фома. Зеркалится, отражается сознание в сознании в том смысле, что я сознаю, что у меня есть сознание, которое способно творить себя, создавать то, чего нет и что обязано своим появлением мне, как тому, посредством кого идентифицируется, узнается источник творения. Этот источник творения я понимаю в качестве инстанции Я, которая не сопротивляется моему признанию её в качестве собственно меня.
 
Беседа тринадцатая. Понимание и непонимание
        Фома. Мне интересно понять, понимаешь ли ты, Герасим, меня?
        Герасим. Местами.
        Фома. Ты специально не задумывался над тем, что такое понимание и как понять другого человека?
        Герасим. Особо нет. Только при случае непонимания.
        Фома. Давай попробуем разберёмся с ним, а то довольно часто и я не понимаю тебя.
        Герасим. Давайте, Фома. Надеюсь, это будет полезно нам обоим.
        Фома. Итак, как войти в состояние понимания? Следует сразу определиться с тем, кого можно понять. Разумеется, самого себя и другого... человека. Более сложными является вопрос о понимании бога. Но пока его оставим в сторону. Возьмёмся за более простые вопросы.
        Что же можно понять? Вероятно, мысли, чувства и действия. Уже начиная с мыслей, мы с тобой, Герасим, попадаем впросак. За мыслями стоят мысли или нечто иное? Нечто иное. Что это? Идеи. Как мы узнаем, знаем, что это идеи? Мы видим их? Нет. Мы видим вещи, лица, которые являются нам в опыте чувств. Эти чувства мы выражаем словами. Мы слышим себя и других. Слова же понимаем. Что именно мы понимаем в словах? То, о чем говорим, - о вещах и лицах, людях. И ещё, то, что говорим. Например, мы говорим о человеке. Есть рассказ, ситуация общения, социального отношения, взаимодействия, контакта, беседы. Человек реально существует или существовал прежде.
        Предмет рассказа или беседы входит в содержание слова или высказывания. Но это содержание включает и то, что именно мы говорим.
        Значит, есть тот, кто говорит и слышит речь или читает текст, то есть, субъект. И есть то, что он говорит. Он судит, имеет отношение к тому, о чем говорит. Это отношение для него является значимым, важным, имеет некоторую ценность. Оно им чувственно переживается.
        Но есть не только это. Ведь он что-то говорит не просто так. Он знает, что говорит о ком-то или о чем-то, предицирует, утверждает или отрицает, представляет в слове. Это содержание представления.
        Однако есть и форма не только выражения и высказывания, например, субъект выражения, писатель пишет, описывает лицо или предмет своего внимания словами, но и представления. Что является формой представления, зрения, вида? Идея. Как она сначала подаётся сознанию, в виде чего? Образа мысли, интуитивного образа, гештальта. Но этот образ всплывает в сознании, если оно уже готово схватить его, настроено, сфокусировано целиком, внимательно, сосредоточены. Но откуда интенция на образ? Неужели сознание только пассивно ждёт его появления. Или оно заранее разыгрывает себя, воображает?
        Вероятно, при образовании мыслеобраза субъект имеет дело с двумя пересекающимися процессами интуитивного наведения, индуцирования его кем-то или чем-то на мысль в качестве идеи и фантазийного выведения, дедуцирования самим собой. Так появляется мысль в образе того, что имеет для мыслящего субъекта некоторое значение, смысл, что ценностно важно для него.
        Эта мысль в образе концепта, смысла находит свое выражение в слове, его подбирает, выбирает для адекватного представления в языке, сообщения в общении, в культуре.
        Естественно, в мире культуры, как общения людей, живущих сообща, в обществе, это самое общение носит подражательный характер и принимает форму ритуала, установленного обычая, социальной привычки, как второй, поведение кой природы (натуры).
        Ритуал как система действий становится институтом общественной жизни, бытия, передаётся от поколения к поколению в качестве традиции, которая закрепляется в описании, являющемся инструкцией, повествовательным алгоритмом действия, рассказом, сказкой, историей, мифом.
        Но как понять историю, правильно исполнить, совершить ритуал в соответствии с принятым образцом, нормой действия без понятия?
        Следовательно, человеку мало чувствовать и выражать свое отношение к тому, что важно для него и что требует своей реализации на деле. Следует ещё и понимать, что ты делаешь ради достижения ценностно значимой цели. Эта цель ведёт тебя по пути действия к себе, как идеал. Идеал есть та же идея, только не в качестве интуитивного истока, импульса движения, мотива поступления, который склоняет тебя к себе, находясь позади, но в качестве объекта влечения разыгравшегося воображения ведёт, влечёт, тянет тебя вперед. Здесь мы имеем дело уже не с концертом, как субъективным образом сверхчувственной идеи, но с понятием, как объективацией мысли в логическом порядке системы связи с другими понятиями. Мысль в качестве понятия уже не осмысляет то, что человек воображает, но объясняет то, как он выражает, описывает то, что делает. То, что человек делает или что с ним делается, происходит, следует объяснить, иначе будет непонятно. Объяснение в понятии даёт знание того, что есть в описании. Понятие объективирует знание, опредмечивает его, возвращает ему реальность в сознании. Но усвоить его, присвоить себе субъект не может без понимания того, что это знание ценностно важно, значимо для него, имеет смысл. Понимание позволяет субъекту принять знание, вжиться в него и сжиться с ним в переживании, освоении, включить его в опыт своих, субъективных чувств.
        В зависимости от того, на чем человек делает акцент, - на мыслях, чувствах, действиях, - можно говорить о разных типах понимания, а, следовательно, о разных типах субъекта, один из которых он может представлять.
        Если этот человек мыслитель, то мысль для него становится основой для синтеза чувства и действия в понимании. Идея для него задаёт тон в том, как он понимает. Он находит её в мысли, которую выражает в слове в качестве смысла. Чтобы осмыслить мысль, вообразить, представить в уме, определить её, следует подобрать адекватное слово, в котором мысль сможет найти себя, объективироваться в качестве понятия. Мысль, как явление идеи, реализуется, осуществляется в понятии. В нем идея становится реальной. Это реальность уже не идеи в себе, а идеи для понятия. В понятии идея находит свое воплощение в сознании. В нем идея становится предметной в качестве предмета сознания. Чтобы мысль состоялась, стала реальной в сознании, ей следует быть понятной. В свою очередь понятие будет живым, конкретным, а не абстрактным, если без него мыслящий не сможет понять самого себя. Живым понятие является мыслящему, когда он думает о чем-то или ком-то, не забывая о том, что он мыслит и это он мыслит.
        Если же человек является артистом, деятелем искусства, то для него основанием действия является, служит чувство, которым он связывает замысел с произведением. Он выражает то, что чувствует, чтобы заразить чувством окружающих. Здесь понимание имеется в виду в качестве вчувствования, выживания в образ произведения.
        И, наконец, человек действия, прагматик понимает только то, что сделает. Если сделает, то поймёт. Что? Как делать.
        Во всех перечисленных и охарактеризованных типах понимания важно обратить внимание на то, что они работают на повторении, подражании. Оно является основой преемственности, традиции понимания: думай, чувствуй и делай, как я.
        В таком случае каким образом традиция понимания способна обновляться и не стоять на месте? Казалось бы, средством обновления может быть обратное, противное правило: не думай, не чувствуй, не делай, как я. Но одного отрицания мало для появления нового в мысли, в чувстве и действии, если мы понимаем традицию понимания в органическом, натуралистическом смысле. В такой модели жизни понимания новое появляется в становлении мысли, чувства и действия из немыслимого, бесчувственного и созерцательного момента жизни, из не-бытия бытия. В этом варианте развития образуется иерархия форм, вырастающих друг из друга в направлении от низшего к высшему, от простого к сложному, в основание которой положено все, а на вершине доминирует одно. Всё дано, задано одно одному из всех, идущего в своём развитии по головам нижестоящих к вышестоящим. В результате, дойдя до вершины, герой становится полностью независимых от всех, от него зависящих целиком. И в чем заключается здесь смысл? Таким образом все развитие обессмысливается.
        Нет, требуется иное понимание нового в традиции понимания, если, вообще, в нем, в этом понимании есть смысл. Но где ему ещё быть, как не в понимании, если оно только там и имеет смысл быть?!
        Герасим. Можно сказать, и покороче, а то мне не все понятно.
        Фома. Что именно?
        Герасим. Пожалуйста, проясните, Фома, область мысли: идею, концепт, понятие. Как они связаны?
        Затем область чувства и действия. Что там есть, каков их состав?
        Фома. Хорошо. Начну с мысли. Сперва замысел, идея. Идея осознается мыслящим в качестве замысла, когда пробуждает его воображение. Момент запуска воображения есть момент интуиции...
        Герасим. Это чувственная интуиция?
        Фома. Различение интуиций происходит потом, в разуме посредством понятия. Не спеши. Пока речь хронологически идет о пробуждении сознания от спячки бессознательного. Мы все ещё находимся на пороге сознания. Запустившись, сознание разыгрывает себя, играет образами. Среди них есть образы мысли, в которых сгустились чувства. Спустились, они ищут облегчения, раскрепощения в выражении. Их экспликация обращается в метафорическую игру слов. Сознание ищет им разрешение, приводит их в грамматические порядок. До человека доходит сознание их места друг относительно друга, - близкое расходится, удалённое сходится, - идёт работа единения противоположностей. Устанавливается порядок в образах мышления. Это логический порядок образов мысли, их концептуализация, первоначальное понимание.
        Здесь мы, вернее, мыслящий, имеет дело уже с концептом.
        Герасим. Это чувственный или сверхчувственный образ мысли?
        Фома. Сверхчувственный. Чувства ушли в осадок фантазма. Образы держит идея, как их форма. Через образы мыслящий узнает себя, как их создатель. Так он реагирует на вызов духа в праобразе (архетипе, парадигме) идеи.
          Остаётся дело за малым, но оно может стать решающим моментом в деле понимания, - за понятием, в котором объективируется мысль в качестве уже не субъективного переживания, вчувствования в дух, во вдохновении, а объективного содержания мышления, его оформленного определения.
        Герасим. Если я правильно понял вас, Фома, по вашей теории, нам, в частности, мне необходим контакт, общение с идеальным существом, то бишь, идеей, чтобы понять самого себя? Без посторонней помощи мне в таком деле не обойтись?
        Фома. Ты, Герасим, не вполне верно понял меня. Я понимаю, что вопрос сложный. Но все же попытаюсь прояснить его для тебя. Ты понял меня так, что якобы в мышлении, как в вере в бога, требуется посредник, ангел в качестве посланника, чтобы задуматься и понять самого себя.
        На самом деле идеальное существо, дух, идея есть в сознании бога; это мысль бога. Бог думает вживую. И он идеально соприсутствует нам в момент нашего размышления, когда мы думаем про себя или в беседе с другим мыслящим существом, в данном случае другим человеком.
        При этом мы можем и не сознавать его присутствие в мысли, создавая в то же время, что мы мыслим.
        Герасим. Хорошо. Но я так и не понял то, как появляются новые мысли в голове.
        Фома. Да, трудно понять без того, чтобы самому подумать и измыслить.
        Герасим. Ладно, я понял. И ещё вопрос: сам бог думает и что-то узнает из мысли? Доя него есть нечто новое в мышлении?
        Фома. Если я правильно понял тебя, Герасим, ты спрашиваешь, что я думаю о том, думает ли сам бог и есть ли нечто новое для него в мыслях. Так?
        Герасим. Да.
        Фома. Думает ли бог? Как же тогда идеи, как мысли бога, идеальные существа. Бог мыслит. В вечности все мысли бога новые, настоящие. Мир бога, иной для нас, всегда новый. Бог не перестаёт творить себя, свой идеальный мир.
         И нам порой достаются крохи с его стола творения в качестве духовной пищи. Но для этого пробуждение сознания, его открытость откровения бога. Откройся и тебе откроется новое знание в мысли. Приходит мысль и уходит или может пройти мимо твоего сознания. Нужно ее суметь еще схватить и осознать, измыслить, повторить, чтобы понять, что она такое, о чем и зачем, какой в ней смысл. В этом осмыслении нашим помощником выступает слово, из которого следует еще постараться извлечь смысл, истолковать его, подобрать контекст, на котором он будет отсвечивать.
        Герасим. Какой же метафоры понимания придерживаетесь вы, Фома?
        Фома. Метафоры не живого организма, как Гегель, но духовного импульса. В такой концепции понимание играет роль идейной проницательности, духовного импульса мысли. Поэтому новое появляется в мире не из материального ничто, а из духовного "что", сущности, идеи.
        Герасим. Что такое материальное ничто?
        Фома. Хаос или первоматерия. Новое появляется в мире не из ничто, из хаоса, а вследствие его ограничения, сужения, сокращения, окольцевания, свертывания путем истечения, излучения луча энергии из божественного Я. Это энергия не материи, но духа, разума, смысла, вытесняющего бессмыслицу и безмыслие из бытия.
 
Беседа четырнадцатая. Свой и чужой
        Герасим. Сегодня я хотел бы поговорить о нас.
        Фома. Я уже прежде говорил, что отношусь к тебе не как учитель, но единомышленники.
        Герасим. Я не это имею в виду. Хотя такой момент спорный. Я имею в виду наше русское происхождение.
        Фома. Ах, ты об этом. Для меня это вопрос служебный, второстепенный.
        Герасим. Но как же так!
        Фома. Ничем не могу помочь. Это к другому.
        Герасим. Вы, вообще, не хотите говорить об этом. Или вам нечего сказать.
        Фома. Почему, сказать можно. Но я не люблю интеллигентной болтовни о народе, о долге перед ним и тем более о своей вине. Я не из породы кающихся господ, которые "ходят в народ" ради собственного утешения. Полезное народничество, всякая там "соборность" не в моем вкусе.
        Все, что я могу сказать об этом, сводится к тому, что в русском поле нет места для мысли. Оно распахано под культуру правды, так называемую "русскую правду". Не мой удельный быть правым, а не левым, прямым, а не единым. Меня интересует истина, а не правда, мысль, а не ценность.
        Для меня важен человек в русском, а не русский в человеке. Моё предпочтение на стороне мысли в идее, а не её реализации в массе, в народной воле.
