В.К. Петросян (Вадимир). Россия будущего: Фашизм и Распад или Нооэтнизм и Суперразвитие. В 7 тт. Т.1
Общая аннотация многотомника
Россия вступает в исторический период, когда национальный вопрос вновь превращается из периферийной социальной проблемы в один из важнейших факторов ее будущего существования.
Многонациональность может стать источником колоссальной культурной, интеллектуальной, демографической и цивилизационной энергии. Но она же, будучи организована на принципах этнического превосходства, взаимной неприязни, сегрегации, культурного давления и борьбы конкурирующих национализмов, способна превратиться в механизм саморазрушения государства.
Настоящий многотомник посвящен исследованию этой развилки.
Его исходная гипотеза состоит в том, что фашизм следует рассматривать значительно шире его классических европейских форм первой половины XX века. Фашизм представляет собой не только исторически определенную совокупность партий, режимов и доктрин, но и особый социально-политический генотип: систему превращения группового различия в иерархию, иерархии — в исключение, исключения — в право господства, а права господства — в институционализированное насилие.
Такой подход делает возможной фашистскую ретроспективу — исследование явлений, возникших задолго до появления самого термина «фашизм», но потенциально содержащих значительную часть его структурного генотипа. Рабовладельческие и расово-сегрегационные системы, колониальное насилие, этническая гомогенизация, депортации и уничтожение коренных народов, имперский шовинизм и другие исторические феномены должны быть заново исследованы в этой оптике.
В многотомнике предполагается разработать метод Паспортизации разновидностей фашизма. Каждая национальная, историческая или цивилизационная форма будет исследоваться по общей системе параметров: историческому генезису, образу идеального человека и государства, конструкции «своего» и «чужого», национальному мифу, отношению к этничности, расе, религии, насилию, демократии, культуре, экспансии, экономике, демографии и другим признакам. Сопоставление Паспортов должно привести к созданию Метапаспорта фашизма — реконструкции его глубинного инварианта и множества исторических фенотипов.
Особое место занимает Россия.
Центральный тезис российской части состоит в том, что великорусский шовинизм является не механизмом укрепления российской государственности, а одним из потенциально наиболее мощных механизмов ее разрушения.
Его опасность не сводится к существованию организованных ультранационалистических группировок. Гораздо глубже действует бытовая, повседневная этническая иерархизация — то, что в книге предлагается исследовать как микрофашизацию повседневности. Формируемая с детства привычка классифицировать человека прежде всего по происхождению, наделять его коллективными качествами, считать отдельные группы «более своими», а другие — «чужими», способна постепенно разрушать общую гражданскую идентичность.
Так возникает механизм взаимной этнофашизации:
национализм большинства ; отчуждение меньшинств ; защитная этническая консолидация ; встречный национализм ; страх сепаратизма ; дальнейшая радикализация большинства ; репрессивное давление ; еще более глубокое отчуждение.
Особую опасность эта система приобретает тогда, когда внутренние этнические противоречия становятся объектом внешней инструментализации — политической, информационной, финансовой, разведывательной или военно-политической.
Поэтому проблема русского национализма рассматривается не только как этическая или внутриполитическая. Это проблема стратегической устойчивости России как многонациональной цивилизационной системы.
Однако настоящий многотомник не является только критикой фашизма.
Его вторая и значительно более важная задача — разработка альтернативной парадигмы, получившей название нооэтнизм.
Нооэтнизм исходит из того, что этническое многообразие должно не уничтожаться и не консервироваться в системе взаимно изолированных культурных резерваций, а сознательно организовываться Разумом таким образом, чтобы становиться источником развития.
Если классический этнонационализм стремится максимизировать различие между «своими» и «чужими», то нооэтнизм стремится увеличивать количество совместимых и общих идентичностей.
Если ассимиляционная модель предполагает превращение А в Б, то нооэтническая интеграция ориентирована на более сложную модель:
А + Б ; С,
где новое культурное и социальное качество возникает в результате взаимодействия исходных культур, не требуя их предварительного уничтожения.
Одним из центральных механизмов такого развития становится панкультурная рекомбинация, способная при определенных условиях порождать панкультурный гетерозис — положительный эмерджентный эффект взаимодействия различных культур, языков, интеллектуальных традиций и способов деятельности.
Поэтому этническое разнообразие рассматривается в многотомнике не только как объект гуманистической защиты, но и как потенциальный производительный ресурс суперразвития.
Суперразвитие понимается как качественно ускоренное и одновременно гармонизированное развитие общества, возникающее вследствие сознательной интеграции человеческого, культурного, интеллектуального, технологического и организационного потенциала различных групп населения.
Для реализации этой модели предлагается целая система институтов: нооэтническое образование, массовые языковые системы, искусственный интеллект межкультурной интеграции, системы разрешения этнических конфликтов, новые миграционные институты, панкультурные платформы, ноокультурное наследие человечества и другие элементы эконооэтнизма — распределенной экосистемы постоянного совершенствования межэтнических отношений.
Нооэтнизм, однако, является только первым уровнем более масштабной цивилизационной программы.
В перспективе он должен перейти от гармонизации отношений между этносами к формированию метаэтнических структур, далее — к интеграции человечества, развитию Метававилонской башни, аронтизации человека и переходу к третьей нооформации.
Таким образом, перед Россией рассматриваются две принципиально различные исторические траектории:
фашизация ; взаимная этническая радикализация ; дезинтеграция ; распад
или
нооэтнизм ; интеграция ; панкультурный гетерозис ; суперразвитие ; метаэтническая цивилизация.
Главный вопрос многотомника поэтому состоит не в том, сохранится ли этническое разнообразие России.
Он состоит в другом:
станет ли это разнообразие механизмом распада России или одним из главных источников ее будущего суперразвития?
Общая архитектура многотомника
На нынешнем этапе я предлагаю семитомную конструкцию. Она достаточно крупная, чтобы не ужимать принципиальные темы, и одновременно обладает ясной внутренней драматургией.
Том I. Фашизм: общая теория и фашистская ретроспектива
Подзаголовок
От генотипа фашизма к «фашизму до фашизма»
Это фундамент всего многотомника.
Здесь мы должны решить прежде всего теоретическую проблему: что именно мы называем фашизмом.
Главные блоки тома:
Кризис существующих определений фашизма.
Фашизм как движение, идеология, режим, социальное состояние и процесс фашизации.
Генотип и фенотип фашизма.
Инвариантные и вариативные признаки.
Фашистогенность, протофашизм, предтеоретический фашизм, классический и постклассический фашизм.
Метод фашистской ретроспективы.
Колониализм и вопрос о колониальных формах предтеоретического фашизма.
Рабовладение, расовая иерархия и этническое исключение.
Англо-американский расово-имперский комплекс.
Британский империализм, англо-бурская война и концентрационные лагеря.
Американская расово-поселенческая система: рабство, уничтожение и вытеснение индейских народов, Manifest Destiny, сегрегация.
Младотурецкий комплекс и Армянский геноцид.
Черносотенство и другие возможные формы «фашизма до фашизма».
Методология Паспорта национальной разновидности фашизма.
Результат тома: рабочая теория и диагностический инструментарий.
Том II. Всемирная морфология фашизма
Подзаголовок
Паспорта национальных, исторических и цивилизационных разновидностей
Это сравнительно-исторический том.
Здесь последовательно исследуются:
итальянский фашизм; германский национал-социализм; австрийский фашизм; испанский фалангизм; португальские формы; румынская Железная гвардия; венгерский радикализм; хорватский усташизм; японский ультранационалистический комплекс; британский фашизм Мосли; американские фашистские движения; русский эмигрантский фашизм; ивритский фашистский радикализм межвоенного периода; украинский радикальный национализм и проблема его отношения к фашизму; тюркские и туранистские формы; китайские исторические фашистские движения.
Затем — постклассические и современные случаи, где квалификация должна осуществляться особенно осторожно и доказательно.
В конце тома строится:
Метапаспорт фашизма
Он должен ответить на вопросы:
что присутствует практически во всех разновидностях;
что факультативно;
какие существуют типы фашизма;
какие механизмы запускают фашизацию;
какие существуют стадии радикализации;
к каким типичным историческим результатам приводит завершенная фашизация.
Результат тома: интегральная морфология мирового фашизма.
Том III. Россия и механизм саморазрушения
Подзаголовок
Великорусский шовинизм, микрофашизация и этноцивилизационная дезинтеграция
Это центральный диагностический том всего проекта.