        Возьми индийского мудреца, эллинского философа и немецкого ученого. Если у мудреца истинная мысль (идея) находит воплощение в истинном поступке, в добродетели, находится в единстве с делом, у философа мысль обладает ценностью, владеет смыслом и философия занята самым важным, идеей, у немецкого учёного на уме теоретическая практика, то у русского интеллигента на первом месте стоит расшифровка и обоснование директивы (приказа, наказа) начальства, как руководство к действию, к тому, как следует служить народу и государству, или инструкция о том, как следует правильно служить народу государству в качестве корпуса (тела) воли власти. У власти есть воля, но нет ума. Поэтому для осознания того, что значить править, употреблять волю в себе для себя требуется интеллигенция. Однако она нужна не только власти, но и народу для популяризации, обнародования того, что у начальства есть мнение, хотела. Есть такое мнение, которое должно стать общественным мнением. В этом смысле сознание интеллигенции («яйцеголовых очкариков») – «рептилоидов» - является транскриптом перевода слова властного бессознательного на язык здравого (тривиального, примитивного, простонародного) смысла массы людей. В данном случае на Руси писатель, интеллигент больше, чем писатель. Он не только и не столько пишет, сколько переливает воду, слова из пустого в порожнее.
        В двойной (бинарной, двусмысленной, правой и левой, закрытой и открытой) спирали (структуре) управления (власти) обществом закодирована, вшита роль интеллигенции в качестве переписчика кода нации. Он может как раскодировать д55ля власти, так и закодировать, подменив и замаскировав, для народа, смысл воли государства.
        Функция русского интеллигента ("своего чужого (иудея)", православного выкреста, как носителя идеи, её эпигона, мима, подражателя) в российском обществе заключается в том, чтобы "наводить тень (волю, норматив) на плетень (чувство, ценность)", чтобы народ чувствовал, что важно, что нужно государству, что есть такое мнение, с которым нужно, стоит согласиться. В противном случае, будешь обесценен, подвергнут переоценке, пойдёшь в утиль. Навязывая изложенную установку (парадигму) народу, интеллигенция одновременно его утешает, очаровывает сказкой (мифом, мистификацией, фантазией, фикцией для маскировки, оправдания) про то, что "государевы слуги" есть "слуги народа".

Беседа пятнадцатая. По правилам и не по правилам
        Герасим. Меня больно задевает вопрос о том, нормальный ли я человек. Норма - это идеал, совершенство или нет? Надо ли жить ради совершенства? Есть ли место ненормальным в раю? И почему творит человек? Потому что ему чего-то не хватает? Лежит ли райский мир по ту сторону добра и зла? И есть в раю некрасивое, безобразное?
        Фома. Герасим, ты прямо засыпал меня вопросами, так что мне трудно ответить на них всех разом. Во всем нужна мера и гармония. Это разумно. То, что соразмерно, разумно то и совершенно, красиво, правильно.
        Правила, принципы даны человеку для того, чтобы им следовать. Это средства для достижения цели. Так подходи к ним, чтобы они работали, имели смысл.
        Те же самые правила речи, языка. Придерживаюсь их, ты общаешься с другими людьми, сообщается с ними в понимании и сознательно принимаешь их и себя с ними, выполняя тем самым свое общественное служение и предназначение.
        Принимая правила, ты понимаешь нечто в качестве правильного, нормального, того, что есть ни много и ни мало, в самый раз, ни больше и ни меньше, в чем нет ни недостатка, ни избытка.
        Но трудно достичь состояния "золотой середины", идти по жизни царский путем, справедливо, без страха, упрёка (гнева, обиды) и пристрастия.
        Здесь, в этом нужна сила... духа, его присутствия в внутри себя, в душе. Нужно вдохновение, усилие. Если ты в духе у тебя появляется сила делать, творить добро. Непогоду без духа творить добро, делать добротно. С духом выходит, как если бы, само собой. Но без помощи бога руки опускаются. Ты делаешь, но без энтузиазма.
        И здесь на помощь может прийти правило, сотворенное не тобой. Можно ему следовать автоматом, только если это, как познанное и умело употребленное стало навыком. Он имеет смысл, при условии, что ты в мире не творишь себя заново, но только повторять. Для чего? Для накопления силы творить себя снова и снова и так до скончания века, до смерти, как невозможности снова творить, начинать сначала.  Смерть означает истощение, оскудение творческого начала. Уже нет ни места, ни времени, ни сил творить. Творить не из ничего, а из начала. Ты натворил сполна. Дай другим по-творить, а не повторить себя. Там, где нет повтора без повтора, нет и жизни.
        Правила - это техника. Без нормы, нормировки, калибровки, как рецепта, инструкции не сконструируешь. Изобретаешь, когда прежнего, повторительного становится недостаточно или, напротив, его в наличии есть в избытке. Зачем же делать то, что есть и продолжает быть? Делай другое или то же самое, но иначе, другим образом. Но это при избытке. И вот тогда появляется хорошее, как исключение из правил, как отличное от хорошего, но не плохое и не дурное. Оно уже не естественно, а сверхъестественно, чудесно.
        Там, где есть чудо, есть рай. Он есть не по правилам. Поэтому попасть в него трудно, не понять «как». Обычно промахиваешься, даёшь маху, что нормально. Нормально жить в миру, а не в раю. Но говорить, что мир - это ад, - заведомо преувеличение. Не следует с райской меркой подходить к миру. Это глупо. Нет смысла в том, чтобы измерять метром рай. Он безмерен, беспределен и непостижим. Это так. Но обратным образом говорить, что безмерное и непостижимое есть рай, райское место, место бога, неверно, неправильно. Не все непостижимо является божественным. Однако то, что божественное непостижимо человеком, говорит о том, что не следует со своим уставом, миром, мерой, критерием, каноном, правилом соваться в чужой монастырь. Для этого следует стать другим, реально, онтологически иным, своим для бога, то есть, духом, чтобы быть на своём месте в раю.
        Возможно ли добрыми делами в мире заслужить себе место в раю? Конечно, невозможно. Это место только для духов. Как понимать? Можно понимать только в том смысле, что если рай есть место, то до смерти тебе в нем отказано. И нет никакой гарантии, что ты в нем окажешься после неё.
        Зачем же в таком случае делать добро? Незачем. Добро творится ради него самого, ради добра. Только тогда добро является раем. Лишь такой рай доступен человеку. В нем есть доя него истина и красота. Твори добро и радуйся, веселись духом. Зело есть красота. Иного нет для тебя. Что, не нравится?
        Герасим. Нет, не нравится.
        Фома. Это твоя личная проблема. Ничем не могу помочь. Это ты должен сам понять и принять. В противном случае и такой рай тебе не будет доступен.
        Герасим. И не надо.
        Фома. Вот и хорошо. Что и требовалось доказать. Не по Сеньке шапка.
        Герасим. Это не хорошо, обидно.
        Фома. Каждому свое. Не бери, не зарься на чужое, что не можешь унести. Есть рождённые, но есть и дважды рождённые. Следует быть равными в человечности, а не во всем. Быть человечным не означает быть неразумным, безумным или скудоумным, слабоумным. Сущность ума заключается не в его остроте, противной тупости, а в мере, в точности, в прямоте, не в кривизне. Но в мире приходится изворачиваться, кружить, заблуждаться умом, кривить душой. Таков мир. Его не переделать. Рай не от мира сего. Он в душе, а душа в духе. Поэтому делай добро для добра, а не для себя и не для людей. Понимать следует так: делать добро надо для добра, ради добра, что есть то же самое, что ради бога. Это единственный путь спасения в боге, то есть, в раю. Спасения от чего? Разумеется, от себя в миру. Ради себя в боге. Откажись от мира ради бога. Другого пути нет для спасения непосвященного. Посвящённый в тайну бога понимает, что добро в добре. Добро и есть бог.  Это бытие, оно же истина и красота. В добре есть место для тебя и для всех. Оно и есть всеобщее.
        Зло же есть добро не ради добра. То, что лежит по ту сторону добра и зла, есть ничто, ноль. Добро положительно, а зло отрицательно. Отрицание отрицания и есть добро для добра.
 
Беседа шестнадцатая. Русская мысль и мыслящий русский
        Герасим. Вот мы, русские, как мыслим? Мне говорят: сердцем. Это как? Я лично сердцем чувствую. Наверное, таким образом намекают на наличие у нас чувства мысли. Это так?
        Фома. Так. Возьми индусов, греков или немцев. Те мыслят умом сами. Индусы в себе, греки в мире, а немцы в культуре мыслят. Мы же, русские, себя не мыслим, а чувствуем. Если думаем, то думаем, как греки, представляемся ими. И учимся у немцев, как знать. В этом учении пример нам подают евреи. Путь наш в познании лежит от варяг через греков к немцам. Начинали мы, как и немцы. Но те шли самостоятельно, творя собственную мысль из языка. Мы же сотворили не мысль, а чувство мысли из чувства языка.  Мысль носит у нас нормативный, должный характер. Мы думаем вроде того, что платим думами долги тем, у кого занимали мозги, - у греков и немцев.
        Ценным для нас является не мысль, а слово. Поэтому у русских поэт, писатель больше, чем поэт или писатель. Он пророк, мудрец, философ, учёный. У индусов же мудрец есть мудрец, у евреев пророк есть пророк, у греков мыслитель есть философ, а у немцев учёный есть учёный. У нас они все в одном лице, в котором, как в голове, одна каша. Что к чему? Попробуй разбери. Это то, что писатель назвал "всемирной отзывчивостью", а философ именовал "имманентностью всему".
        Ну, скажи, как другим понять нас, когда мы сами путаемся, кто мы такие. Не пойми «что» и «кто».
        Поэтому первым делом нам следует пробудится от сна разума и осознать самих себя, самостоятельно подумать о том, что мы мыслим, в состоянии мыслить не скопом, в стаде или, как здесь говорят, "собором", а лично.
        Русские люди думают то, что говорят, а не говорят, что думают. У них слова впереди мысли.
        Герасим. Слова ли?
        Фома. Правильно. Слова потом, сначала дела. Сначала сделают, а потом думают о том, что наделали. Но как думают? Словами.  Когда Ницше говорил, что грамматика задаёт правила мышления, он имел ввиду себя не как немца, а поляка, славянина. Так думают словами и русские. У немца и еврея Витгенштейна границы языка задают границы не мышления, но мира.
        Индус мудрит, грек любит мудрость, - для него мысль самое важное, - немец изучает, знает, русский же чует, чувствует, что жаренные пахнет. Это горят у него мозги, котелок варит. Он чувствует, что поезд уже уехал, а он, клоун, паяц остался. Вот и приходится догонять, паясничать, чем занимаются "умные герои" Достоевского, вроде Ивана Карамазова или Ставрогина. Другие же, как Лев Мышкин, этот ходячий оксюморон, никак догнать не могут, только тупят, все сердцем чувствуют, что без вины виноватые.
        Вот ты, Герасим, это догоняешь?
        Герасим. Догоняю.
        Фома. А я не догоняю, как можно быть таким тупым. Наверное, глупый. Все вокруг такие умные, а я глупый: все пишу, пишу. И что толку? Плевать они хотели на мои сочинения. Не вышел словом. Вот только с тобой лясы точу. Мне это надо? Хотя бы тебе это надо, и то, - польза.
        Уже хорошо, что есть чувство мысли. Но оно, это чувство, есть клон чувства языка. То, что клон, копия - это дурно, плохо. Плохо быть дурным, дурнем, дураком. Я всегда, прежде думал, что являюсь умным дураком. То, что я дурак, - это плохо. Но то, что умный дурак, - это хорошо в том смысле, что лучше быть умным, чем глупым, дурным дураком. Умный дурак - это не плохой хороший, но хороший плохой или хорошо плохой, а не плохо хороший. Хотя лучше быть плохо хорошим (умником), чем хорошо плохим (полудурком).
        Теперь я понимаю, что был не прав, заблуждался на свой счет. Умный дурак ещё хуже полного дурака, но не потому что есть ходячие внутреннее противоречие, а потому что умный в данном случае означает "хитрый", "ловкий". Это двойное отрицание: отрицание не только ума, но и чести..., нет, не люблю это слово, - лучше сказать, честности. Что может быть хуже лживого дурака?!
      Значит, следует чувствовать мысль. Это нам дано. Для чего? Естественно, для задания. Задано: сделать из слова мысль, сконструировать ее. Мысль для русского не дословно, а послесловие, послесловие, вроде послевкусия. У него появляется мысль, когда он пережевывает, переваривает слово.
        Вопрос заключается в том, чтобы правильно переварить слово, чтобы из него вышло не говно, а мысль. Как правило, выходит из него ничто иное, как только говно, словесный мусор из болтовни. Иначе будет не выход из тупика слов, а исход, выброс и отброс.
        Ты догнал, переварил, что я сказал?
        Герасим. Это зависит от того, как понять вас. Вы сказали это подумав? Или подумали, сказав.
        Фома. Ну, какой ты умный человек. Прям русский Гамлет. О чем я все это время говорил? О том, что русский человек подумает тогда, когда скажет. И скажет то, что ему велят, внушают власти, которые сидят, заседают или попы. Что тоже самое. На чем сидят?! На мнение, которое есть. Есть! Так точно!
        Вместе с тем, когда я думаю, а не чувствую, то я не чувствую себя русским человеком.
         Герасим. В таком случае каким человеком вы чувствуете себя?
        Фома. Человечным. Просто человеком. Если я думаю, то мыслю, а не вижу, как русский ясновидящий, который зрит в корень, хрен истины. Хрен в истине-дупле. По херу-логосу скроена истина. Логос есть «мин херц» (сердце) истины, как тайны, которая открывается херу-логосу в качестве не-сокрытой. Она закрывается от чужого, чтобы открыться своему херу. Ну, и хер с ней. Она всегда носится с ним.
        Что есть истина? То, что нельзя скрыть от хера, логоса. Разум тут как тут, - в дупле в качестве затычки. Вот он вошёл в истину, и она держит его в себе, никуда не отпускает. Истина нашептывает логосу: ходи направо.  Здесь правда, я. Не ходи налево, заблудишься. Там нет меня. Там бродит кривда.
        Не верь, не поддаваться внушению истины-херовины - подруги логоса-хера. Не ведись на прекрасный вид херовины. Она есть ещё та дыра, всем дырам дыра, глубокая, без дна.
       Для русского человека, в частности для интеллектуала, важным, ценным является целеуказание смотрящего за массой народа. Эта установка работает у него в сознании в качестве реле, которое переключает должное на важное и делает желаемым, вызывающим симпатию. То, что симпатично, понятно и доступно мысли, как, впрочем, и обратное, понимается, как не желаемое, если теряет былую оценку, уменьшается и тем самым обесценивается. Малоценное вызывает антипатию, становится нежелательным и является малопонятным. 