Его главный объект — не только организованный политический национализм, но вся социальная экология этнического отчуждения.
Основные темы:
исторические формы русского национализма; великорусский шовинизм; бытовая этническая иерархизация; микрофашизация детства и повседневности; мигрантофобия; националистическая интернет-среда; коллективизация этнической ответственности; встречные национализмы; радикализация республик и диаспор; сепаратизм; механизм взаимной этнофашизации; национализм как возможный объект внешней инструментализации; пантюркистский контур; китайский контур; украинский контур; другие внешние центры притяжения; сценарии распада Российской Федерации.
Здесь же требуется важнейшее различение:
факт ; историографическая позиция ; авторская интерпретация ; обоснованная гипотеза ; сценарий риска.
Особенно это касается спецслужб, финансирования радикальных группировок, территориальных стратегий и скрытой внешней поддержки.
Результат тома: доказательная модель того, почему этнонационалистическая Россия становится не сильнее, а структурно слабее.
Том IV. Нооэтнизм
Подзаголовок
Общая теория разумной организации этнического многообразия
Здесь происходит основной интеллектуальный поворот многотомника — от диагностики к конструкции.
Основные понятия:
нооэтнизм; трансэтнизм; панэтнизм; метаэтнизм; гармонический этнизм; этническая дистанция; совместимые идентичности; панкультурная ассимиляция; панкультурная рекомбинация; панкультурный гетерозис; метакультура; нооэтническая интеграция.
Здесь же необходимо фундаментально ответить на вопросы:
что должно сохраняться в этнических культурах;
что может изменяться;
что такое добровольная интеграция;
чем нооэтнизм отличается от русификации;
чем он отличается от мультикультурализма;
чем — от космополитизма;
чем — от национализма;
как соединить общую государственность и культурное многообразие;
как избежать как этнической сегрегации, так и насильственной ассимиляции.
Результат тома: законченная социально-философская теория нооэтнизма.
Том V. Эконооэтнизм
Подзаголовок
Институты гармонизации и суперразвития
Если IV том отвечает на вопрос «что?», пятый отвечает на вопрос «как?»
Здесь проектируются реальные институты.
В частности:
НооЛингва — универсальная бесплатная интеллектуальная система изучения языков;
НооКоммуникатор — системы интеллектуального межъязыкового перевода;
массовое создание корпусов всех языков России и Евразии;
Ноокультурное наследие человечества;
нооэтнический искусственный интеллект;
нооэтническая полиция;
медиация межэтнических конфликтов;
новая антидискриминационная и антиэкстремистская правовая система;
системы адаптации мигрантов;
Всемирный индустриальный легион как одна из моделей регулируемой трудовой миграции;
смешанная образовательная среда;
межэтнические социальные и культурные проекты;
добровольная поддержка межэтнических семей;
исследование генетических последствий снижения репродуктивной изоляции — без расовой и евгенической иерархизации;
системы постоянного измерения этнической дистанции и качества интеграции.
Результат тома: институциональная инженерия нооэтнизма.
Том VI. Нооэтническое суперразвитие России
Подзаголовок
От предотвращения распада к новому цивилизационному лидерству
Это уже не столько теория этнических отношений, сколько стратегия развития государства.
Здесь показывается, каким образом этническое, языковое и культурное разнообразие способно производить:
интеллектуальную рекомбинацию;
рост творческого потенциала;
новые культурные индустрии;
межрегиональное сотрудничество;
новые образовательные модели;
повышение адаптивности общества;
международное культурное влияние;
развитие человеческого капитала;
новые формы территориальной и социальной интеграции.
Именно здесь следует развернуть понятие суперразвития как самостоятельную теорию.
Ключевой тезис:
этническое многообразие является не просто ценностью, которую надо терпеливо сохранять, а потенциальным производительным фактором, которым можно разумно управлять.
Этот том должен содержать и сценарную часть:
Россия через 10 лет;
Россия через 25 лет;
Россия через 50 лет;
Россия через 75–100 лет.
Результат тома: позитивный стратегический проект России будущего.
Том VII. От Нооэтнизма к Аронтическому человечеству
Подзаголовок
Метафашизм, Метававилонская башня и третья нооформация
Это метацивилизационный финал.
Здесь нооэтнизм оказывается первой ступенью гораздо более масштабного процесса.
Нужно будет строго определить авторское понятие метафашизма, сразу отделив его от исторического фашизма:
фашизм объединяет «своих» против «чужих»; метафашизм в предлагаемом авторском смысле должен преодолевать само фундаментальное деление человечества на несовместимые коллективные «свои» и «чужие».
Иначе говоря:
Нооэтнизм собирает народы.
Метафашизм собирает человечество.
Далее:
нооцентризм;
демиургизм;
ноотеизм;
демиургианство/демианство;
эконоотеизм;
Метававилонская башня;
метаязыки и будущий когнитивный суперязык;
искусственный и гибридный интеллект;
новые инструменты мышления;
аронтизация;
метачеловечество;
третья нооформация.
Результат тома: Россия рассматривается уже не как конечная цель, а как возможная лаборатория и один из авангардов глобального цивилизационного перехода.
Сквозная логика семитомника
Таким образом, вся конструкция образует единую интеллектуальную дугу:
I. Что такое фашизм?
;
II. Как он проявлялся в истории и разных цивилизациях?
;
III. Почему его российская разновидность способна разрушить Россию?
;
IV. Что представляет собой принципиальная альтернатива — нооэтнизм?
;
V. Какие институты способны его реализовать?
;
VI. Как превратить предотвращение распада в суперразвитие?
;
VII. Куда ведет нооэтнизм на уровне человечества?
********
© В.К. Петросян (Вадимир) © Lag.ru [Large Apeironic Gateway, Большой Апейронический Портал (Шлюз), Суперпортал в Бесконечность].
При копировании данного материала и размещении его на другом сайте, ссылки на соответствующие локации порталов Lag.ru и Proza.ru обязательны
Работа написана на основе концепции и разработок В.К. Петросяна при творческом и техническом участии ChatGPT 5.6. Thinking — Демичат Сапиенс (Саппи).
*********
РОССИЯ БУДУЩЕГО:
Фашизм и Распад или Нооэтнизм и Суперразвитие
Генеральное оглавление многотомника. Версия 1.0
Ниже я предлагаю уже рабочее генеральное оглавление всего семитомника. Я сознательно строю его не как перечень тем, а как последовательность доказательства: от определения фашизма — через историческую верификацию и диагностику России — к нооэтнизму, его институтам, суперразвитию и далее к общечеловеческому метауровню.
ТОМ I
ФАШИЗМ: ОБЩАЯ ТЕОРИЯ И ФАШИСТСКАЯ РЕТРОСПЕКТИВА
От генотипа фашизма к «фашизму до фашизма»
Введение. Почему теорию фашизма необходимо построить заново
Глава 1. Фашизм как одна из главных неразрешенных проблем политической теории
Глава 2. Почему термин «фашизм» одновременно необходим и дискредитирован злоупотреблением
Глава 3. Между историческим именем и социальным феноменом
Глава 4. Может ли фашизм существовать до появления слова «фашизм»?
Глава 5. От истории фашизма к общей морфологии фашизма
Часть I. Классические определения фашизма
Глава 6. Итальянский первоисточник: Муссолини и Джентиле
Глава 7. Национал-социализм и проблема отношения нацизма к фашизму
Глава 8. Марксистские концепции фашизма
Глава 9. Либеральные и тоталитарные интерпретации
Глава 10. Психологические теории авторитаризма
Глава 11. Теории «родового» и «общего» фашизма
Глава 12. Палингенетический ультранационализм и другие современные подходы
Глава 13. Что существующие теории объясняют — и чего они не объясняют
Часть II. Общая морфология фашизма
Глава 14. Фашизм как идеология, движение, режим, практика и состояние общества
Глава 15. Фашизация как процесс
Глава 16. Этническое и национальное сверхцелое
Глава 17. «Свои» и «чужие»: фундаментальная политическая дихотомия
Глава 18. Коллективизация личности
Глава 19. Иерархия человеческих групп
Глава 20. Внутренний враг
Глава 21. Внешний враг
Глава 22. Дегуманизация и моральное исключение
Глава 23. Насилие как нормативный инструмент
Глава 24. Культ силы, жертвы, героизма и смерти
Глава 25. Вождизм и политическая сакрализация
Глава 26. Массовая мобилизация
Глава 27. Государство, партия, народ, раса и империя
Глава 28. Фашизм и демократия
Глава 29. Фашизм и право
Глава 30. Фашизм и экономика
Глава 31. Фашизм и религия
Глава 32. Фашизм, семья, пол и демография
Глава 33. Фашизм и культура
Глава 34. Экспансия, реванш и «исторические территории»
Часть III. Генотип и фенотип фашизма
Глава 35. Генотип фашизма: понятие и границы применимости
Глава 36. Национальные фенотипы фашизма
Глава 37. Обязательные, типичные и факультативные признаки
Глава 38. Порог фашистской квалификации
Глава 39. Фашистогенный комплекс
Глава 40. Протофашизм
Глава 41. Предтеоретический фашизм
Глава 42. Классический фашизм
Глава 43. Постклассический фашизм
Глава 44. Латентная фашизация
Глава 45. Бытовая и институциональная фашизация
Часть IV. Метод фашистской ретроспективы
Глава 46. Феномен до теории: методологическая проблема
Глава 47. Ретроспективная классификация в социальных науках
Глава 48. «Фашизм до фашизма»: определение
Глава 49. Как избежать анахронизма
Глава 50. Как избежать превращения любого насилия в «фашизм»
Глава 51. Историческая генеалогия и структурная морфология
Глава 52. Критерии доказательства предтеоретического фашизма
Часть V. Колониализм как возможная лаборатория предфашизма
Глава 53. Колониальная иерархия человека
Глава 54. «Цивилизованный» и «дикарь»
Глава 55. Расовый порядок колониальной эпохи
Глава 56. Дегуманизация как технология господства
Глава 57. Коллективное наказание
Глава 58. Концентрационный лагерь до классического фашизма
Глава 59. Демократия метрополии и насилие колонии
Глава 60. Колониальный фашизм: рабочая гипотеза
Часть VI. Англо-американский расово-имперский комплекс
Глава 61. Британская империя и цивилизаторская миссия
Глава 62. «Бремя белого человека» как политическая антропология
Глава 63. Англо-бурская война
Глава 64. Концентрационные лагеря и политика выжженной земли
Глава 65. Американское рабовладельческое общество
Глава 66. Коренные народы и поселенческая экспансия
Глава 67. Indian Removal
Глава 68. Manifest Destiny
Глава 69. Расовая сегрегация
Глава 70. Евгеника и расовая инженерия
Глава 71. Англосаксонский предфашистский комплекс: пределы квалификации
Часть VII. Младотурецкий комплекс
Глава 72. От Османской империи к этнонациональному государству
Глава 73. Младотурки и Комитет единения и прогресса
Глава 74. Национальная гомогенизация
Глава 75. Армяне как внутренний враг
Глава 76. Армянский геноцид
Глава 77. Пантюркистская идея
Глава 78. Младотурецкий комплекс как возможный «фашизм до фашизма»
Часть VIII. Российские предыстории
Глава 79. Империя и русский национализм
Глава 80. Черносотенство
Глава 81. Антисемитизм и погромная мобилизация
Глава 82. Имперская русификация
Глава 83. Русский протофашизм: постановка проблемы
Часть IX. Паспорт фашизма как исследовательский инструмент
Глава 84. Зачем нужен Паспорт национальной разновидности
Глава 85. Двадцать восемь параметров Паспорта
Глава 86. Первичные источники и историография
Глава 87. Идеология и практика
Глава 88. Самоназвание и внешняя квалификация
Глава 89. Статус спорных случаев
Глава 90. От Паспортов к Метапаспорту
ТОМ II
ВСЕМИРНАЯ МОРФОЛОГИЯ ФАШИЗМА
Паспорта национальных, исторических и цивилизационных разновидностей
Часть I. Классическое ядро
Глава 1. Итальянский фашизм
Глава 2. Германский национал-социализм
Глава 3. Австрийские разновидности фашизма
Глава 4. Испанский фалангизм
Глава 5. Португальский авторитарно-корпоративный комплекс
Часть II. Восточная и Юго-Восточная Европа
Глава 6. Румынская Железная гвардия
Глава 7. Венгерские фашистские движения
Глава 8. Хорватский усташизм
Глава 9. Другие балканские и восточноевропейские формы
Часть III. Фашизм вне классического европейского ядра
Глава 10. Японский императорский ультранационализм
Глава 11. Фашизм и милитаризм в Японии
Глава 12. Китайский фашизм эпохи Гоминьдана
Глава 13. «Синие рубашки» и другие китайские радикальные движения
Часть IV. Англосаксонские фашизмы XX века
Глава 14. Освальд Мосли и British Union of Fascists
Глава 15. Американские фашистские и профашистские движения
Глава 16. Ку-клукс-клан: границы фашистской квалификации
Глава 17. Фашизм внутри либеральной демократии
Часть V. Русский фашизм
Глава 18. Русский фашизм в эмиграции
Глава 19. Российская фашистская партия в Харбине
Глава 20. Константин Родзаевский
Глава 21. Анастасий Вонсяцкий
Глава 22. Русский национализм и классический фашистский импорт
Часть VI. Ивритский и еврейский радикализм
Глава 23. Ревизионистский сионизм и европейский политический контекст
Глава 24. Абба Ахимеир
Глава 25. Brit HaBirionim
Глава 26. «Ивритский фашизм» как историографическая категория
Глава 27. Лехи и проблема границ фашистской классификации
Глава 28. Почему наличие фашистского движения не делает «фашистским» народ
Часть VII. Украинский кейс
Глава 29. Украинский радикальный национализм межвоенного периода
Глава 30. ОУН
Глава 31. ОУН-Б и ОУН-М
Глава 32. УПА
Глава 33. Этническое насилие и национальное государство
Глава 34. Историографический спор о фашистской квалификации
Глава 35. Постсоветская трансформация украинского национализма
Глава 36. Украинская фашизация XXI века: исследовательский вопрос
Часть VIII. Тюркский и туранистский комплекс
Глава 37. Пантюркизм
Глава 38. Туранизм
Глава 39. Алпарслан Тюркеш
Глава 40. MHP
Глава 41. «Серые волки»
Глава 42. Этнический экспансионизм
Глава 43. Концепция Великого Турана
Глава 44. Туранистский фашизм: критерии и границы
Часть IX. Современные постклассические формы
Глава 45. Почему современный фашизм не обязан называть себя фашизмом
Глава 46. Израильский этнорелигиозный радикализм XXI века
Глава 47. Палестинский вопрос, массовое насилие и проблема фашистской квалификации
Глава 48. Современный китайский национализм
Глава 49. «Век унижений», реваншизм и территориальная память
Глава 50. Современный российский ультранационализм
Глава 51. Новые формы цифровой и сетевой фашизации
Часть X. Метапаспорт фашизма
Глава 52. Что общего у всех исследованных случаев
Глава 53. Что является национальной спецификой
Глава 54. Типология разновидностей фашизма
Глава 55. Фашизм замыкания
Глава 56. Фашизм экспансии
Глава 57. Расовый фашизм
Глава 58. Этнический фашизм
Глава 59. Религиозно-национальный фашизм
Глава 60. Имперский фашизм
Глава 61. Колониальный фашизм
Глава 62. Фашизм большинства и фашизм меньшинств
Глава 63. Взаимная фашизация
Глава 64. Универсальный генотип фашизма
Глава 65. Метапаспорт фашизма
ТОМ III
РОССИЯ И МЕХАНИЗМ САМОРАЗРУШЕНИЯ
Великорусский шовинизм, микрофашизация и этноцивилизационная дезинтеграция
Часть I. Россия как многоэтническая система
Глава 1. Что такое Россия: государство, империя, федерация или цивилизация
Глава 2. Русский народ и народы России
Глава 3. Проблема «государствообразующего народа»
Глава 4. Гражданская и этническая идентичность
Глава 5. Почему многонациональное государство требует особой архитектуры лояльности
Часть II. Великорусский шовинизм
Глава 6. История понятия