        Герасим. Фома, вы совсем запутали меня вашим хером с херовиной. Не могли бы вы сказать об этом просто, чтобы мне разобраться в столь сложных материях.
        Фома. Не ничего проще, если ты, Герасим, возьмёшь на себя труд думать о том, что и пока я говорю.
        Почему русский мыслитель, как правило, начинает думать? Потому что к этому склоняет его начальник.
        Герасим. Неужели нельзя думать по своему желанию?
        Фома. Можно, но трудно. Легче, когда тебя заставляют. Ведь люди думают в том случае, если нельзя не думать. Трудно заставить себя самого. И потом настоящая мысль приходит в наше сознание и уходит из него самопроизвольно, без нашего на то соизволения. Есть, так сказать, свобода мысли. Ведь мысль -это свободное, живое, идеальное или духовное существо. Она есть там, где хочет быть, где мыслится. Мыслится, например, в сознании, которое работает не из-под палки, термина в одном месте.
        Однако вернёмся к тому, кто виноват в том, что русский мыслитель думает, мыслит, пусть публично. Это русский чиновник, бюрократ, начальник. У него есть мнение. Есть такое мнение. Это мнение начальство. Оно имеет мнение. Почему? Потому что чувствует. Что чувствует? Оно чувствует то, что сидит на мягком месте и хочет сделать его ещё более мягким, удобным. Такое место находится выше. Как туда забраться. Для этого нужно что-то делать? Что делать? Вставать и садиться, опять вставь и садиться. Зачем? Чтобы расти. Становиться начальником над начальниками. Что этому способствует? То, на чем ты сидишь мягким местом.
        Это место должно быть твёрдым, твёрже твоего мягкого места, что необходимо для карьерного, бюрократического, управленческого, властного роста. Ты должен почувствовать хер, логос, термин в своём мягком месте для роста. Чем является термин? Приказом, мнением вышестоящего начальства, перед которым ты должен встать смирно и доложить о готовности исполнить приказ. Где он находится сейчас? Теперь приказ находится, стоит у тебя в мягком месте. Ты же сидишь на нем и чувствуешь его в себе, как жало в плоть. Все остальное ты ощущаешь.
        Приказ, мнение, термин ты чувствуешь, - как больно. Ерзаешь по нему, вверх-вниз, из стороны в сторону, сикось-накось, и никак не можешь снять с себя, освободиться от него. Что делать? Как что делать? Найти виновного, чтобы он стал твоим субститутом, подменой в исполнении. Так можно разрешить противоречие между верхом и низом, мягким и твёрдым, - чтобы тебе стало мягко, следует почувствовать твердое, - переложить проблему с больной головы на здоровую, не занятую переживанием болезненного ощущения хера в ж... Ведь тот, кто имеет мнение, мнит, не думает головой, а чувствует сердцем, что у него есть, живёт в мягком месте против головы.
        Начальник не может усидеть на одном месте, которое благодаря приказу меняет свою горизонталь на вертикаль. Трудно, неимоверно трудно усидеть на вершине, на колу приказа, мнения вышестоящего начальства. Он суетится, двигается, ищет дурака, который за него сделает дело, исполнит приказ. Он будет умным, если в гору не пойдёт, не станет оспаривать мнение начальства, спорить с ним, но, напротив, гору обойдет, обойдет всех своих подчинённых и таки найдёт среди них дурака, который все за него сделает доказал истину бюрократии: начальник умный, подчинённый дурак.
        Дурак дураком, но тоже имеет, если не ум, то некоторое соображение. Соображение на что? На то, что на всякого коварного хозяина (господина) найдётся хоть один, но лукавый слуга (раб). Почему бы ему не быть таким?!
        И вот подчиненный, работник, трудящийся начинает думать, мотивированный мнением, которое есть не сама мысль, но её чувство, ощущение хера, логоса разума в плоти, в мягком месте, в херовине, что что-то надо делать. Но что? Думать. Однако думать трудно. Кто я? Неужели мыслитель? Нет, я русский. Значит, мне следует не мыслить, а думать, выдумать какую-нибудь херовину, хренотень, чтобы от меня отстали. И так гора-мнение рождает мышь-вымысел.
        Если чиновник передаёт мнение вышестоящего начальника ниже по инстанции, спускает его работнику, то работник, которому уже некому передавать мнение в форме приказа, переделывает его, мнит, мнет, сомневается до тех пор, пока не чувствует в нем сопротивления. Теперь он нашёл ему такое толкование, такое применение, что может сделать с ним, что может и хочет. Что же выходит из его сознания в форме ответного слова?  Сама мысль? Никоим образом. Выходит он же, образ мысли, вымысел, который может удовлетворить кого-угодно из начальства. Это все легче, чем пожить настоящую, живую, реальную мысль. Но подмена мысли, её мнимость так похожа на мысль, что для работника ума не составит труда уверить себя в том, что он произвёл не идею, не понятие, а неведомую даже ему загогулину мысли, вроде идеологемы, тому, не что есть, а что хочет начальство. Что же оно хочет? Точно оно само не знает, но мнит, имеет мнение.
        В результате все довольны. Они избавились от труда мысли и пошли путем наименьшего сопротивления чувств. Они сходят с сансарического круга творения мысли в ломке беременного знанием сознания и переходя на нирванический круг освобождения чувств от херового, логического напряжения, ментальной разрядке пустоцветом квази-мышления
       Мнение начальства является важным, ценным для подчинённого в качестве импульса, мотива, который через приводной ремень мысли приведёт к искомому решению проблемы - извлечению жала, заноза, хера из плоти, ж... Именно оно, как выражение болевого ощущения, должно быть "снято" верной интерпретацией, которая принесёт утешительное освобождение от напряжения ума, термина, хера в ж...
        Термин, то же самое слово, только специалиста, является средством переноса, передачи чувств, заражения по инстанции "сверху-вниз". Побочным эффектом такого чувственного контакта, отношения, общения и является мысль, как уже сверхчувственное явление идеи через слово. Саму идею невозможно увидеть, но ею можно мыслить, осмыслить приказ начальника в качестве жала, термина в плоть чувства.
        Термин, слово есть превращенная форма чувства, средство его выражения. Посредством языка переживание болезненного состояния передаётся окружающим, приводит их в движение. Телесная энергия заставляет словами шевелится мозги. Они заняты тем, чтобы организовать движение, его упорядочить с целью не делать лишних движений, не тратить зря энергию.
        Таким путем организуется социальная материя в направлении переноса   чувств с больной головы на здоровую, её заражения. Чем? Чувствами. Когда их становится много, они уплотняются, сгущаются. В них замешивается нечто такое, что чувством уже не является. Оно пытается выжить и выжимает чувства, пытаясь стать самым сильным чувством. В противном случае чувства его цензурируют в качестве чувства-урода, "своего иного", чужого, вообще, не-чувства, вытеснят в бессознательное. Этим не вполне здоровым чувством и является мысль, как дурное, неполноценное чувство, из-за нехватки самого себя осознавшее чего собственно ему не хватает, что такое оно есть.
        Мысль, как нездоровое чувство, чувство не как часть покоящегося вещества, но как часть энергии, её колебания, пытается найти себе место в материи, пока не находит его в наиболее летучей, тонкой материи слова в качестве смысла - превращенной формы значения.
        Но каково быть мыслящим существом, принудительно (из-под палки) приводимым в движение мысли командным мнением начальства, способным выражать чувство зависимости и передавать его по инстанции? Тяжело. Вот поэтому русский мыслитель и является тугодумом или делает вид такового, чтобы снять нагрузку мысли с себя в среде тех, кто не грузит себя мыслью, но ограничивается передачей чувств окружающим. Ну, чем он хуже других?!
        Иначе, в противном случае он сам себя оставит в дураках. Поэтому он только делает вид, что думает, предоставляя окружающим возможность оставить себя в дураках. На самом же деле он изготавливает квази-продукт мышления, идеологему, которая как субститут мысли принимается обществом в качестве средства сообщения власти с народом.
        Мнение начальства, доходя до нужной ему кондиции идеологемы, благодаря толкованию русского интеллектуала, доводит до "ума" русский народ, приводит его в чувство связи, согласия с властью, с начальством.
        Создаётся ситуация псевдо-понимания, то есть, понимания без понятия, которая устраивает всех, в том числе и русского мыслителя, который знает, но не знает, как он знает, ибо и так сходит ему с рук. Кто его будет судить, если здесь нет никого, кто бы взял на себя труд понятия. Сам мыслитель тешит, утешает себя хером, то бишь, термином, научным словом, которым знает то, что измеряет, считает и читает, знает чувством, знает, что знает, но не знает то, что не знает.
        Ну, как он может знать, если не владеет понятием? Понятием же владеет только тот, который дорожит не мнением начальника, учителя, близкого, любимого, думает сердцем, но мыслью, которая выбирает. Не ты выбираешь мысль, но она тебя. Мысль выбирает тех, кто думает не потому что это нужно, а потому что это не нужно, просто так. Только тем она готова отдаться, дойти до их понимания, обратившись в понятие, в котором идея созревает до состояния откровения в мысли. Думать следует не ради власти, народного признания, его любви и не ради себя, а только ради мысли в идее. Только так можно стать настоящим, а не русским или каким ещё, например, греческим, немецким или прочим, мыслителем.
        Ну, хватит нашему мыслителю е...ать людям мозги.
        Герасим. Вот в этом не могу отказать себе в удовольствии согласиться с вами.
        Фома. Неужели? Не могу с вами согласиться. Это единственный способ здесь быть публичным мыслителем. Правда, никто не хочет иметь дело со мной в таком качестве.
        Герасим. Как же я?
        Фома. Твой случай особый. Ты мой личный, а не публичный собеседник. С тобой я могу говорить то, что думаю. Публичный же мыслитель говорит о том, что думают его слушатели, что они хотят услышать, ибо их мысли - это их хотелки. На публику не думают, а говорят, то есть, не говорят, что думают, а думают, что говорят о том, о чем говорят. Но о чем говорят не есть то, о чем думают, а, тем более, что думают.      

Беседа семнадцатая. Философ и не-философ, например, учёный или писатель
        Фома. Знаешь, Герасим сегодня я хочу сказать тебе, кто такой философ. Конечно, выскажу свое собственное суждение.
        Герасим. Хорошо. Мне это интересно.
        Фома. Да, в мысли именно с интереса ведётся отчёт. Если интересно, то хочешь думать. Я вот думаю о чем? О том, что лучше быть дурным, плохим философом, каким я и являюсь, чем хорошим специалистом, вроде учёного или писателя. Философ вроде поэта или художника, композитора. У него есть стихия, мир. Только этот мир состоит не из созвучий, светотени, но из связки мыслей, смысла. Смысл не есть слово, звук, краска. Ты создаёшь мир из мыслей. Мысли не есть материя, как слово, звук, краска, но идея, сам дух. Значит, ты работаешь не с душой, а с самим духом, что очень сложно, невероятно сложно, может быть, невозможно. Вот видишь противоречие в моих словах. Именно с ним работает мыслитель. Оно возникает из сведения разного, вплоть до противоположного: идеи и материи к одному, к себе самому, в котором ты пытаешься найти то, что есть во всем помимо тебя. Тебя уже не будет, но мир то будет и будет без тебя ещё лучше. Но кому лучше? Тебе? Нет, конечно, ведь тебя нет и может быть, никогда и не было, и не будет.
        Однако, как же так, если ты есть сейчас и здесь?
        Я есть сознание духа здесь. Прежде я понимал хрестоматийное сравнение человека с богом, как образа духа в качестве души и подобия творца в качестве соучастника творения, автора своих произведений, одним из которых являюсь я сам. Теперь же понимаю, что не понимал.
        Да, человек есть образ Иисуса Христа, если сораспялся с Иисусом, ушёл из мира, чтобы в нем жил не он, а дух. Подобен же человек Иисусу, в своей смертности. Иисус умер. Бессмертен Христос, Спаситель. Спаситель от чего? От материи. Спаситель для кого? Для духа. Впрочем, вернее будет сказать, для духа, как для чего, ибо кто - это не дух, но бог, как один из нас в духе.
        Герасим. Не все я понял из сказанного вами, но вернусь к тому, что понял и не могу согласиться с ним. Не лучше ли быть хорошим специалистом, чем плохим мыслителем, памятуя о заповеди древних: "делай хорошо, либо, вообще, не делай"?
        Фома. Для меня не лучше. Для себя решай сам. Я был специалистом, учёным, учителем, или говоря понятнее, учёным философом и научным философом. Но вскоре мне надоело читать и думать о других и за других. Пора, наконец, самому задуматься и замыслить то, что есть, возможно в мысли для меня самого.
        Герасим. Как же быть с тем, что вы пишете и являетесь писателем?
        Фома. Я графоман, а не писатель. Писатель -это тот, кого кормит то, что он пишет. Его издают, и он получает деньги, делает на словах бабки, греет бабло. Вот и все. Я же есть графоман, потому что люблю писать, не делать бабки. Не буду врать, что я не прочь получать деньги от продажи своих публичных сочинений. Но п шу я не для этого, а для того, чтобы лучше думать. Когда я пишу, то мне само собой приходит мысль. Она и так приходит, когда я не пишу, а думаю. Но я больше и лучше думаю, когда пишу. Однако для того, чтобы писать, надо уже иметь умонастроение, быть в духе, то есть, в идее. Быть в идее, а не иметь её в виду. Она служит введением в мысль, но сама по себе безвидна.
        Вот для чего я пишу. Но такое письмо, кроме меня, за редким исключением, никому не нужно. Теперь тебе понятно, что я графоман, а не писатель?
        Ты, как чтец моих сочинений, не можешь не думать, как я, когда читаешь меня, ибо я пишу так, как думаю, не развожу читателя пустотами смысла, заполняя их массой слов. Попробуй догадайся, массовый читатель, в чем заключается смысл писанины популярного автора? Вот такой литературный, романный квест. Я живу мыслью и словом, как графоман, вроде одинокого Киркегора, а не наживаюсь на слове, на письме, как писатель, вроде Толстого. Кстати, это его тяготило и призывало отказаться от гонорара и авторского права. Что не могло не привести к ссоре с женой. Поэтому Толстой уже в старости занимался грубым физическим трудом, чтобы кормить жену и семью.