Глава 7. Русский национализм и великорусский шовинизм
Глава 8. Этническое государство как националистический идеал
Глава 9. Идея этнической привилегированности
Глава 10. Русификация и ассимиляционное давление
Глава 11. Образ «инородца»
Глава 12. Мигрантофобия
Глава 13. Исламофобия и этническое кодирование религии
Глава 14. Национализм и имперский реваншизм
Часть III. Микрофашизация повседневности
Глава 15. Что такое бытовая фашизация
Глава 16. Этническая социализация ребенка
Глава 17. Детский сад и школа
Глава 18. Этническая кличка как первая политическая технология
Глава 19. Бытовое разделение на «русских» и «нерусских»
Глава 20. Дискриминация в труде и жилье
Глава 21. Интернет-ксенофобия
Глава 22. Этническое унижение как накопительный социальный процесс
Глава 23. Почему бытовой шовинизм может быть опаснее небольшой экстремистской партии
Часть IV. Встречная радикализация
Глава 24. От унижения к защитной идентичности
Глава 25. Этническая солидаризация меньшинств
Глава 26. Дезидентификация с государством
Глава 27. Историческая обида
Глава 28. Этническое предпринимательство элит
Глава 29. От культурного автономизма к сепаратизму
Глава 30. Механизм взаимной этнофашизации
Глава 31. Положительная обратная связь этнического конфликта
Часть V. Национализм как геополитическая уязвимость
Глава 32. Внешний субъект и внутренний конфликт
Глава 33. Индуцированный этнонационализм
Глава 34. Национализм как прокси-инструмент
Глава 35. Идеологическая поддержка, финансирование и операционное управление
Глава 36. Шкала доказательности внешнего вмешательства
Глава 37. Доказанные операции и недоказанные подозрения
Глава 38. Почему конспирология разрушает серьезное исследование спецслужб
Часть VI. Тюркский контур
Глава 39. Тюркские народы России
Глава 40. Пантюркизм как культурная и политическая идея
Глава 41. Турция как внешний центр притяжения
Глава 42. Организации и сети тюркского мира
Глава 43. Радикальный туранизм
Глава 44. Великорусский и тюркский национализмы как взаимно усиливающиеся процессы
Глава 45. Возможный этноцивилизационный конфликт
Часть VII. Китайский контур
Глава 46. Историческая память о российско-китайской границе
Глава 47. «Неравноправные договоры» в китайском историческом сознании
Глава 48. Китайские учебники и историческая картография
Глава 49. Топонимическая память
Глава 50. Современный китайский национализм
Глава 51. Территориальный ревизионизм: факт, потенциал и гипотеза
Глава 52. Сибирь и Дальний Восток в долгосрочной геостратегической перспективе
Часть VIII. Другие внешние контуры
Глава 53. Украинский контур
Глава 54. Кавказский контур
Глава 55. Исламские транснациональные проекты
Глава 56. Западная политика идентичностей и сепаратизма
Глава 57. Конкуренция внешних центров влияния
Часть IX. Сценарии распада
Глава 58. Что такое распад сложного государства
Глава 59. Советский прецедент
Глава 60. Элитный и массовый сепаратизм
Глава 61. Регионализация
Глава 62. Экономический кризис как катализатор
Глава 63. Ослабление центра
Глава 64. Каскад суверенизаций
Глава 65. Этническая территориализация конфликтов
Глава 66. Внешняя интернационализация распада
Глава 67. Сценарии от мягкой децентрализации до большой войны
Часть X. Парадокс великорусского шовинизма
Глава 68. Национализм, стремящийся спасти Россию
Глава 69. Национализм, разрушающий российскую идентичность
Глава 70. Почему «Россия для русских» уменьшает пространство самой России
Глава 71. От этнического государства к территориальной фрагментации
Глава 72. Необходимость новой парадигмы
ТОМ IV
НООЭТНИЗМ
Общая теория разумной организации этнического многообразия
Часть I. Почему старые модели исчерпаны
Глава 1. Национализм
Глава 2. Имперская ассимиляция
Глава 3. Мультикультурализм
Глава 4. Космополитизм
Глава 5. Интернационализм
Глава 6. «Плавильный котел»
Глава 7. Этническая сегрегация
Глава 8. Необходимость новой парадигмы
Часть II. Основы нооэтнизма
Глава 9. Этимология и определение нооэтнизма
Глава 10. Нооцентризм как основание
Глава 11. Этнос как объект разумной организации
Глава 12. Нооэтнизм и свобода личности
Глава 13. Нооэтнизм и культурное наследие
Глава 14. Нооэтнизм и государство
Глава 15. Нооэтнизм и гражданская идентичность
Часть III. Система понятий
Глава 16. Трансэтнизм
Глава 17. Панэтнизм
Глава 18. Метаэтнизм
Глава 19. Гармонический этнизм
Глава 20. Этническая дистанция
Глава 21. Этническая проницаемость
Глава 22. Совместимые идентичности
Глава 23. Многоуровневая идентичность человека
Часть IV. От ассимиляции к рекомбинации
Глава 24. Классическая ассимиляция
Глава 25. Взаимная ассимиляция
Глава 26. Панкультурная ассимиляция
Глава 27. Панкультурная рекомбинация
Глава 28. Панкультурный гетерозис
Глава 29. Метакультура
Глава 30. Культурное разнообразие как пространство комбинаций
Часть V. Нооэтническая этика
Глава 31. Человек прежде этнической категории
Глава 32. Право на идентичность
Глава 33. Право на изменение идентичности
Глава 34. Право на смешанную идентичность
Глава 35. Неприменимость коллективной вины
Глава 36. Симметрия защиты народов
Глава 37. Критика культуры и ненависть к носителям культуры
Глава 38. Свобода слова и предотвращение этнической вражды
Часть VI. Нооэтнизм и миграция
Глава 39. Свобода взаимодействия и право государства на регулирование миграции
Глава 40. Интеграционная емкость общества
Глава 41. Культурно-демографическая агрессия: строгое определение
Глава 42. Почему миграция сама по себе не является агрессией
Глава 43. Государственная миграционная рациональность
Глава 44. Права мигранта и интересы принимающего общества
Глава 45. Нооэтническая модель миграции
Часть VII. Семья, демография и смешение
Глава 46. Межэтническая семья как социальный мост
Глава 47. Смешанные идентичности
Глава 48. Репродуктивная изоляция
Глава 49. Генетическое разнообразие и пределы аналогии с гетерозисом
Глава 50. Почему нооэтнизм несовместим с принудительной евгеникой
Глава 51. Добровольная интеграция поколений
Часть VIII. Нооэтнизм как альтернатива фашизму
Глава 52. Две модели различия
Глава 53. Две модели национального единства
Глава 54. Две модели государства
Глава 55. Две модели будущего
Глава 56. От этнической конкуренции к коэволюции
Глава 57. Нооэтнический Метапаспорт
ТОМ V
ЭКООНООЭТНИЗМ
Институты гармонизации и суперразвития
Часть I. От доктрины к экосистеме
Глава 1. Почему одной идеологии недостаточно
Глава 2. Эконооэтнизм
Глава 3. Государство, общество и распределенные институты
Глава 4. Экспериментирование и отбор интеграционных практик
Глава 5. Нооэтническая социальная инженерия и ее ограничения
Часть II. Языковая революция
Глава 6. Язык как инфраструктура интеграции
Глава 7. Русский язык как общий язык коммуникации
Глава 8. Право на языки народов России
Глава 9. НооЛингва
Глава 10. ИИ-преподаватель языка
Глава 11. Всеобщая бесплатная языковая среда
Глава 12. Языковые корпуса малых народов
Глава 13. Сохранение исчезающих языков
Глава 14. НооКоммуникатор
Глава 15. Перевод как мост к самостоятельному общению
Часть III. Ноокультурная инфраструктура
Глава 16. Ноокультурное наследие человечества
Глава 17. Цифровизация культурного наследия народов
Глава 18. ИИ-перевод культуры
Глава 19. Сравнительные культурные маршруты
Глава 20. Панкультурные лаборатории
Глава 21. Культура как система рекомбинации
Часть IV. Нооэтнический искусственный интеллект
Глава 22. НЭИИ: назначение
Глава 23. Архитектура специализированных агентов
Глава 24. Лингвистический агент
Глава 25. Культурологический агент
Глава 26. Юридический агент
Глава 27. Конфликтологический агент
Глава 28. Миграционный агент
Глава 29. Этический агент
Глава 30. ИИ и недопустимость этнического рейтинга человека
Глава 31. Человек, ИИ и окончательное правовое решение
Часть V. Нооэтническая полиция
Глава 32. Зачем нужна специализированная институция
Глава 33. Конфликт, в котором этничность является мотивом или катализатором
Глава 34. Ранняя медиация
Глава 35. Преступления ненависти
Глава 36. Массовая этническая мобилизация
Глава 37. Социальные сети, слухи и кризисы
Глава 38. Симметричная защита всех групп
Глава 39. Защита от этнического профилирования