        Я думаю, когда пишу. Но думаю ли я до письма о том, о чем напишу? Думаю, но не о том, что напишу. Тогда о чем думаю? О том, что надо подумать. Когда надо подумать? Тогда, когда созерцать. Что созерцать, вижу? То, что нельзя увидеть? Это что? Ничто.
        Герасим. Разве можно видеть ничто? Смотреть на то, чего нет?
        Фома. Сосредоточившись на том, чего нет для глаз, что по этой причине не может отвлечь, я способен думать о том, о чем мне интересно подумать. Задумавшись, настроившись на предмет мысли, я уже в состоянии мыслить, осмыслить его для понимания, определить, описать и объяснить его строение и функции, как он работает, действует или же претерпевает чужое воздействие.
        Потом, по ходу письма я додумываю и домысливаю то, что мыслю. Сознание того, что я мыслю, а не симулирую мысль, придаёт мне силу быть в мысли и быть мыслью в мире.
        Что тем самым, быть мыслью в мире, мне дано? Задание вспомнить, припомнить, восстановить в мысли свое духовное происхождение и рождение. Мне не дано быть духом, духовным существом, разумным деятелем, чистым умом, идеей, идеальным существом. Но в душе, внутри себя, в себе я могу стать для себя не только образом действия в сознании духа, а и его подобием, но не в идее, а по идее мысли. Моё мышление о мире и своём месте в нем есть уподобление созерцанию того, что есть для меня в духе.
        Герасим. Какого рода ваше созерцание? Оно похоже на веру?
        Фома. Словами это не передать так, чтобы стало понятно. Но я попробую. Только получится ли? С чего начать?
        Наверное, предположу, с идеи в качестве точки зрения. Это не угол зрения, а именно точка, у которой нет размера. Как её измерить? Следует её продлить, воспроизвести мыслью, отложить. Но куда? Где то направление, та линия, по которой можно откладывать ее, строить? Куда, в какую сторону смотреть?
        Ты видишь не идею, а мир вокруг себя. Она задаёт горизонт моего видения, скрываясь за ним в том смысле, что я вижу мир в ней. Она есть идеальная форма, содержанием которой является мир, если смотреть. Смотреть и есть идея. Но нельзя посмотреть на само смотрение. Для этого необходимо занять мета-позиция уже по отношению к идеи. Однако этого нельзя сделать, потому что идея есть предел видения, созерцания. И все же об этом можно редкость. Поэтому мысль и является явлением идеи. Только это явление не видится, а мыслится, ибо глазом здесь является идея, а то, чем я вижу, что она показывает мне, становится мысль.
        Герасим. Я никак не пойму, кто у вас духи? Что они делают?
        Фома. Духи - это создания бога, который извлёк их из самого себя. Они одной природы с богом. Это бог (Б-г) во множественном числе (Элохим). Мы, люди, извлечены не из бога, а из материи. У нас материальная природа, у духов или идей она идеальная, совершенная, божественная, разумная. Но в нас есть душа, духовная деформация или превращенная форма духа. Она деформирована материальным, телесным воплощением.
        Поэтому в нас есть разум, но он представлен не в виде тела, как у духа, а в виде души в качестве водительницы тела. Дух имеет разумное, идеальное тело, человек же телесно материален и поэтому смертен. Бессмертна в нем только душа. Душа есть духовный вклад бога в тело. Если человек, образно говоря, накопит проценты на вкладе - таланте - бога в него в виде умных мыслей, честных слов и добрых дел, то вместе с душой бог вернёт и накопленные на ней, как образе бога, проценты в виде добродетелей, составили наличность или личность того, в кого вложили.

Беседа восемнадцатая. Смысл и значение
        Герасим. Скажи, Фома, насколько осмысленным следует быть повороту в обращении одного с другим?
        Фома. Ты говоришь абстрактно. Но прямо отвечая на твой вопрос, скажу, что тот, кто сделал поворот, не может не задуматься, если является мыслящим, сознательным существом, над тем, что он повернулся в обращении, или само обращение повернулась, развернулось так, что это вышло само собой, потому что пришло время для этого.
        Я вполне догадываюсь о том, что мог и не заметить особенности твоего обращения, если был бы занят в это время интересной мыслью. Но теперь я весь нахожу во внимании и замечаю перемену в форме твоего обращения ко мне.
        Наконец, ты принял моё пожелание обращаться ко мне, как я сам обращаюсь к тебе и к себе. Пустое, формальное "вы" ты заменил на личное "ты". "Ты" есть то же, что и "Я", только не твоё, а моё, есть "Я" другого.
        Герасим. Я есть другой, чем ты.
        Фома. Да, ты другой, но и у тебя, как и у меня, есть свое "Я". Теперь ты сознаёшь, знаешь, что стал, являешься не учеником мыслителя, а таким же мыслителем, как и я. Пора ученичества закончилась, ты возмужал, стал совершеннолетним в мысли.
        Герасим. Если я поднялся до твоего уровня мысли, Фома, то имеет ли смысл понимать мне свое занятие, как работу с мыслью, как мышление в качестве философии, которая имеет дело со смыслом, смыслами? В чем заключается смысл моего занятия? В смысле или в мысли? Что для меня более значительно, - смысл или мысль. И как мне быть в том или ином смысле со словом?
        Выслушай, пожалуйста, что я думаю об этом и скажи, прав ли я в своём рассуждении с твоей точки зрения.
        Фома. Слушаю, Герасим.
        Герасим. Хорошо. Я думаю, что философия есть работа мысли со смыслом слова, обозначающего некоторый отдельный предмет конкретно со стороны чувства или класс предметов уже абстрактно со стороны рассудка. Смысл выражает образ мысли, то "как" я сознаю, знаю его предметное значение. Но прирастает ли знание о предмете, который я обозначаю словом, именую его или высказываюсь о нем, о том, что принимаю, утверждаю, определяю или отрицаю, становится ли предметное знание более информативно содержательным от смысла, который я вкладываю в то, что я говорю о предмете?
        Фома. Я сказал бы об этом попроще, но твоя словоохотливость говорит о том, что работа с интересующими тебя понятиями, как "мысль", "смысл", "значение", "предмет", "знание", "информация" вызывает у тебя вопросы, что тебе не все ясно и понятно. Это хорошо в том смысле, что ты находишься в режиме работы мысли, вработался в неё, в её форму и содержание.
        Я мог бы, конечно сказать, что слово имеет смысл в том смысле, что служит выражением мысли, которую я посредством слова понимаю в качестве смысла. Но я понимаю ещё и то, что, понимая одно, мысль, понимаю того, кто мыслит, а мыслю я сам, однако не собой, а предметом мысли, пусть даже если им являюсь я сам. Для чего я это говорю? Для того, чтобы иметь в виду инстанции, которые я связываю друг с другом в размышлении. Их связь друг с другом относительна, то есть, они вступают друг с другом а отношения, зависят друг от друга. Что это за инстанции? Это я сам в качестве субъекта мысли, мыслящий, мысль в процессе становления понятием, то есть, тем, что мне понятно, и предмет в мысли, но он же в реальности и в языке. В языке предмет, о котором я думаю, является значением слова, его денотатом.
        Но у слова, помимо его материальной формы, акустического и начертательного образа, как знака, есть и содержание, то, что дано, информация о предмете, факт и его истолкование в виде извлеченного из достоверной информации объективного знания.
        Извлекая из информации знание, я описываю, определяю и объясняю предмет, устанавливаю его причинно- следственные связи, зависимости с другими предметами. Но одновременно я сознательно оперирую языком, ведь все вышеуказанные действия иди операции описания, определения и объяснения я осуществляю с помощью языка, языковыми средствами, то бишь, словами, организованными или упорядоченными в предложения, которым в области мысли соответствуют логические последовательности в виде суждений и выводов или умозаключений в рамках моего рассуждения. Всеми этими отношениями, как то между словами (синтаксический аспект значения), между словами и вещами, предметами (семантический аспект значения), словами и теми, кто ими пользуется, людьми, чтобы словами влиять, действовать друг на друга (прагматический аспект значения) специально занимается лингвистика.
        Философия же занимается не словами, как лингвистика в качестве гуманитарной науки, и не предметами, как естественная наука, но мыслями. Нас интересуют сами мысли и сущности вещей, которые доступны в мысли. Но мысли нам становятся понятны в словах в качестве их смыслов.  Смысл слова, которое материально, идеален. Он есть душа, которая водительствует плотью слова. Смысл один соответствует мысли, ибо ей тождественен по своей разумной, идеальной природе.
        То, каким образом я мыслю, я узнаю, сознаю располагаю смыслом слова. Вот поэтому, как ты сказал, смысл есть образ мысли, способ осознания, каким образом я могу адекватно оперировать предметным значением слова, соответствующим образом пользоваться предметом в языке.
        Но адекватно пользуясь словом, я объективно, то есть, беспристрастно могу судить о предмете, знать его сущность, что он такое. Предмет или лицо. Здесь уже мы имеем дело с онтологией предмета или лица, включая собственное лицо, самого себя, с тем, что мы можем знать о предмете или лице в реальности. Это задача познания реальности. Вопрос истины.
        Нас же с тобой интересует специально вопрос о смысле. Не что такое истина (она есть соответствие одного другому), а что такое смысл по истине, соответствующим образом. Без мысли нам с ним в слове не разобраться.
        Смысл есть форма представления предмета мысли в нашем сознании. Например, что я сознаю, когда смотрю на тебя или думаю о тебе? Что ты есть не то, что я вижу или думаю о тебе. Я вижу и думаю не тебя, но твой образ в моем сознании.
        Оговорюсь, смысл является правильным, если это логический образ предмета или лица, как тебя в качестве типа. Или он является реальным, если имеется ввиду предмет, лицо, как ты объективно, как есть.
        Герасим. Я есть тип в абстрактном смысле?
        Фома. Да, в общем или в частном порядке, как наилучший представитель среди всех прочих.
        Но может быть и субъективный образ предмета или лица, вроде тебя, каким мне хочется, нравится видеть, представлять тебя, не тебя самого, а свою фантазию по поводу себя в игре воображения. Нас, философов, интересует реальный предмет или лицо, вернее, то, как он может быть представлен в сознании на пределе возможного, по понятию. Критерием степени понятности того, что может быть помыслено о том, что есть, что может быть и что не может быть, является смысл. Смысл позволяет нам различить через понятие, как мысль, которая понимает саму себя, является само-тождественной относительно того, что мыслью не является, что может быть, что есть и что не может быть. Но для этого в качестве условия требуется истина, как соответствие того, что есть в мысли, в сознании, которое не просто сознает, а знает себя, тому, что есть в мире вне сознания или в другом сознании, чем в твоём.
        Мы с тобой всегда балансируем на грани мира и сознания, ибо мы живём в сознании мира, когда заняты мыслью, но не в мире помимо сознания. Мы, конечно, можем выйти из сознания, но в таком случае мы не будем мыслить. Этот случай будет событием, бытием немыслимого. Именно в таком состоянии находится верующий, когда верует, ибо его вера в бога, который является потусторонним для него, немыслим.
        Какое отношение имеет вероучение о Троице к реальному богу и какой в таком вероучении заключается смысл?
        Если бог реален в том же (объективном) смысле, в каком реален мир, который может познавать наука, чем она с положительным результатом приращения нового знания и занимается, то такое, то есть, христианское, вероучение не имеет никакого. Однако бог не реален в том же смысле, в каком реален мир? Почему? Потому что есть только по вере, не в бытии, а в сознании верующего, который есть. Да, верующий есть и есть мир веры в нем, в его сознании, который он отличает от материального мира в качестве трансцендентного. В такой верной проекции бог есть и творец мира и человека, и его спаситель от того, что натворил человек, не руководствуясь верой, а, напротив, неверием или искаженным природой, самим человеком образом веры. И ещё он есть утешитель на время спасения. Утешение имеется, если верующий находится в вере, в духе, как он понимает её. Это понимание является не понятием, но чувством, доступным всем людям, а не только мыслящим. Как правило, мыслящие не верят, но, напротив, сомневаются.
        Как можно верить, верить в то, что у бога одна природа, но три лица: отца, сына и духа? Отец есть творец, сын есть спаситель, дух есть святой, совершенный? Только и можно верить, а не знать. Поэтому мыслить логично и непротиворечиво, разрешая средствами логики в мысли логическое же противоречие просто невозможно. В реальности нереально, а в мысли немыслимо то, что один бог, но у него три лица. Вообще, то бог не имеет лица. Он является всеобщим и в этом качестве трансцендентный, сам по себе. Или он многолик, чтобы быть связью всех, их целым, имманентным всем, а они тем самым будут ему причастны в качестве частей. Но в таком случае все есть части бога. Но разве мы, как верующие, части бога? Да, если он есть сама вера в него, которая связывает нас всех в одно, собой, одной, вяжет всех.
        О чем это говорит? О том, что если мы не будем верить в бога, его нет. Следовательно, бог есть вера в саму веру. Без веры нет и бога.
        Христиане верят в то, что вера их сотворила. Разумеется, не в качестве людей. В этом виноваты их родители. Но в качестве христиан. Это так. Они творение веры в бога, который есть не только творец, но и спаситель. От чего? От смерти. Но в ней виноват не человек, а жизнь. Греши - не греши, но ты умрешь. От чего? От жизни, которая принадлежит не только тебе, но любому иному вместо тебя.
        Другое дело, вера. Она спасает от неверия. Для чего спасает? Естественно, для себя. Вера в жизни не вечна, но в вере вечна.
        И, наконец, дух. Он утешает. Кто утешает? Святой, тот, кто совершенен. Значит, есть все же совершенство. Есть надежда. Ей и утешаются верующие.
        Сын слушает(ся) отца, который утешает духом сына, подставкой для верующего. Что к чему? Непонятно с лицами. Да, тут и понимать нечего, все равно не поймешь, не разберёшься. Ты верь. Поверишь - поймёшь, разберёшь. Без веры никак не разберёшься. Разбор по вере такой: от бога нисходит дух, в котором есть как он, отец, так и его сын. Отец творит, сын спасает творение от сопутствующего творению его возвращению в ничто, как то, из чего отец сотворил все в мире и сам мир. Как это может быть? Образом чуда.
        Вера считается не с реальным в мире или в мысли, но реальным в чуде. Чудес в мире и в мысли не бывает, но они бывают в воображении, в фантазии, в сказке, мифе, в магии, в мистике и в религии.