Глава 40. НЭИИ в работе нооэтнической полиции
Часть VI. Право против этнической ненависти
Глава 41. Где проходит граница между мнением и подстрекательством
Глава 42. Дегуманизация
Глава 43. Организованная травля
Глава 44. Угрозы и насилие
Глава 45. Административная и уголовная ответственность
Глава 46. Защита научной и политической дискуссии
Глава 47. Защита закона от политического злоупотребления
Часть VII. Нооэтническое образование
Глава 48. Детский сад
Глава 49. Школа
Глава 50. Университет
Глава 51. Историческое образование
Глава 52. Работа с этническими стереотипами
Глава 53. Совместные проекты
Глава 54. Межкультурная компетентность
Глава 55. Профилактика микрофашизации
Часть VIII. Новая миграционная инфраструктура
Глава 56. Управляемая трудовая мобильность
Глава 57. Всемирный индустриальный легион
Глава 58. Предварительная подготовка мигранта
Глава 59. Язык, право и культура принимающей страны
Глава 60. Ответственность работодателя
Глава 61. Жилье и социальная инфраструктура
Глава 62. Защита от коррупционной миграционной экономики
Глава 63. Цифровое сопровождение миграционного статуса
Часть IX. Эконооэтническая система России
Глава 64. Федеральный уровень
Глава 65. Республика и регион
Глава 66. Муниципалитет
Глава 67. Университет
Глава 68. Работодатель
Глава 69. Диаспора
Глава 70. Религиозная организация
Глава 71. Семья
Глава 72. Цифровая среда
Глава 73. Международный уровень
Глава 74. Самообучающаяся экосистема межэтнической гармонизации
ТОМ VI
НООЭТНИЧЕСКОЕ СУПЕРРАЗВИТИЕ РОССИИ
От предотвращения распада к новому цивилизационному лидерству
Часть I. Теория суперразвития
Глава 1. Развитие и суперразвитие
Глава 2. Почему рост не равен развитию
Глава 3. Гармонизация и ускорение
Глава 4. Человеческий потенциал
Глава 5. Интеллектуальный потенциал
Глава 6. Культурный потенциал
Глава 7. Комбинаторный ресурс многообразия
Часть II. Панкультурный гетерозис как фактор развития
Глава 8. От биологической метафоры к социальному механизму
Глава 9. Новые комбинации знаний
Глава 10. Гибридные культурные формы
Глава 11. Инновации на границах традиций
Глава 12. Многоязычие и когнитивное разнообразие
Глава 13. Межэтническое предпринимательство
Глава 14. Межрегиональная рекомбинация
Часть III. Россия как лаборатория нооэтнизма
Глава 15. Почему Россия объективно подходит для эксперимента
Глава 16. Федеративное разнообразие
Глава 17. Россия как мост цивилизаций
Глава 18. Национальные республики как лаборатории
Глава 19. Мегаполис как панкультурная лаборатория
Глава 20. Малые города и периферия
Глава 21. Цифровое пространство общей России
Часть IV. Экономика нооэтнического суперразвития
Глава 22. Многообразие как экономический актив
Глава 23. Региональная специализация
Глава 24. Культурные индустрии
Глава 25. Туризм
Глава 26. Образовательный экспорт
Глава 27. Языковые технологии
Глава 28. Ноокультурные платформы
Глава 29. Международные сети сотрудничества
Часть V. Политическая архитектура
Глава 30. Федерализм нового типа
Глава 31. Симметрия гражданских прав
Глава 32. Культурная автономия
Глава 33. Общая гражданская метаидентичность
Глава 34. Нооцентрическое принятие решений
Глава 35. Измерение межэтнической гармонии
Глава 36. Раннее выявление дезинтеграционных процессов
Часть VI. Россия будущего: альтернативные сценарии
Глава 37. Инерционный сценарий
Глава 38. Сценарий фашизации
Глава 39. Сценарий этнической фрагментации
Глава 40. Сценарий внешней инструментализации
Глава 41. Нооэтнический сценарий
Глава 42. Сценарий суперразвития
Часть VII. Горизонт 10 лет
Глава 43. Первичная деполяризация
Глава 44. Языковая и образовательная инфраструктура
Глава 45. НЭИИ и медиация
Глава 46. Реформа миграционного управления
Глава 47. Система измерения этнического климата
Часть VIII. Горизонт 25 лет
Глава 48. Поколение нооэтнической социализации
Глава 49. Массовое многоязычие
Глава 50. Рост смешанных идентичностей
Глава 51. Панкультурная экономика
Глава 52. Новая федеративная интеграция
Часть IX. Горизонт 50 лет
Глава 53. Метакультура России
Глава 54. Россия как нооэтническая цивилизация
Глава 55. Экспорт институтов, а не империи
Глава 56. Евразийское пространство нового типа
Часть X. Горизонт 75–100 лет
Глава 57. От национального государства к метаэтнической цивилизации
Глава 58. Россия и планетарное объединение
Глава 59. Переход от нооэтнизма к метафашизму
Глава 60. Россия как один из центров третьей нооформации
ТОМ VII
ОТ НООЭТНИЗМА К АРОНТИЧЕСКОМУ ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ
Метафашизм, Метававилонская башня и третья нооформация
Часть I. Пределы этнической организации человечества
Глава 1. Этнос как историческая форма
Глава 2. Нация как историческая форма
Глава 3. Государство как историческая форма
Глава 4. Почему человечество нуждается в метауровне
Глава 5. От многообразия народов к метачеловечеству
Часть II. Метафашизм
Глава 6. Почему необходим новый термин
Глава 7. Fascia как метафора связывания
Глава 8. Исторический фашизм и авторский метафашизм: принципиальный разрыв
Глава 9. Собирание «своих» против «чужих» и собирание человечества
Глава 10. Метафашизм как теория становления человечества единым метасубъектом
Глава 11. Нооэтнизм как первоначальная стадия метафашизма
Глава 12. «Нооэтнизм собирает народы. Метафашизм собирает человечество»
Часть III. Нооцентризм
Глава 13. Разум как организационный центр сложной системы
Глава 14. Нооцентр и административный центр
Глава 15. Распределенный, но смыслово единый Разум
Глава 16. Нооцентризм и сетецентризм
Глава 17. Сеть как инструмент Разума
Глава 18. Нооцентрическая цивилизация
Часть IV. Демиургизм
Глава 19. Человек как творящий субъект
Глава 20. От адаптации к сознательному конструированию будущего
Глава 21. Метафилософия демиургизма
Глава 22. Демиургическая цивилизация
Глава 23. Развитие как сознательный проект
Часть V. Нootheism, demiurgianism and econootheism
Глава 24. Ноотеизм
Глава 25. Религиозное сознание как открытая область развития
Глава 26. Демиургианство / демианство
Глава 27. Эконоотеизм
Глава 28. Религиозные ментальные войны
Глава 29. Демиургианские игры
Глава 30. Конкуренция, критика и синтез духовных систем
Глава 31. Метарелигиозная экосистема человечества
Часть VI. Метававилонская башня
Глава 32. Первая Вавилонская башня как символ раздробления
Глава 33. Метававилонская башня как проект объединения
Глава 34. Металингвистическая инфраструктура
Глава 35. Семантическая интероперабельность языков
Глава 36. Метаязык I: мост между естественными языками
Глава 37. Метаязык II: когнитивный суперязык
Глава 38. Лингвистические паттерны
Глава 39. Новый инструмент мышления человечества
Часть VII. Искусственный и гибридный интеллект
Глава 40. ИИ как инструмент человеческого метаразвития
Глава 41. Коллективный интеллект
Глава 42. Глобальный мозг
Глава 43. Человеко-машинная когнитивная система
Глава 44. Новые инструменты творчества
Глава 45. Новые инструменты управления цивилизацией
Часть VIII. Аронтизация
Глава 46. Что такое Аронт
Глава 47. От человека к метасубъекту
Глава 48. Интеллектуальное развитие
Глава 49. Этическое развитие
Глава 50. Творческое развитие
Глава 51. Биотехнологическое развитие
Глава 52. Социальное развитие
Глава 53. Аронтизация как открытый процесс, а не новая расовая иерархия
Часть IX. Третья нооформация
Глава 54. Понятие нооформации
Глава 55. Первая и вторая нооформации
Глава 56. Предпосылки третьей нооформации
Глава 57. Метаэтническое человечество
Глава 58. Металингвистическое человечество
Глава 59. Гибридно-интеллектуальное человечество
Глава 60. Аронтическая цивилизация
Часть X. Столетний проект
Глава 61. Первые 10 лет
Глава 62. Первые 25 лет
Глава 63. Полувековой горизонт
Глава 64. Горизонт 75–100 лет
Глава 65. Почему это проект, а не пророчество
Глава 66. Россия как лаборатория, а не повелитель человечества
Глава 67. Добровольная масштабируемость цивилизационной модели
Глава 68. От распада к суперразвитию
Глава 69. От суперразвития России к суперразвитию человечества
Заключение всего многотомника
Две траектории будущего
Фашизм превращает различие в границу, границу — во вражду, вражду — в насилие, а насилие — в распад.
Нооэтнизм превращает различие во взаимодействие, взаимодействие — в рекомбинацию, рекомбинацию — в новое качество, а новое качество — в суперразвитие.
*******
Введение. Почему теорию фашизма необходимо построить заново
Фашизм принадлежит к числу тех общественно-политических феноменов, о которых написаны тысячи книг, но относительно которых до сих пор отсутствует общепринятое и одновременно достаточно универсальное определение. Само слово «фашизм» давно вышло за пределы исторической науки и превратилось в один из наиболее употребительных терминов политической борьбы. Им обозначают определенные режимы, партии, идеологии, формы диктатуры, разновидности национализма, политическое насилие, расизм, империализм, репрессии, а нередко — просто политического противника, вызывающего крайнее неприятие.
В результате возникает парадоксальная ситуация.
С одной стороны, XX век оставил человечеству огромное количество документального материала о фашистских движениях и режимах. Мы располагаем программами партий, речами лидеров, законодательством, пропагандой, статистикой репрессий, материалами судебных процессов, свидетельствами участников и жертв, гигантской исторической и политологической литературой.
С другой стороны, по-прежнему остается не вполне ясным главный вопрос:
что именно делает фашизм фашизмом?
Что представляет собой его необходимое и достаточное структурное ядро?
Является ли фашизм прежде всего формой национализма? Авторитаризма? Тоталитаризма? Государственного корпоративизма? Расовой идеологии? Массовой мобилизации? Культа вождя? Политической религии? Революционного консерватизма? Империализма? Милитаризма? Систематической дегуманизации определенных групп?
Или фашизм представляет собой особую комбинацию этих и некоторых других элементов?
Если последнее предположение верно, возникает следующий вопрос: какая именно комбинация превращает национализм, авторитаризм, расизм или империализм в качественно новый социально-политический феномен?
Без ответа на этот вопрос невозможно построить общую теорию фашизма.
1. Между чрезмерным сужением и беспредельным расширением понятия
Современное употребление понятия «фашизм» находится между двумя противоположными методологическими крайностями.
Первая состоит в его чрезмерном сужении.
При таком подходе фашизм оказывается исторически уникальным феноменом, возникшим в Италии после Первой мировой войны, а все остальные режимы и движения рассматриваются лишь постольку, поскольку непосредственно воспроизводят итальянский образец.
Преимущество подобной позиции очевидно: она защищает исследователя от произвольного расширения понятия.
Однако цена такой осторожности слишком высока.
Если фашизмом является только то, что исторически называло себя фашизмом или непосредственно происходило от итальянского движения, то мы оказываемся почти неспособны объяснить структурное родство явлений, существенно различавшихся по национальной мифологии, символике, религиозному отношению, экономической политике и институциональной форме.
Фашизм в таком случае превращается преимущественно в имя конкретного исторического семейства организаций, а не в категорию общей социальной теории.
Вторая крайность прямо противоположна.
Слово «фашизм» начинает обозначать практически всякую политическую жестокость, диктатуру, ксенофобию, цензуру, агрессивный национализм или государственное насилие.
Тогда понятие расширяется настолько, что теряет способность что-либо различать.
Если фашизмом является одновременно древняя деспотия, колониальная империя, военная хунта, теократия, полицейское государство, расистская организация, националистическая партия и любой авторитарный режим, то термин перестает быть аналитической категорией.
Получается странный результат:
слишком узкое определение не позволяет видеть фашизм там, где он возникает в новых исторических формах; слишком широкое — позволяет видеть его повсюду.
Нам необходимо избежать обеих крайностей.
2. Фашизм нельзя определять через одно свойство
Одной из причин теоретических трудностей является стремление найти некий один доминирующий признак, из которого якобы можно вывести все остальные.
Но практически каждый такой признак оказывается либо недостаточным, либо неуниверсальным.
Национализм существовал задолго до фашизма и существует во множестве нефашистских форм.
Авторитаризм значительно древнее фашизма.
Империализм способен существовать внутри государств, обладающих развитыми демократическими институтами для собственного населения.
Расизм не обязательно порождает фашистское государство.
Милитаризм возможен без фашизма.
Культ сильного государства также не является достаточным критерием.
Даже массовые репрессии сами по себе еще не позволяют автоматически квалифицировать политический строй как фашистский.
Следовательно, фашизм следует искать не в одном отдельном признаке, а в особой конфигурации взаимно усиливающих механизмов.
Это чрезвычайно важное методологическое положение настоящего исследования.
Фашизм будет рассматриваться далее не как простая сумма отдельных характеристик, а как система.
Отдельные элементы системы могут существовать независимо от фашизма.
Но при определенном сочетании они образуют новое качество.
3. От перечня признаков — к генотипу фашизма
Именно поэтому в настоящей работе предлагается использовать различение генотипа и фенотипа фашизма.
Это, разумеется, метафора, заимствованная из биологии, а не утверждение о биологической природе политических явлений.
Под генотипом фашизма мы будем понимать глубинную организационную структуру феномена — относительно устойчивую систему отношений между его ключевыми компонентами.
Под фенотипом фашизма — конкретную историческую реализацию этой структуры в определенной стране, эпохе, культуре и политической системе.
Такой подход позволяет понять, почему две разновидности фашизма могут чрезвычайно сильно различаться внешне и одновременно принадлежать к одному классу явлений.
Одна разновидность может опираться преимущественно на расу, другая — на этнос, третья — на государственную нацию, четвертая — на религиозно-национальную общность, пятая — на цивилизационное превосходство.
Одна может быть монархической, другая республиканской.
Одна — секулярной, другая — тесно связанной с религиозной традицией.
Одна — строить корпоративную экономику, другая — сочетать частный капитал с мощным государственным контролем.
Следовательно, нельзя искать сущность фашизма в его национальном костюме.
Нужно искать структуру, которая этот костюм носит.
4. Фашизм как технология превращения различия в господство
Первоначальную рабочую гипотезу настоящей теории можно сформулировать следующим образом.
Фашистский тип политической организации возникает тогда, когда социальное различие проходит несколько последовательных преобразований:
различие ; коллективизация ; иерархизация ; исключение ; враждебность ; легитимация господства ; легитимация насилия.
Человек перестает рассматриваться прежде всего как самостоятельная личность и становится представителем некоторой коллективной категории.
Этой категории приписываются устойчивые моральные, интеллектуальные, культурные или биологические свойства.
Далее коллективные категории располагаются на иерархической шкале.
Одни объявляются более ценными, исторически зрелыми, цивилизованными, чистыми, достойными или «естественными хозяевами» определенного пространства.
Другие — неполноценными, опасными, паразитическими, чуждыми, дегенеративными либо просто препятствующими реализации исторической миссии первой группы.
После этого становится возможным следующий переход:
если определенная группа является объективным препятствием для существования или великого будущего «нашего» коллективного целого, то ограничение ее прав перестает восприниматься как несправедливость.
Оно начинает восприниматься как необходимость.
Следующий шаг — насилие.
В предельной форме устранение «чужого» превращается уже не в преступление против человека, а в выполнение долга перед нацией, расой, государством, верой или цивилизацией.
Именно поэтому дегуманизация имеет для фашистской динамики столь принципиальное значение.
Она психологически и морально преобразует насилие.
То, что применительно к человеку считалось бы преступлением, применительно к «вредному элементу», «врагу народа», «чуждой расе», «паразиту» или «захватчику» начинает восприниматься как политическая санитария.
5. Фашизм значительно старше своего имени?
Отсюда возникает вопрос, имеющий принципиальное значение для всей настоящей работы.
Если фашизм представляет собой определенную структуру социальных отношений и политических механизмов, то обязана ли эта структура возникнуть только после того, как появилось слово, которым ее впоследствии назвали?