        Таков религиозный смысл. От мысли ли он? Нет, от веры. Смысл ли это? Могу ли я сказать, что это бессмыслица? Нет, не могу, если буду полагать смысл не в качестве объективного, а субъективного образования сознания. Это будет сознание не мысли, а веры, как чувства внушения, требующего верности, самоотдачи верующего в действии.
        Герасим. Так, что, в конце концов, такое смысл?
        Фома. Эк, тебя, Герасим, как сильно разобрал смысл. Смысл есть не выражение, которым служит доя него слово, а выраженное в слове содержание мысли вкупе с тем, что является ценным для мысли, с идеей. Идея есть интенциональная установка мыслящего в мысли на смысл, его сосредоточенность на нем. Поэтому, уточню, смысл есть не столько выражение выражения, сколько выражающее его мышление. Без идеи оно течёт и протекает мимо смысла. Идея и смысл, как понятие, держат мысль на плаву сознания и позволяют мыслящему самоопределяться в мысли, быть лично самосознанием.
        Герасим. Я в одной книге недавно прочитал, что Лица Троицы не являются олицетворениями функций бога: Отцовства, Сыновства и Святости. Это вам не отдельно взятый сущий лики с особенными качествами-атрибутами. Тогда что они такое?
        Фома. Возьми, для примера, сына. Кто это? Это Иисус Христос. Не просто Христос, Сын, Спас, Спаситель, но Христос вместе с Иисусом, своим воплощением. Ведь Иисус есть воплощение, слово, логос, которое стало плотью. Вот другое, не один, одна природа или сущность в трех лицах, а другое ходячие противоречие ходячее, - один, одно лицо в двух природах: божественной, как у творца и духа, и человеческой, как у нас всех, людей. Поэтому Иисус есть одновременно и бог, и человек
        Герасим. Или Иисус есть человек, а Христос есть бог?
        Фома. Нет, у нас, у русских, христиан, он, Иисус Христос, есть, как говорят, и Сын Бога и Сын Человеческий. Как так?
        Герасим. Как Христос он является Сыном Бога-Отца, а как Иисус он есть сын Марии, земной женщины. Интересно, от кого Мария зачала Иисуса? От Святого Духа или от Бога-Отца? Или Дух является посланником, обратившимся с посланием от Бога-Отца, что она родит Иисуса?
        Фома. Таким посланником, согласно Писания и вероучению традиционных христиан, явился архангел или именной дух Гавриил, дух Господа. Бог их разберёт этих христиан. Кто он, Гавриил, чей дух? Дух бога. Бога, как отца или святого? Тут, конечно, можно допустить, предположить, что Отец есть Бог, а Бог есть Дух. То есть, Бог есть и Творец, и Святой Дух. О каком лице говорит Гавриил Марии? От кого она зачнет и родит. Наверное, для Марии важно было знать, кто отец её ребёнка. Или ей было все равно? Бог знает её. Вот именно знает, узнал, познал и в результате появился на свет Иисус. Названным отцом стал Иосиф-плотник. Но не он же состругал, вырубил ей сына. Из чего? Из полена? Но таким образом появился Буратино, Пиноккио, сын папы Карло из полена, а не Иисус Христос.
        Есть много вариантов объяснения взаимных отношений лиц и природ в боге. Но каноническим стал только один вариант из всех возможных вариантов, которые были озвучены теми христианами, кои пытались понять, как это может быть. Это был тот вариант, который удовлетворял всем условиям не мышления, но веры.
        Правда, католики дополнили традиционное вероучение принципом "и от Сына тоже" исходит Дух, а не только от Отца.  Кстати, для чего? Для того, что подтвердить единство лиц, замкнуть их друг на друга.
        Итак, Иисус Христос есть личность, как божественная, так и человеческая. Но как человек, он также идеален, как и бог?
        Герасим. Тоже идеален, но не также, а уже по-человечески. Так я думаю.
        Фома. Хорошо. Но как можно быть идеальным в материальном мире? Это невозможно.
        Герасим. Возможно, только как чудо.
        Фома. Ты был свидетелем чудес?
        Герасим. Нет. Но говорят, что они случаются.
        Фома. Это странно, ибо я тоже не был свидетелем ни одного чуда, если не считать таковым случай явления мне во сне одной популярной актрисы, с которой я пересекался прежде. Вот она явилась мне во сне, а утром я узнал, что она умерла. Она явилась мне накануне своей смерти. Как это могло быть? Совпадение? Но я не верю в такого рода совпадение. Это случай предвидения на короткое время. Чудо ли это? Возможно. Но чудо существования идеального, совершенного человека в несовершенном, материальном мире всем чудеса чудо. Это чудо второго порядка, которого быть не может в нашем мире. Так уже я думаю.

Беседа девятнадцатая. Мыслимое и немыслимое
        Герасим. В прошлый раз мы разбирали тему смысла. Так в чем заключается смысл религии, которую ты использовал в качестве примера и различают смысл и значение? Напомни мне, Фома, пожалуйста, а то я подзабыл. Меня теперь волнует проблема того, где проходит граница нашего понимания, разделяются мыслимое и немыслимое. И как она связана со смыслом жизни? И какое значение имеет для тебя?
        Фома. Так, дай собраться с мыслями... В чем заключается религиозный смысл? Он заключается в том, ради чего следует верить. Ради чего?
        Герасим. Видимо, ради бога.
        Фома. Ну, это понятно. Богу, вере, которая возведена в ранг бога, это нужно, нужно, чтобы человек верил и тем самым поддерживал, обеспечивал её и его существование. Зачем человеку верить? Такой философский вопрос можно поставить перед собой. Зачем мне верить? Думаю, затем, чтобы быть в курсе в такой ситуации, в которой ни чувства, ни мысли уже не работают. Мы начинаем верить в том случае, когда чувства являются плохими советчиками и ненадежными свидетелями, и мысли не приходят в голову. Это ситуация неопределенности, когда новое ещё не пришло или только находится в состоянии становления, а старое уже ушло или перестало срабатывать. Наступает кризис, свидетельствуют о немощи человека, о том, что он сам помочь себе не может и поэтому ждёт помощи неизвестно откуда, как человек, который «ждёт с моря погоды».
        Чтобы снять тревогу, человек начинает верить в того, кто может помочь ему. Кто это? Он сам не знает, полагаясь на веру таким образом, что если поверит, то узрит и познает. Но никак не наоборот. В противном случае зачем ему вера, если он уже видит или знает. Незачем. Вот когда человек не видит, не знает и даже не думает, если то, что его волнует, беспокоит, является недоступным для мысли, немыслимым, о котором ты спрашиваешь, он начинает верить, занимается самовнушением. Внушение есть противник мысли. Не следует слепо довериться вере. Но что еще делать? Это последнее, что человек может потерять, нет, вернее, предпоследнее, ибо 0последнее - надежда. Но она основывается, стоит, настаивается на вере.
        Здесь и вступает человек в контакте с тем, что он не может помыслить. Чего же ему не хватает? Мысли? Или слов, которых нельзя подобрать для выражения что ты чувствуешь и думаешь. Что же ты чувствуешь и думаешь? Ничего определенного. На что тебе не хватает чувств, ума? На ничто? Имея дело неизвестно с чем, возможно, с ничем, ты начинаешь заполнять ту пустоту, бездну, у которой стоишь на краю, на пороге, чем угодно, той же игрой воображения, чтобы она не поглотила тебя, не уничтожила.
        Это опасное место и время. Здесь ты имеешь дело с тем, что как имманентно тебе, есть в тебе, так и трансцендентно тебе, есть вне тебя и всего, что тебя окружает в мире.
        Находясь в такой пограничной, пороговой ситуации между тем, что есть, и тем чего нет, не было, а может быть не будет, человек начинает гадать, строить гипотезы, предполагать, полагаться на ту же телепатию, ясновидение, на веру в чудо.
        Но у нас, философов, мыслителей стоящих перед стеной, через которую нельзя перешагнуть и проникнуть, в распоряжении есть только разум, мышление. Так мыслью мы становимся прямо перед немыслимым, которое нельзя объехать на "кривой козе". Можно ли усилием мысли преодолеть немыслимый барьер? Но мы уже думаем о нем, о немыслимом. Есть ли в мысли место для него? Есть ли место в мысли помимо мысли? Все ли в мысли мыслимо? Есть ли мысль в немыслимом?
       Что является немыслимым? Не-бытие. А разве бытие мыслимо? Да. Почему? Потому что мыслимо то, что есть.  И что есть? Сама мысль. Для неё есть место в бытии. Это место есть событие мысли. Но и в мысли есть место для бытия, как условия наличия сущего в качестве предмета мысли.
        Может ли быть немыслимое предметом мысли? Почему бы ему не быть? Но что можно мыслить о немыслимом? Мыслимо мало, почти ничего, - только то, что оно немыслимо. Это может быть содержанием мысли о немыслимом. Но такое содержание пусто. Равносильно ли оно отказу мыслить немыслимое. Мыслить немыслимое не есть то же самое, что не мыслить немыслимое. Последнее прямо противоположно тому, чтобы мыслить мыслимое. Смысл суждения "мыслить немыслимое" отличается от смысла "не мыслить не мыслимое", ибо первое суждение имеет положительное содержание, а второе - отрицательное. Только утверждение "мыслить немыслимое" содержательно формально. Как можно мыслить немыслимое? Как мыслимое со знаком "-". Мысль о немыслимом есть мысль о том, о чем или что мыслить нельзя. Не совсем понятно. Для лучшего понимания возьмём пример из языка, что ближе человеку, как существу, скорее, общения, нежели мышления. Нельзя говорить например, о верёвке в доме повышенного. Это понятно. И нельзя говорить джентльмену матом в приличном, дамском обществе. Это тоже понятно.
        Так, что же является немыслимым, но именованным?
        Герасим. Тот же бог.
        Фома. При каком условии?
        Герасим. Думать о нем можно, но знать по мысли, из мысли нельзя.
        Фома. Ты хочешь сказать, что одного мышления недостаточно для доказательства его реального существования?
        Герасим. Совершенно верно.
        Фома. Но можно мыслить о боге так, что он явится нам в мысли мыслимым. Что же можно помыслить, подумать о нем? То, что бог есть бог, если он есть творец. Если бог есть, то он есть творец, создатель мира и человека, Адама и Евы. Он есть творец и своего мира ангелов. В этом смысле он совершенен.
        Нельзя доказать, что бог есть реально, вроде вещи или существа, - так он есть только мыслимо, - но он есть реально в виде, в аспекте веры.
        Следовательно, бог мыслим, а не немыслим. Но мыслим, как мыслимый, а не реальный. Можно думать о боге, но знать, что он есть реально в качестве того, о ком можно думать и думать что-то, нечто, невозможно. Для этого одной веры мало.
        Значит, бог мыслим, как мыслимый, а не немыслимый.
        Что же тогда может быть немыслимым? Ничего. Можно мыслить о чем угодно. Но, чтобы мысль была осмысленной, предметом мысли не может быть что угодно. Именно оно и немыслимо в смысле, так как мыслимо без смысла, бессмысленно. Имеет смысл мыслить о боге, как творце, как о спасителе и духе святом, идеальном, совершенном.
        Герасим. И премудрым?
        Фома. Я сказал бы не премудрым, а разумным. И в превосходстве, на пределе следует искать и находить меру. Если бог разумный, то человек неразумный. Если человек разумный, то бог мудрый.
        Герасим. Я понимаю ещё, что бог является премудрым в значении изначальной, определяющей мудрости по отношению к определимой мудрости человека.
        Фома. Ах, вот так! И так можно. Почему нельзя сказать?!
Но все же божественный логос есть именно разум, разумное начало.
        Мыслить можно о том, о чем можно мыслить, о чем же мыслить нельзя, невозможно мыслить.
        Можно мыслить то, что мыслится, однако то, что не мыслится, мыслить невозможно.
        Герасим. Выходит тавтология мышления и того, что ему противоположно, - немощи мысли.
        В первом случае речь идёт о повелении, акте воли в отношении мысли к мыслимому, её разрешении и запрете: о чем можно мыслить и о чем нельзя.
        Во втором же случае речь идёт о самом мышлении, о способности мысли, её состоятельности делать то, что в её силах, - мыслить или нет. Выходит, получается мыслить или нет.
        Не лучше ли подумать и сказать так: мы думаем о чем-то, или о нем не думаем в силу определённых причин, например, нам не интересно думать об этом, а мыслим что-то или не мыслим, например, потому что не хотим или не умеем, поэтому и не можем.
        Фома. Согласен.
        Герасим. Тем не менее, все равно, мне непонятно, как быть с немыслимым. Может быть, решение проблемы немыслимого лежит в тавтологии, а в синтеза противоположностей: мыслимости и немыслимости. Что выйдет у нас, если мы свяжемся одно с другим? И что тогда это: мыслимая немыслимость и немыслимая мыслимость?
        Фома. Ну, давай подумаем.
        Мыслимая немыслимость есть отрицание отрицания мысли без отрицания отрицаемого. Мыслящий мыслит то, помыслить «что» невозможно, потому что оно запредельно мысли. Можно думать о боге, но что получается в мысли? Мыслится предел, граница мысли. Можно ли мыслить на границе, ограничивать саму границу? Оказывается, можно, то есть, не все недоступно мысли. Но есть и то, что для мысли недоступно. Что это? То, что находится за пределами мысли или есть в самой мысли? Оно есть в самой мысли в качестве мысли в себе. За пределами мысли мыслящий мыслит в ином, иначе мыслит, мыслит по-другому, чем мыслится. Но все ещё не может мыслить для самой мысли, домыслиться до мысли в немыслимом. Мыслит о боге, но не может не умеет мыслить так, как мыслит бог.
        Немыслимая же мыслимость есть утверждение, признание в утверждении, в положении наличия его отрицания. Это неосознаваемая мыслящим его способность мыслить. Об этом или о том можно мыслить, но мыслящий этого не знает. Он ещё не научился мыслить так, как можно, в принципе, мыслить человеку.
        Фома. Молодец, теперь видно, очевидно, что ты научился, можешь мыслить самостоятельно.
         
Беседа. Двадцатая. Жизнь и смерть
        Герасим. Скажи, Фома, есть смерть? Или её нет вовсе?
        Фома. Твой вопрос, Герасим, напомнил мне сцену из главы "За коньячком" из романа Федора Достоевского, ну, ты знаешь, "Братья Карамазовы", когда незабвенный Фёдор Павлович Карамазов, папаша "случайного семейства" спрашивает, будучи слегка выпивши, своего сына Ивана, кивая другому сыну Алексею, - мол, ты же знаешь, - "Есть ли бог-то на свете"?