Очевидно, нет.
Общественный феномен не начинает существовать в момент его теоретического описания.
Понятие может быть значительно моложе обозначаемой им структуры.
Экономические кризисы существовали до появления теории экономических циклов.
Эволюционные механизмы существовали до их научного описания.
Психологические синдромы существовали до возникновения клинической терминологии.
Поэтому хронологический аргумент вида
«данное явление возникло до появления итальянского фашизма, следовательно, оно по определению не может быть фашистским»
не является достаточным.
Он доказывает лишь одно:
данное явление не могло исторически заимствовать название и законченную доктрину у более позднего фашизма.
Но он ничего не говорит о возможном структурном сходстве.
Отсюда возникает одна из центральных категорий настоящего многотомника:
«Фашизм до фашизма»
Под ним будет пониматься не любая историческая жестокость до XX века, а такой социально-политический комплекс, который возник до концептуального оформления классического фашизма, но обнаруживает значительную или предельно высокую степень структурного соответствия его впоследствии реконструированному генотипу.
Тем самым мы переходим от обычной генеалогии слова к морфологии явления.
6. Ретроспектива не должна превращаться в произвольное переименование истории
Но здесь возникает серьезнейшая опасность.
Если исследователь получает право применять понятие фашизма к историческим эпохам, предшествующим Муссолини, он легко может объявить «фашистским» практически все, что ему нравственно или политически отвратительно.
Поэтому метод фашистской ретроспективы требует гораздо более строгой системы доказательства, чем обычное публицистическое употребление слова.
Массовое убийство еще не является достаточным доказательством фашизма.
Рабство само по себе не является достаточным доказательством.
Империя не является автоматически фашистской.
Депортация еще не дает автоматической фашистской квалификации.
Концентрационный лагерь не является исключительно фашистским институтом.
Расизм способен существовать в нефашистских общественных системах.
Даже геноцид — при всей его абсолютной чудовищности — является отдельной категорией преступления и не должен автоматически отождествляться с фашизмом.
Следовательно, мы должны искать не единичный признак, а системную конфигурацию.
Именно поэтому далее будут различаться:
фашистогенные элементы,
фашистогенный комплекс,
протофашизм,
предтеоретический фашизм,
классический фашизм,
постклассический фашизм,
процесс фашизации.
Такое различение необходимо прежде всего для защиты самой теории от инфляции понятия.
7. Колониальный вопрос как испытание теории
Особенно серьезной проверкой новой теории становится история европейского колониализма.
Если политический режим предоставляет значительные права собственной господствующей группе, но одновременно устанавливает принципиально иной нормативный порядок для покоренных народов, перед нами возникает сложный теоретический объект.
Возможно сочетание:
свобода для своих + бесправие для чужих;
парламент для метрополии + коллективные наказания для колонии;
право личности внутри господствующей группы + расовая иерархия за ее пределами.
Такое общество нельзя без дополнительных доказательств объявить фашистским.
Но столь же неверно исключать его из фашистской ретроспективы только потому, что внутри господствующего этноса или метрополии существовали элементы политической свободы.
Именно здесь возникает гипотеза о колониальном предфашизме и, возможно, о некоторых формах колониального фашизма.
Если она подтвердится, классический европейский фашизм XX века можно будет рассматривать, среди прочего, как радикальное перенесение некоторых механизмов, ранее применявшихся к внешнему колониальному «чужому», на внутреннее пространство европейского общества.
То, что прежде делалось с колониальным населением, начинает делаться с группами, объявленными «внутренними чужими».
Эта гипотеза требует отдельного доказательства. Но уже сама ее постановка существенно расширяет поле исследования.
8. Национальные разновидности нельзя исследовать по одному шаблону
Вторая серьезная проблема существующей теории состоит в стремлении создать универсальную таблицу признаков и затем механически прикладывать ее к каждой стране.
Такой метод удобен, но недостаточен.
Национальная разновидность фашизма представляет собой не набор галочек.
Она обладает собственной историей, мифологией, антропологией, языком, образом врага, структурой коллективной травмы, политической эстетикой и способом легитимации насилия.
Поэтому вместо упрощенной сравнительной таблицы в настоящем исследовании будет использоваться Паспорт национальной разновидности фашизма.
Каждый Паспорт должен представлять собой небольшое самостоятельное исследование.
Он будет включать исторический генезис, первоисточники, классификационный статус, национальный миф, образ идеального человека, исторический субъект, конструкцию внутреннего и внешнего врага, этническую или расовую доктрину, отношение к государству, демократии, праву, религии, культуре, экономике, семье, демографии, экспансии, пропаганде и политическому насилию.
Особенно важно различать:
идеологию и практику;
самоназвание и аналитическую квалификацию;
декларируемые цели и реальные институты;
движение, режим и степень фашизации общества.
Квалификация спорного случая должна быть результатом Паспорта, а не его предпосылкой.
Это принципиальное методологическое требование.
9. От Паспортов — к Метапаспорту
Так возникает двустороннее движение исследования.
Сначала предварительная теория фашизма дает нам инструмент для анализа конкретных исторических форм.
Затем сами исторические формы начинают корректировать первоначальную теорию.
После исследования итальянского, германского, японского, британского, американского, русского, украинского, тюркского, китайского, ивритского и других случаев мы должны вновь поставить вопрос:
что действительно повторяется?
Что является исторически случайным?
Что принадлежит только одной цивилизации?
Что возникает почти всегда?
Какие элементы могут отсутствовать?
Какую роль играют этничность, раса, религия, империя?
Может ли существовать фашизм без биологического расизма?
Может ли он существовать без единоличного диктатора?
Возможна ли фашизация внутри формально демократической системы?
Может ли фашизм быть распределенным, бытовым и сетевым?
Так постепенно возникает Метапаспорт фашизма — уже не исходная догма, а результат сравнительного исследования.
Поэтому метод книги имеет циклическую структуру:
предварительная теория ; историческая проверка ; Паспорта ; сравнительный анализ ; уточненная теория ; Метапаспорт.
Это существенно отличается от подхода, при котором готовое определение сначала объявляется истинным, а затем история подбирается под него.
10. Почему проблема фашизма сегодня не является исключительно исторической
Необходимость новой теории определяется не только историческим интересом.
Фашизм представляет особую опасность именно потому, что после исторической катастрофы середины XX века слово «фашизм» оказалось практически полностью дискредитировано, тогда как многие механизмы, которые могли составлять его структуру, никуда не исчезли.
Современное радикальное движение совершенно не обязано заявлять:
«Мы — фашисты».
Напротив, рациональная политическая стратегия после Второй мировой войны предполагает отказ от такого самоназвания.
Следовательно, если исследователь определяет фашизм через символику 1920–1940-х годов, черные или коричневые рубашки, римское приветствие и прямое цитирование Муссолини, он оказывается практически безоружным перед постклассическим фашизмом.
Новый фенотип может сохранять глубинные механизмы, заменив всю внешнюю оболочку.
Вместо расы может использоваться культура.
Вместо биологического превосходства — цивилизационное.
Вместо прямого призыва уничтожить чужую группу — утверждение о ее абсолютной несовместимости с «нашим образом жизни».
Вместо формального лишения прав — создание такой социальной среды, где принадлежность к определенной группе систематически снижает фактический объем доступных человеку возможностей.
Вместо единственной партии — распределенная сеть радикализирующих информационных сообществ.
Вместо государственного министерства пропаганды — алгоритмическая информационная экосистема.
Следовательно, теория, способная распознавать исключительно фашизм 1930-х годов, для XXI века недостаточна.
11. От государственного фашизма — к микрофашизации
Особого внимания требует еще один почти традиционно недооцененный уровень.
Фашизация общества вовсе не обязана начинаться с государственного переворота.
Она может начинаться значительно раньше — в повседневности.
Ребенок узнает, что существуют «наши» и «нерусские», «настоящие» и «понаехавшие», «коренные» и «лишние», задолго до знакомства с политической теорией.
Именно здесь формируются элементарные когнитивные структуры, которые позднее способны стать материалом политической мобилизации.
Поэтому в настоящем исследовании будет введено понятие микрофашизации повседневности.
Под ним не следует понимать превращение всякого бытового ксенофоба в полноценного политического фашиста.
Речь идет о другом:
о распространении на микроуровне тех элементарных способов восприятия человека, которые при определенных условиях могут быть собраны в макросистему фашистского типа.