        -  Что за вопрос! Естественно, нет, - отрезал Иван.
        - Так и знал! Знал, что ты так ответишь. Смотри, Алёшка, что сказал философ. Иван - умный человек. Все врут твои монахи про бога. Нет его и все тут. А посему пора мне пропустить одну рюмку моего коньячку. Выпей со мной, Алёша, Иван пить не будет. Ему не с руки утешение. Не то не хочешь коньяку, пей чай с вареньем. А я выпью.
        - Нечего вам больше пить, а то довольно уже ославились вчерась в монастыре при старце, - грубо отчитал Иван своего отца.
        Вроде так в романе сказано. Но за точность пересказать не ручаюсь, не берусь сказать.
        Думаю так, смерть есть. Но весь ли человек умирает? Не знаю точно. Да, и кто знает и сказать может?!
        Есть бытие, а не-бытия, смерти вовсе нету. Сказать так тоже не могу. Не-бытие есть момент становления бытия такого сущего, как человек. Человек умирает, то есть, он исчезает из бытия мира лиц и вещей не вообще, а лишь в качестве человека. Что же есть от него? От тела человека остаётся материал в качестве средства становления прочих сущих в мире. Душа же его отправляется прямо в рай или в чистилище, если немного загрязнилась в мире, чтобы там очиститься от грехов и быть готовой пойти в рай.
        Если же от души осталось только мокрое, грязное пятно, то ему самое место в аду, куда стекает вся грязь мира.
        Тем не менее следы от былого бытия в мире остаются, как в этом мире, так и в мире ином. В этом мире таким человеческим следом является память. Нельзя жить и не наследить в мире. Люди будут помнить. Если забудут, то будет помнить бытие мира до тех пор, пока оно есть. Бытие же было, есть и будет.
        Фома. Ты же сказал о памяти бытия мира, а потом сразу перевел внимание на само бытие. Бытие вечно, но мир не вечен, ибо имеет начало, а значит у него есть и конец. Всё конечно в мире, который имеет начало и конец, включая и человека тоже. Разумеется, от него что-то остаётся в мире. Это и есть след его жизни, бытия в мире. 
 
Беседа двадцать первая. Мужчина и женщина
        Фома. Слушай, Герасим, ты считаешь себя мужчиной или человеком?
        Герасим. То, что я мужчина, это точно, ибо когда я голый то наглядно вижу это самое.
        Фома. Серьёзно?
        Герасим. Обижаешь, Фома. Неужели ты в самом деле "Неверующий"? Что-что, а это нельзя у меня не увидеть!
        Фома. И в самом деле. Это ещё то! Вот опубликую я наши беседы и читатели такое скажут... Обязательно спросят: "Неужели вы беседует в голом виде"?
        Ну, да. Сегодня мы беседуем в бане, где люди проводят время, совмещая полезное с приятным: одни моется после того, как спариваются, занимаются любовью, другие, вроде нас, парятся и беседуют. Поэтому я неслучайно завёл беседу о теле. Ведь мужчина или женщина - это вопрос тела, а не души, точнее, разумной души.
        Герасим. Спасибо за уточнение, а то многие не согласились бы с тобой, полагая, что люди делится на мужчин и женщин не только по телу, но и по душе.
        Однако я затрудняюсь согласиться с тобой не по этому пункту, а по тому, где ты противопоставил пол или гендер, тебе виднее, роду.
        Фома. Ты, Герасим, видимо, имеешь в виду, род человеческий?
        Герасим. Разумеется.
        Фома. Пол человека животного происхождения, гендер происхождения паллиативного: животного и человеческого, то есть, родом из вида социальных, коллективных животных. По этому виду можно судить и о виде общества, типе социальной среды. Так капитализм - это тип хищнических отношений стаи и стада ("волки-овцы"), коммунизм - это тип травоядных отношений внутри стада ("бараны-овцы").
        Но меня интересует не стадо обывателей или стая хищник элитариев, но человек с разумной душой, который способен развивать её, вроде тебя, а не держать в недоразвитом состоянии, как это многие делают. Они специально прилагают усилия, чтобы не думать, ибо у них от дум голова болит. Голова им служит для другого, - для ветра, который шумит в ней, влетая в неё и вылетая со словом. Имеющий уши да услышит. Мысли в такой голове не задерживаются, остаётся только словесный и гормональный мусор. Гормоны играют, как у тебя. Ты же молодой. К счастью, ты вовремя взялся за голову, потряс ею и пробудился.
        У тебя есть тело и у меня есть тело. Ради чего ты заботишься о нем?
        Герасим. Ради души. В здоровом теле здоровый дух.
        Фома. Но дух не есть душа, ибо дух в приведённой тобой пословице означает не дух в значении прошлого души, а дыхания тела. Если тело здоровое, то и дыхание такое же здоровое, тело здорово дышит. Ты же когда сказал "ради души", наверное, имел в виду не дыхание, а разум души, точнее, разумную душу. Понятно, что разумно думать, что тело есть условие существования души в мире тел.
        Для этого, для души мне нужно тело в мире, ибо смысл моего пребывания в нем, как я думаю, заключается в том, чтобы быть сознательным, мыслить, быть в мысли, пока тело есть в мире. Для многих же людей смыслом существования является быть не в мысли, а в теле мужчины или женщины. Нов таком случае ты есть, как тело, для чего? Для другого тела, иного тела с целью продолжения рода. Это не тот случай, когда ты живёшь для себя. Нет, телесно ты, хочешь или не хочешь, вольно или невольно, живешь для рода, пусть даже думая о том, что живёшь для себя, для собственного удовольствия, используя другого в качестве средства удовлетворения.
        Герасим. Тогда как понять смысл русской народной поговорки: "Если сука не захочет, то у кобеля не вскочит"?
        Фома. Просто. Здесь много ума не надо. Одно дело, когда женщина любит, другое дело, когда она хочет. Одно хотение - это сексуальное влечение. И совсем другое дело, любовное желание. Женщина в любви любит того, кому отдаётся. В сексе она желает отдаваться. Поэтому её партнёром может быть любой встречный- поперечный, который рядом. Здесь есть смысл. Он заключается в том, чтобы быть близкой с близким. Речь идёт, конечно, о физической близости во всех смыслах этого слова. Женщина в сексе баба, в любви леди. Понятно?
        Герасим. Понятно. Как быть с мужчиной в любви?
        Фома. Ещё проще, чем с женщиной. Как правило, мужчина ближе к природе, к натуре в образе, в натуре мужика.  Недаром в народе говорят, что "мужик должен быть чуть красивее обезьяны". Если нет мужика, то и обезьяна сойдёт для бабы. Поэтому понятно, что одинокие женщины и заводят животных, так как устают заниматься онанизмом. Одиночество убивает всякое желание.
        Мужчина редко когда любит, а если любит, то любовь или самого себя в любви, используя женщину в качестве дырки, куда можно вставить свой термин в качестве затычки, применить его к месту своего естественного приложения. Сексом же он занимается ради расслабления. Таким образом он решает проблему своего отношения к женщине. Женщина создана для того, чтобы напрягать мужчину, провоцировать его на установление собственной половой идентификации тем приговором, что он "не мужчина", не мужик. Если он мужик, то она баба, а не женщина-леди. Вот мужчина и спешить доказать ей обратное и утешиться достигнутым результатом.
        Это я пошутил, а если говорить серьёзно, то мужчина, если он джентльмен, любит, идеальную женщину, а спит с реальной, которая рожает ему детей, теряет фигуру. И он уже не желает её, а жалеет. Любовь мужчины сводится к жалости, к состраданию женщине. Жалко е...ать, использовать, эксплуатировать мать своих детей. Если нет любви, то остаётся слепое желание, для которого важно, чтобы объект влечения был не своим, а чужим. Вот чем объясняется феномен адюльтера, - отсутствие любви компенсируется разнообразием. Если нет женщины, то джентльмен, - есть и такая разновидность оного, - е...ет своего слугу, мужика. Мужику обидно, жалко себя, но он терпит, пока становится невтерпеж, - "ну, сколько можно"? - и совершает революцию, мстит за свою обиду.
        Так что выходит такая оказия (история): мужик е...ет, эксплуатирует свою бабу, хозяин, джентльмен е...ет, эксплуатирует своего мужика. Конечно, проще е...ать не своего мужика, а его бабу, используя право "первой ночи", проверяя на прочность целая, здоровая ли она. Так было раньше, когда все было, было и здоровье, и это самое.
        Герасим. Хозяин, барин не проверял, а портил девок.
        Фома. Что, обидно? Давно это было. Теперь не так. Нынче они сами портятся, без посторонней помощи. Что сказать? Свобода, равенство, демократия бесстыжих. И куда охрана смотрит?
        Герасим. Куда?
        Фома. Никуда. Она не смотрит, наблюдает. Нас должно беспокоить не это, а то, что происходит на уме в мыслях, а не между ног.
 
Беседа двадцать вторая. Место и тело
        Герасим. Я хотел бы сегодня поговорить о том месте, где я есть.
        Фома. Как я погляжу, ты есть прямо напротив меня. Или ты имеешь в виду место, в общем, на земле, в частности в Москве, в России, если укреплять масштаб местоположения. Можно взять космический масштаб, тогда этим местом станет Земля, солнечная система, Млечный путь, Метагалактика, Универсум, вообще, бытие. Что ты имеешь конкретно в виду?
        Герасим. Я говорю о собственном теле, в котором нахожусь. И ты находишься тоже в своём собственном теле. Мы все, живущие в мире, находимся в своем теле.
        Фома. И что с того? Ну, находимся в теле, а оно находится в мире. Все?
        Герасим. Нет, не все. Тела бывают разные. Есть тело вещественное. Оно состоит из всего, из чего состоит материальный мир снаружи тела. В твёрдом теле земли с его костями, мягкой ткани плоти содержится жидкое, кровяное тело, которое сохнет, покрываясь защитной коркой, скорлупой земной тверди. Но кровь не только сохнет, но и испаряется, улетучивается в виде газа и горит, светится сознанием.
        Видишь сколько в нас тел, которые как матрёшки находятся друг в друге и контактируют с внешней средой, обмениваясь с ней и с другими телами вовне питательными веществами, действиями, то есть, энергиями и информацией.      
        Возьми тело, которое испаряется и летает по миру. Это тело дыхания. Оно поднимается и расширяется, выдыхается, удаляется, от того места, где рождается, и снова возвращается с вздохом. Так оно осваивает окружающий его мир. Это тело эфира, посредством которого мы расширяется, возвышается над собой и уходим вдаль, до горизонта, границы того, что видим.
        Но есть ещё и астральное тело, которым мы сообщаемся со звёздами, со звёздными мирами. Звезды являются маяками в космосе, во Вселенной. Они горят и светятся, освещая нам путь в мире, в космосе, располагая нас в нем в космическом порядке так, что и мы начинаем гореть и светиться, освещать и просвещать себя умом. Этот большой мир мы находим в себе, не догадываюсь, что мы расширились до его размеров, отодвинув горизонт до границ самого мира.
        Мы зашли за горизонт того, что видим, когда прониклись всем тем, что видели. Что дальше дали? То, что выше эфира. Это астрал. В нем мы видим и слышим сердцем, вибрируем им в такт движению мира, попадаем в резонанс голосу, зову, музыки небесных сфер.
        Поднимаясь ещё выше мы одновременно опускаемся в бездну тьмы, которая сгущается в глубине мира, но и в нас она есть внутри, на дне души. Разнонаправленное движение нашего тела разрывает нам сердце. Чтобы его сохранить, следует в этом месте выбрать нового проводника. Таким проводником становится разум. Он способен нас просветить изнутри и указать нам путь в мире таким образом, чтобы мы осознали свое место в нем в качестве наблюдателей того, что в нем творится, происходит.
        Здесь следует, думаю, оговориться. Этот уровень телесного воплощения есть уровень не только ментального тела, но и идеального. Если посредством ментального тела мы сообщаемся с миром мыслью, которой мы являемся в любой точке, месте мира, но не материально, а идеально, то в самом идеальном мире мы можем быть мыслью не реально, положительно, а виртуально, потенциально в предположении, то есть, гипотетически.
        Здесь проходит граница уже для нашего ментального тела. На уровне этого тела знакомство и сообщение с миром заканчивается. Немногие люди выходят уже на уровень ментального тела, что уж говорить о теле идеальном. Это тело идей, самих духов. На этот уровень могут попасть люди, которые при жизни сумели раскрыть в себе астральное тело для полёта к звездам, правда, не сами. Они могут надеяться только на помощью бога, который помогает тем людям и прочим существам, у которых есть любящее сердце, необходимое для добродетели, творения добрых дел.
        Больше шансов побывать после смерти вещественного тела в идеальном мире есть у ментальных или интеллектуальных людей.
        Фома. Я тоже так думаю. Скажи почему?
        Герасим. Потому, что они научились летать на крыльях мысли там, где работает естественный свет разума. Недаром мысли есть явления самих идей. Идеи - это замыслы бога о мире.
        И все же в мысли мы находимся только на пороге мира идей. Поэтому нет полной гарантии, автоматически оказаться интеллектуалу в мире идеальных тел. Однако есть большая вероятность его предрасположенности к такому уровню, конечно, не в материальной жизни, а в духовной.
        И это не предел, разумеется, не для людей, а уже только для духов. Следующим уровнем телесного воплощения, где тело становится не просто разумным, но мудрым, умудренным опытом неведения, есть уровень мира по ту сторону светотени, света и тьмы, связи и бессвязности. Там альфа и омега, там сходятся все пути, - в точке Я.
        Есть ли что-то предельнее Я?
        Фома. Это Ты или Мы?
        Герасим. Другое Я или все Я вместе в качестве Мы - это то, что можно встретить духами на пути к Беспредельному. На уровне беспредельного тела уже нет не только Я, но и Мы. Это тело без органов, тело Пустоты, где нет места вопросам, поэтому нет и ответа, что именно есть это, как его, тело Пустоты, понять.
        Фома. Твоё строительство тела, его топики в результате заканчивается тотальный, полным опустошением. В такого рода проницательной диалектики действует принцип обратной пропорциональности, чем шире, выше и глубже становится объем тела, тем меньше становится в нем содержания сначала материального, а потом и идеального. Пределом уточнения беспредельной точки Я становится не-Я, где нет и тени Я. Это ноль, не точка даже, где одиноко самому одиночеству и нет никого и ничего. И как из того, чего нет, и в чем ничего и никого нет, может появиться все, вплоть до нашего грубого тела?
        Герасим. Никто не знает "как".
        Фома. Зачем в таком случае нужна тебе эта телесная конструкция, система тел, если она не отвечает на фундаментальный вопрос: "Как есть то, что есть"? Выходит, никак.
        Герасим. Почему же? Она отвечает. Как появляется, так и исчезает. Из ничто появляется и в ничто обращается все то, что так или иначе, есть, начиная с грубого тела, затем тонкой энергии эфирного тела, сердечного или душевного тела в астрале, следом ментального, идеального, персонального, коммунального или интерперсонального тел и заканчивая пустым телом, как сосудом всех прочих тел, в качестве его содержимого, наполнителя. Все они последовательно раскрываются, но разом закрываются в последнем. Пустота есть самое идеальное устройство укрытия и сокрытия. Эволюция тел растянута во времени, вплоть до вечности цикла, но поэтому и моментальна, мгновенна в их инволюции.
        Фома. Это почему?
        Герасим. Потому что на стороне эволюции целая вечность. И что осталось в результате для инволюции? Меньше малого, - одно мгновение, как скачок через всю вечность.      
        Фома. Следовательно, для возвышение нужно время, а для унижения, падения достаточно мгновения?
        Герасим. Так точно. Точнее не бывает.
        Фома. Интересно, по вечности как можно двигаться?
        Герасим. Моментально. Поэтому вся вечность проницается разом. Следовательно, новое появляется с каждым мгновение. Так творится мир наново, снова и снова.
        Фома. Значит, вечность укладывается во времени в одно мгновение, моментом. Это вечность во времени. Время же в вечности есть настоящее и ничего, кроме него. Для чего нужно время? Для измерения, определения меры движения, распределения энергии по местам пространства, как протяжения. Протяжение тела в движении - это дистрибуция тела по местам, точкам линии движения. Последовательность движения по местам пространства и есть время, как форма организации моментов настоящего, следующих друг за другом, - будущего за прошлым настоящим.
 
Беседа двадцать третья. Я и я
        Герасим. Читал одного современного философа и расстроился.
        Фома. Что так?
        Герасим. Да, он пишет, что академическая философия приказала долго жить, как философия, в которой может возникнуть свежая мысль.
        Фома. Такой она была всегда. Но это не мешало мыслящим людям, которые находились в её стенах школы мысли раздвигать её границы, следуя за мыслью или искать её на границе, заходить за неё на территорию немыслимого, в серую зону неопределимости, где сбита резкость светотени и нет возможности оперировать правилами парадигмальной логики бинарных оппозиций: истина-ложь, свет- тьма, добро-зло, образ-безобразие и т.п.
        Герасим. Мы прежде уже беседовали на эту тему, разбирая возможность мыслить немыслимое. Так тот оригинал в мысли, которого я читал, написал, что ныне благодаря постмодернистам мыслимое и разумное разошлись друг с другом, как в море корабли. Так ли это?
        Фома. Есть такое в мировых треках мысли. Но что тебе до этого? Или ты хочешь идти в ногу с эпохой дереализации, деконструкции метафизики?
        Герасим. Да, я думаю, так случается судьба бытия, закатывается эпоха забвения бытия в метафизике.
        Фома. Вона как ты заговорил, языком самого бытия. Значит, уроки Хайдеггера пустили корни в твоём сознании. И кто ты теперь? Постхайдеггерианец.
        Герасим. Ну, ты, Фома, и горазд уличать имеющих право думать в заимствованиях уже на уровне языка. Что уж говорить о том, как ты находишь мои мысли. Нашёл ли хоть одну?
        Фома. Не обижайся Герасим на моё замечание. Я делаю это для твоей же пользы, чтобы ты говорил своими словами, когда думаешь. Иначе чужие слова неизбежно спутают ход твоих мыслей и не дадут тебе понять, что действительно ты подумал. Мыслить можно и немыслимое, и разуметь его. В чем следует согласиться с твоим автором, так это в том, что мыслимое имеет свой исток в немыслимом, которое дословно. В мысли, выраженной в слове, проявляется немыслимое. Это немыслимое и есть идея. Пусть даже это идея желания или чувства, которое посредством мысли осознается мыслящим, как и осознается он сам в качестве сознающего, Я. Мысль доходит до осознания мыслящего в его рефлексии так, что мысль в себе становится в спекулятивном отражении мыслью для мыслящего и для себя, ввиду того, что он находится в мысли и в то же время она находится в нем, служат идентификатором его Я.
        Бог мыслит идеями, духовно, идеально. Для него мыслить - это быть и, обратно, быть равнозначно мыслить. В результате бог является единством бытия и мышления. Бог вдохновляет человека на познание. Он вдыхает в него себя в виде идеи, посылает ему духа, наводящего человека на мысль. Идея, как замысел бога, возбуждает сознание человека в качестве импульса и склоняет его к мышления, к мысли.
        Человек задумывается и начинает реагировать сознанием, отражать в себе идею, рефлексировать, осознавать себя мыслящим, существующим в мысли, как явлении идеи. Насколько бывает адекватным отражение, спекуляция или рефлексия излучению, эманации идеи настолько мысль является истинной, реальной, а не иллюзорной. Речь идёт об истинности, реальности мысли в бытии в качестве явления идеи человеческому сознанию. Мысль тем более реальна, чем она более идеальна или разумна.
       Что касается объективации или материализации мысли, её овеществления, то материалом для мысли служит слово. Мыслящий подбирает слово, которое подходит под мысль. Критерием подбора, выбора слова служит смысл слова, который является агентом мысли, логоса в языковой плоти. Именно в этом смысле следует понимать известное выражение из Евангелия, что "слово стало плотью и обитало с нами". Так бог проникает мыслью в человека, в его сознание, сообщается с ним, чтобы человек понял бога, осознал свое предназначение быть его проводником, сыном бога в мире, сотворцом. Вот почему человек претендует на роль творящего творения, быть Я.
        Отход от позиции Я, от позиции быть в связке идеи и разума, мысли и ума обрекает философа быть мыслителем безумия. Современный кризис философии спровоцирован отказом мыслящего от мысли, как сложного образования сотворчества человека с богом, осознания себя не как части бога, а как целого человека одной и той же природы с другим целым, богом. Только единение человека с богом возможно не в самом мире, как творении бога, где человек является частью мира, а в мысли, в человеческом сознании. Здесь имеется в виду природа идеальная, природа понимания.
        Кризис мысли выявил отход от классической традиции мышления, как разумения, вразумления греховного человека, осознания своего предназначения, для чего и зачем он нужен в мире. В поисках оригинальности современный мыслитель вознамерился не мыслить мыслимое и немыслимое, мыслить, как они связаны друг с другом, но не мыслить, не разуметь мыслимое. Пора и честь знать. Хватит мыслить. Как сделать так, чтобы немыслимое заговорило на своём языке, проговорилось само а намеренно создаваемом хаосе мысли и слова. Такая задача мысли, отказавшейся от оглядки на Я мыслителя, поставлена им самим перед собой.
        Вот какой мысленный эксперимент он ставит на самом себе, отчуждая от себя Я ради мысли, предоставленной самой себе, что вполне отвечает духу современности, как такой временности, которая замыкается на себя, является своевременностью. В этом виде время становится полным прохождением, распадается на части, которые собрать, связать уже нельзя в силу хаотизации мысли, чувства и действия.
        Преодоление кризиса в мысли возможно на путях возвращения мыслящего человека к Я. Так может творится история духа во времени творения мира богом вместе с человеком. Следует помнить, быть в согласии с традицией относительно своего предназначения. Явиться в образе полного человека, а не частичного и тем более отказавшегося от самого себя ради бессмысленной затеи быть сверхчеловеком или искусственным интеллектом, машиной, превосходящей возможности самого себя. В поисках предела, конца не следует забывать о начале, которым все заканчивается, чтобы снова начаться. В мысли знание упирается в незнание, в немыслимое. Но именно оно и служит началом мысли.
       
Беседа двадцать четвертая. Русские и нерусские мыслители
        Герасим. Интересно, кого ты, Фома, относишь к русским мыслителям, а кого к нерусским? И что ты выберешь в качестве критерия, основания такого рода деления?
        Фома. Конечно, не вежливо, Герасим, отвечать вопросом на вопрос, но мой ответ я буду строить в зависимости от того, как ты сам ответишь на него.
        Герасим. Это почему?
        Фома. Да, потому, Герасим, чтобы тебе лучше меня понимать. Не то , такое начну плести, что ты век будешь распускать и до конца не распутаешь, но, напротив,  ещё больше запутаешься в моей паутине мысли.
        Герасим. Неужели я настолько тупой любомудр?
        Фома. Да, нет, дело не в тебе, а в русской философии. В ней трудно разобраться русскому философу. Со стороны виднее.
        Герасим. Это спорное утверждение. Изнутри ближе, вернее.
        Фома. Вот и скажи, раз мыслишь себя русским любомыслем.
        Герасим. Как-как?
        Фома. Любителем мысли.
         Герасим. Так вы до сих пор считаете меня дилетантом в мысли, чужаком в философии?
        Фома. Конечно, нет. Ты в доску свой, профессиональный.
        Герасим. Хорошо. Спасибо заидоброе слово. Не то я подумал недоброе.
        Хорошо. Думаю, первым русским философом можно назвать Соловьева. Потом идут наши писатели: Достоевский с Толстым. Наконец, деятели "Серебряного века,": Розанов, Флоренский, Булгаков, Лосский, Бердяев, Ильин, Лосев
        Теперь не русские мыслители: три еврея - Франк, Шестов, Бахтин, немец Шпет, советские философы - еврей Ильенков, грузин Мамардашвили, из ученых - еврей Налимов.
         Фома. Всё?
         Герасим. Кажется, все, если не учитывать мелочь.
         Фома. Ну, ты парень мастер разбрасывать нашими бриллиантами мысли. Ладно. И что ты положил в основание деления философ на своих и не своих?
        Герасим. Как что? Естественно, этническую принадлежность, которая проговаривается в языке.
        Фома. И как проговаривается этничность в мысли, если все избранные тобой мыслители говорили на русском языке, когда мыслили?
        Герасим. Ну, не знаю. Но нутром чувствую, что не все они наши, русские мыслители.
        Фома. По-моему, в каждом из названных тобой персонажах я нахожу философа, ибо меня интересует не происхождение человека, даже не он сам, а его мысль. Что мне от него надо? Совсем ничего, - только его мысль. У него есть мысль и у меня есть мысль - это общее, что может нас связывать.
        Оговорюсь, в русских писателях, таких, как тот же Достоевский, Толстой или Розанов, меня интересует слово, нагруженное мыслью. У них нет в тексте лишних слов. И за многими словами этих писателей стоят мысли. Да, ещё какие умные.
        Герасим. Разве бывают глупые мысли?
        Фома. Правильно сказал, люблю таких, как ты. Глупых мыслей не бывает. Мысли все умные. Бывают глупые мнения. Это, да.
        Про направления в философии можно говорить со студентами. Самому же следует читать этих философов лишь затем, чтобы знать, как они думают, чтобы самому задуматься. Это бывает тогда, когда сам уже не можешь думать, издумался, измыслился, как при записи, при письме, в письме испугался, дошёл до предела в мысли и остановился, будучи не в силах в мысли идти дальше, от места к месту, по ходу мысли от предмета к предмету, или от части предмета к другой части при описании его обозрения. Так и в мысли ты сделал круг, обойдя предмет мысли, рассмотрев его со всех сторон, вокруг. И вернулся назад к исходной точке движения мысли. Ты шёл вперёд в мысли, имея дело с предметом мысли, как целью движения в мысли, обозревая мысленно снаружи. Так можно думать, одновременно рассматривая предмет, если он доступен зрению, находится перед тобой. Он открывается твоему взору, находясь вовне тебя в качестве реального предмета или предмета твоего восприятия. Ты цепляешься за него взглядом и переводишь его с одного места обозрения на другое место, обходя вокруг предмет, а не проходя мимо. Тут же, одновременно ты сопровождаешь обозрение предмета мыслью. Она слита с наблюдением и не является предметом твоего внимания. Она станет таковым, когда движение обозрения закончится, вернувшись к своему началу. И вот тогда ты задаётся вопросом о том, что же я увидел? Я увидел внешность предмета, обнаружил его. Но что он есть такое? Как я могу сказать, что он такое, если не проник в него внутрь, не познакомился, не утратил, не схватил его суть, сущность, не имея с ним дело прежде или с тем, что на него похоже и что ты уже узнал прежде и знаешь теперь?
        Налицо проблема познания, которую трудно разрешить, ра полагая прежним опытом восприятия и мышления. Ты попал, оказался в интересном положении незнания; оно представляет интерес потому, что ты не знаешь и поэтому хочешь узнать. Каким образом выходить из этого интересного положения? Ты ищешь этот способ, образ выхода из тупика, угла познания, в который сам загнал, завёл себя, путем переноса внимания с другого, с внешнего вида, на самого себя, путем ухода в мысль. Но доя этого следует уже сделать предметом саму мысль, вернее, ещё не мысль как таковую, а предмет уже её, а не представления, определенного поставок перед глазами, во взгляде. Но она, эта мысль о предмете, стала предметом твоего внимания, твоей интуиции, точнее говоря, предмет представления, становясь предметом восприятия, твоего признания за таковой, схватывания взглядом, ушёл в тебя, в твоё сознание, стал твоим в качестве предмета усвоения, присвоения и освоения, выделения уже в мысли.
        Таким образом посредством предмета зрения, наблюдения ты заметил, различил в себе действие двух разных операций познания и осознания: представления или восприятия и мышления.
        Ты ещё не сделал саму мысль предметом мысли, но уже задумался про себя о предмете представления и стал припоминаю, вспоминать то, как ты прежде обозревал его, вернулся в мысли к ходу познания предмета снаружи от начала до конца. Возвратное движение познания в мысли, его прокручивание во времени назад является попыткой понять с чем ты имеешь дело.
        Но в мысли с чем ты имеешь дело? С предметом мысли, который есть не только в мысли, но и во вне мысли, в мире предметов. Однако не только с ним, а и с мыслью тоже, которая может стать предметом уже другой мысли. Они сообщаются друг с другом посредством предмета, но не только его, а и тебя тоже, как мыслящего существа. Посредством предмета в мысли ты через перенос внимания с предмета на саму мысль, удостоверяешься, что занимаешься мышлением, находишься в мысли, которая узнает себя в себе. Но кто стоит за мыслью? Ты сам, узнающий себя в мысли о предмете.
        Так познание в мысли того, что находится вне мысли в предметом мире, оборачивается на саму мысль, и мыслящего её, переходит во внутренний план самопознания и самосознания, ввиду тематизации и проблематизации предмета, как объекта познавательно интереса и влечения, с которым мыслящий пытается слиться в объятии любви к познанию и мышлению. И в результате любит самого себя, отождествляется с самим собой в акте мысли, мыслящей себя посредством чужеродного предмета. Уткнувшись в предмет во взгляде, мыслящий субъект, будучи не в силах проникнуть в нутро предмета, переносит внимание на самого себя, заглядывает в себя. И что он там находит вместе с мыслью? Самого себя, мыслящего предмет. Обращение мысли на саму себя, что невозможно без кризиса познания чувствами и ставку уже не на чувства, а на мысль в познании при непонимания того, с чем ты имеешь дело, когда чувства молчат и ты становишься бесчувственным, является самодеятельным актом рефлексии, как ответом на вызов чувств
        Чувственное познание обращается в сверхчувственное, мысленнное. Если в начале познания предмет, в котором нуждался человек, приводил его в чувство познания, которое носило до-рефлексивный характер и максимум что могло дать, так это предвосхищение знания, его чувственную интуицию, так сказать, интуитивную мысль, которая ещё не знала себя, и принимались как данность чувством, то в конце, мы имеем дело с рефлексией, отражением мысли от мысли, но излучающей данность предмета чувством.
        Герасим. Вон оно как, Фома, а я и не догадывался. И как тогда обстоит дело с мыслью? Ну, какова ныне ситуация с мышлением?
        Фома. Как ты видишь, следует не заниматься самообманом, не лгать самому себе. Ситуация еще та, я сказал бы, да язык мешает. Мы ведь люди вежливые, культурные. Сначала в культуре, а потом и в технике человек стал слабенький, - отработался, а культура и техника, напротив стали усиливаться. Возьми тех же философов и, допустим, писателей. Особенно философов. Те, ничтоже сумнешеся, предпочли собственным мыслям мысли корифеев мысли древней, средней и новой, так сказать, но так, что стали их всячески переиначивать, толковать на свой вкус и лад, спорить с ними, оспаривать. Пока освоишь этот мир мысли, собственные мысли сбегут от тебя, как молоко на плите. Что делать? Сообщаться с другими подобиями себя относительно преподобий мысли. Правильно ли ты их толкуешь, знаешь толк в текстуальных нарезка и отрезках?
        Когда же появился технический симулятор твоего интеллекта, то пришла пора заняться аналитикой сообщений "бога из машины". Ему виднее, о чем и как думать тебе, точнее, делать вид, что ты думаешь, а не симулировать то, что ты думаешь, как он симулирует.
        Легче писать интертекст, состоящий из ссылок на таких же, как и ты, интеллигентов или, как теперь модно говорить, интеллектуалов, и цитат авторитетов мысли, чем свой собственный текст без ссылок на тех, с кем снюхался, и славословий в адрес классиков. Почему? Потому что тебе, в принципе, нечего сказать, ибо самому трудно подумать и тем более рассказать так, чтобы всем стало ясно, что далеко не ясно сделать так по-своему.

Беседа двадцать пятая. Пространство и время
        Герасим. Мне интересно, где находится вчера? Есть ли оно?
        Фома. Было. Вчера. Его нет сегодня.
        Герасим. Оно связано с теперь?
        Фома. Связано формально, как форма времени, которая есть, была до теперь, до сегодня, до настоящего, как настоящее будет прошлым настоящим завтра, в будущем. Можно сказать, что время имеет необратимый характер течения от прошлого к будущему через настоящее. Это стрела времени, которое структурируется, состоит из трех частей, каждая из которых является настоящим. Только это не одно настоящее целиком, но разделенное на три части: одна часть настоящего в прошлом, уже прошла, другая в самом себе, в настоящем, а третья часть в будущем, которое не наступило. Вместе эти части настоящего составляют ленту, линию движения времени от прошлого к будущему.
        Но можно вести отчёт не от прошлого к будущему в настоящем, которое основывается в своём содержании на прошлом настоящем, а по форме следует за ним, и само в свою очередь является основанием для наступления настоящего из будущего. Его основательность формально сводится к подмене, вытеснению одного настоящего другим настоящим, следующим за ним. Однако по содержанию будущее настоящее является вследствие того, что было прежде и зависит от него. Так я завтра завишу от себя же сегодня в значении существования. Так если меня уже нет в настоящем, то меня не будет и в будущем.
        Но можно полагать время текущим от от прошлого к будущему, а, напротив, текущим от будущего к прошлому. То есть, мы имеем дело с тем, что есть. Откуда оно появилось? Из будущего настоящего. И куда оно, будущее, став настоящим, уйдёт? В прошлое, став прошедшим настоящим.
        Если во времени его моменты сменяют, подменяют друг друга, вставая на чужое место и делая на один момент настоящего своим, то в вечности время не делится на моменты и поэтому сосуществует одновременно моментально и одновременно и непрерывно. То есть, в вечности есть три настоящих: прошлого настоящего, настоящего настоящего и будущего настоящего целиком одновременно, синхронно. В общем и в целом, есть только одно настоящее, которое не успевает проходить, пройти, как уже наступает, наступило. Это вечное настоящее. Отдельно от вечности во времени есть только одно настоящее как момент, который актуально не включает в себя ни прошлое настоящее, ни будущее настоящее, но только будущее, как потенцию быть, и прошлое, как потенцию не быть, чтобы реально быть просто настоящим.
        В вечности же, повторю, нет ни прошлого, того, что было, и не будет того, что будет, ибо все моменты времени есть сейчас, актуальны.
         В таком случае как они связаны, соотносятся друг с другом, располагаются относительно друг друга? Никак иначе, как друг в друге. Вечность полна, заполнена временем без остатка, без избытка и недостатка.
        Во времени все не так. Время есть форма представленности не только изменения мира в сознании человека, но и изменения самого человека в его отношению к миру лиц и вещей.
         Герасим. Хорошо. Вы придерживаетесь точки зрения Канта на время.
         Фома. Не только и не столько. Я учитываю и концепцию Аристотеля на время, где-то согласен с Августином, а где то с Гегелем. При всем при этом я ещё не говорю о феноменологическом и экзистенциальном подходах к времени. Время имеет как объективные, материальные и идеальные параметры, так и субъективные.
        Герасим. Это слишком много для моего понимания. Сразу со всем этим обилием точек и углов зрения и не разберёшься. Только запутаешься.
        Фома. Верно. Но мы поспешая медленно, размышляя над природой времени их все рассмотрим.
        Герасим. Согласен. Теперь я хотел бы понять природу места, пространства. Начну с того здравого взгляда на пространства, как на среду, место того, где все происходит, случается. Всё и все находятся в пространстве, имеют в нем свое место. Но где находится само пространство, где его место? Не является ли пространство пустотой, которую заполняют вещи, сущие?
        Фома. Подумай сам. Вещи есть сущий, они есть. Есть ли пустота? Её нет. Вещи есть "что", пустота же есть ничто. Пустоты нет. Она есть ничто. Её нет. Она не бытийствует, не есть или причастна не-бытию. Пустота не есть "что", но есть "ничто".
        Глупо полагать, что происходит что-то в ничто. Очевидно, что в ничто не происходит ничего. Что происходит в чем-то. Что-то связано с тем, что в нем находится. Например, то, что происходит в сознании, связано с тем, в чем оно происходит, а происходит оно в теле, находящемся в мире существования других тел. Это в сознании мысли могут проницать друг друга, а в мире тела распределены по местам и меняют свое расположение относительно друг друга в соответствии с переносом энергии, импульса. И то, и другое, - где находишься и и в случае чего там находишься, - можно измерить прибором.
        Что же творится, делается в сознании, можно только при условии, что им владеешь, имеешь понятие, которым держишь мысль на том, что думаешь о чем-то. Например, ты понимаешь, что ты мыслишь, когда думаешь о том, что знаешь, знаешь, что такое: то или это.
 
Беседа двадцать шестая. Дух и разум
        Фома. Был на семинаре в доме-музее проф. Лосева. Выступал с докладом древний доктор наук, который в советское время работал с этноисториком Гумилевым. Темой доклада послужило само противоречивое сочетание духа и страсти, точнее, пневматическая пассионарность христианина. В зале было полно царебожников.
        Насколько оправдано сочетание духа со страстью, заявленное в докладе в качестве оригинальной идеи докладчика, дополнившего одноимённый термин теории пассионарности словом "пневма", обозначающим в переводе с греческого языка на русский "дух"? Эти два слова могут осмысленно сочетаться, не противореча друг другу по смыслу, только если пассионарность или страсть, чувство понимать, как нечто возвышенное, не как прекрасное, но как возвышенное, высокое чувство. В таком случае это высокое чувство будет духовным, сверхчувственным чувством, пафосом. Ведь говорят с пафосом тогда, когда воодушевлены, находятся в духе. Это и есть духовное чувство, то есть, чувство очищенное от животной страсти, сублимированное, облагороженное, развитое, преображенное. Это есть своего рода целеустремленность, как говорили средневековые школяры, занимавшиеся истолкованием многослойного смысла Священного писания, "анагогия" или возведение в превосходную степень совершенства.
        Какими были в то время правила толкования смысла Писания? Первое правило: буква учит истории, факту, тому, что было.
        Второе правило интерпретации: аллегория или символ учит вере. То есть, о вере речь идёт в переносном смысле. Третье правило: мораль учит действию.
        И, наконец, искомое правило: «анагоге» или мистический, духовный смысл учит цели. Цель христианина -  спасение души от пагубных страстей. Для вечной жизни в боге спасается не воин и не он, человек воли, спасает. Спасает сам и других спасает разумный человек, мудрец или любитель мудрости своим примером подумать и решить вопрос, разрешить проблему, если не в сознании жизни, то в жизни сознания. Проблема решаема, при условии осознания, что это за проблема и зачем тебе решать её, имеет ли она смысл для тебя. Такой проблемой является твоя жизнь. Никто, ни бог, ни дух (правда, не всякий дух от бога), ни любой другой человек, помимо тебя, не будет жить за тебя. Как тебе жить - решать тебе и следовать принятом решению.
        Но чтобы решить, следует, как минимум, подумать об этом. Стоит ли? Имеет ли она для тебя ценность? Жизнь есть страдание. Жить - значит страдать, проходить испытания на свой страх и риск, становиться многоопытным, уметь извлекать уроки из своих ошибок, находить смысл в исправлении, в преодолении своей греховной слабости.
        Но в жизни нет никакой гарантии от заступов или недоступов, ибо все делается на ходу, по ходу раскрытия или, напротив, скрытия мысли, чувств и действия. Ты уже вовлечены в жизнь мыслью, за которую отвечаешь, высказываться, несёшь ответственность подписаться можешь и должен. Вернее, если должен, то можешь.
        О чем ты думаешь, когда философствуешь? О чем угодно. Главное быть причастным предмету размышления, ангажированным тем, что он есть.
        Герасим. Например?
        Фома. Да, бог его знает. Например, быть в ответе за то, что ты мыслишь. Что это означает? Знать последствия, делать выводы, мыслить до логического конца. Там лежит предел, находится горизонт понимания, выше которого не пригнать. Да, и не следует скакать, как козёл, в мысли с одного на другое. Ты и так поставил себе предел, занял мета-позицию, оседлал идею, явлением которой стала твоя мысль.
        Есть цель, иди к ней, не хватайся за другую, не разбрасывать, пока не довёл дело мысли до конца, не предложил решение проблемы, которое следует принять тем, кто пользуюсь твоим решением, как формой представления реальности, будет наполнять его позитивным содержанием для того, чтобы иметь представление о том, что действительно случается и случится, если ещё не случилось.   
        Герасим. Но что конкретно даёт мыслящему мета-уровень?
        Фома. Если ты поднимаешься на мета-физический уровень, то саму мысль делаешь предметом мысли. Это невозможно сделать, пребывая на уровне мысли о чем-то или о ком-то, пусть даже это есть ты, мыслящий, стоящий в ряду других лиц в качестве объектов мысли. Мыслить о мысли - значит совершать уже другой акт мышления.
        Онтологически это уже иное событие в мире, в объективной реальности. Но в сознании мыслящего мысль о чем-то и ком-то, например, о самом себе, как о Я, и мысль о мысли, о том, что ты есть в мысли, а не только мысль есть в тебе, накладываются друг на друга, складываются, связываются друг с другом до полной неразличимости. Это и есть мышление как рефлексия и рефлексия или спекуляция как мышление, и вместе они составляют конципирование или осмысленное понимание и понятное осмысление.
        Герасим. Это как-то слишком сложно. Мне импонирует умный человек, который не сознает, что он умный, - у него ум непосредственный, наивный, простой, задумчивый, не речевой, нежели такой умный, умник, который сознает, что умный. Его ум сложный, расщепленный, двусмысленный, не натуральный, а общественный, публичный, коммуникативный. Не то, чтобы пустой, но не серьёзный, наигранный, культурный. Такого в народе трудно встретить. Зато он частый гость интеллигентных тусовок.
        Фома. Народ безмолствует, интеллигенция болтает без умолку. И что с того? В чем смысл такого деления? Помогает ли оно тебе мыслить? 
        Герасим. Ну, я не знаю...
        Фома. Если не знаешь, то какой смысл заключается в твоей аналитике ментальной способности? Зачем она? Ты не задумывался.
        Я, например, в таком случае долю людей на знающих, коими являются учёные, и мыслящих, вроде нас. Зачем я думаю? Затем, что творить знание из мысли? Какое это знание: аподиктическое, положительное или гипотетически, предположительное?
        Думаю, знаю, а не принимаю на веру, что это знание имеет смысл. Но какой? Смысл быть в мысли, быть мыслящим, чтобы отдавать себе ясный отчет в том, что я есть и через это есть причастен тому, что было, есть и будет не только со мной, но и со всяким сущим мыслящим, что я не могу отнять у них. Это нравственный императив бытия мыслящего в мире, а не только в собственном сознании.