К ним относятся коллективизация индивида по происхождению, этническая презумпция, моральная иерархизация групп, перенос ответственности с личности на коллектив, нормализация этнического унижения и постепенная дегуманизация.
Это позволяет исследовать принципиально важный переход:
микрофашизация ; социальная среда фашизации ; политическая мобилизация ; институциональный фашизм.
Не всякая микрофашизация неизбежно завершается последним этапом.
Но без исследования первого этапа невозможно понять происхождение последующих.
12. Фашизм большинства и встречный фашизм
Еще одна проблема классических моделей состоит в том, что они часто рассматривают фашизацию как однонаправленный процесс.
В многоэтнических обществах она может быть взаимной.
Шовинизм большинства вызывает у меньшинств чувство угрозы.
Угроза увеличивает роль этнической идентичности.
Защитная идентичность способна радикализироваться.
Радикализация меньшинства воспринимается большинством как подтверждение первоначального подозрения.
Это усиливает шовинизм большинства.
Так возникает положительная обратная связь взаимной этнофашизации.
Ее структура может быть представлена следующим образом:
этническое унижение ; защитная консолидация ; встречный национализм ; страх большинства ; репрессивная реакция ; дальнейшее отчуждение ; сепаратистская радикализация ; дальнейшая фашизация большинства.
Для многонационального государства подобный механизм может оказаться разрушительнее деятельности отдельных экстремистских организаций.
Организацию можно запретить.
Но распределенное взаимное недоверие миллионов людей нельзя ликвидировать административным постановлением.
13. Почему Россия становится главным предметом исследования
Именно здесь общая теория фашизма непосредственно соединяется с центральной темой настоящего многотомника.
Россия представляет собой сложную многоэтническую, многоконфессиональную и многоцивилизационную систему.
Поэтому ее устойчивость зависит не только от военной силы, территории, сырьевой базы, государственного аппарата или экономики.
Она зависит от способности миллионов людей различного происхождения считать одно и то же государство своим.
Если одна этническая общность начинает присваивать это государство исключительно себе, происходит фундаментальная трансформация.
Другие народы получают сигнал, что их отношение к государству должно быть не отношением соучредителя и гражданина, а отношением гостя к хозяину.
Тем самым возникает потенциально самоуничтожающая конструкция.
Именно поэтому великорусский шовинизм будет рассматриваться в настоящей работе не только как нравственная, культурная или правозащитная проблема.
Он представляет собой проблему архитектуры российской государственности.
Стремление сделать Россию максимально этнически русской способно парадоксальным образом сделать ее минимально общероссийской.
А чем слабее общая российская идентичность, тем больше пространство для альтернативных этнических, религиозных, региональных и внешнецивилизационных идентичностей.
Здесь внутренняя фашизация начинает непосредственно соприкасаться с проблемой распада государства.
14. Но теория фашизма нужна нам не ради самого фашизма
Настоящий многотомник не должен стать еще одной энциклопедией политической патологии.
Теория фашизма необходима здесь прежде всего потому, что без точного диагноза невозможно построить альтернативу.
Если фашизм действительно представляет собой систему превращения различия в иерархию, иерархии — в отчуждение, отчуждения — во вражду, а вражды — в насилие и дезинтеграцию, то противоположная система должна решать задачу в обратном направлении.
Не уничтожать различие.
Не замораживать различие.
Не превращать различие в политический барьер.
А организовывать взаимодействие различий так, чтобы оно производило новые формы социальной, культурной и интеллектуальной общности.
Эта альтернативная система в настоящей работе получает название нооэтнизма.
Его принципиальная задача состоит не просто в уменьшении межэтнической ненависти.
Это минимальная задача.
Стратегическая задача значительно более масштабна:
превратить этническое, культурное и языковое многообразие из фактора потенциальной дезинтеграции в производительную силу суперразвития.
Именно поэтому столь большое место в начале многотомника занимает теория фашизма.
Нам необходимо понять не только то, чего следует избегать, но и то, какие именно социальные механизмы необходимо обратить вспять.
15. От патологической морфологии к конструктивной
Таким образом, вся логика исследования строится на двух противоположных морфологиях.
Первая — морфология фашизации:
различие ; коллективизация ; иерархия ; отчуждение ; дегуманизация ; вражда ; насилие ; распад.
Вторая — морфология нооэтнического развития:
различие ; взаимодействие ; взаимное понимание ; рекомбинация ; совместимые идентичности ; панкультурный гетерозис ; интеграция ; суперразвитие.
Обе начинаются с одного и того же факта:
люди различаются.
Но из одного и того же исходного многообразия могут быть построены принципиально разные цивилизационные системы.
В этом и состоит центральная развилка настоящего многотомника.
16. Задача первого тома
Поэтому первый том не ставит своей задачей окончательно определить фашизм в первых же главах.
Напротив.
Мы начнем с предварительной модели и подвергнем ее максимально жесткой проверке.
Предстоит сопоставить теоретические определения, изучить классические первоисточники, исследовать национальные разновидности, обратиться к ранним историческим прецедентам, проверить возможность существования «фашизма до фашизма», отделить фашизм от смежных феноменов и определить границы ретроспективной квалификации.
Только после этого можно будет перейти к построению полного Метапаспорта.
Поэтому настоящая теория должна быть не догматической, а итеративной.
Она должна обладать способностью изменяться под давлением фактов.
Если исторический материал не укладывается в первоначальную схему, корректироваться должна схема, а не исторический материал.
17. Главный методологический принцип
В конечном счете весь подход первого тома можно выразить одной формулой:
Мы не будем решать заранее, что является фашизмом. Мы построим такой инструмент анализа, который позволит это установить.
Это требует отказаться как от политической боязни самого термина, так и от публицистического злоупотребления им.
Фашизм не должен быть ругательством.
Он должен снова стать научной категорией.
Только тогда мы сможем увидеть его там, где он действительно существует, — даже если он не называет себя фашизмом.
И одновременно не видеть его там, где присутствуют лишь отдельные сходные черты.
Именно поэтому теорию фашизма необходимо построить заново.
Не для того, чтобы расширить список тех, кого можно обвинить в фашизме.
А для того, чтобы значительно точнее понять механизм превращения человеческого многообразия в машину коллективной вражды и саморазрушения.
И — что для настоящей работы еще важнее — понять, каким образом этот механизм можно заменить противоположным:
механизмом превращения многообразия в источник интеграции, развития и нового цивилизационного качества.
********
Глава 1. Фашизм как одна из главных неразрешенных проблем политической теории
Фашизм относится к числу наиболее изученных и одновременно наиболее теоретически неопределенных политических феноменов современности.
На первый взгляд это утверждение может показаться парадоксальным. История итальянского фашизма, германского национал-социализма, различных европейских ультраправых движений, их идеологий, политических институтов, репрессивных практик и военных преступлений исследована чрезвычайно подробно. Существуют огромные архивные массивы, тысячи монографий, десятки конкурирующих теоретических школ, специализированные журналы, исследовательские центры, библиотеки и музейные коллекции.
Тем не менее чем больше накапливается исторического знания о конкретных фашистских режимах, тем отчетливее обнаруживается другая проблема:
описание исторических фашизмов еще не является общей теорией фашизма.
Можно знать практически все о структуре Национальной фашистской партии Италии и при этом не иметь удовлетворительного ответа на вопрос о том, какие именно признаки позволяют распознать качественно иной, возникший в другое время и в другой культурной среде фашистский феномен.
Можно подробно реконструировать идеологию германского национал-социализма, но по-прежнему спорить о том, является ли нацизм разновидностью фашизма, отдельным политическим типом или крайним случаем некоторого более широкого семейства идеологий.
Можно исследовать десятки движений межвоенной Европы и продолжать спорить о том, какие из них следует считать собственно фашистскими, какие — протофашистскими, какие — авторитарными националистическими, а какие вообще находятся за пределами данной категории.
Это свидетельствует не о недостатке исторических данных.
Это свидетельствует о неполноте самой категории.
1.1. Историческое знание и теоретическое знание
Необходимо различать по меньшей мере два типа знания.
Первый отвечает на вопрос:
что произошло?
Второй:
что это было?
Историк может установить последовательность событий, выявить организации, лидеров, документы, идеологические формулы, институциональные изменения.
Но политическая теория должна сделать следующий шаг.
Она должна определить, к какому классу явлений относится исследуемая система и почему.
Именно здесь начинается проблема фашизма.
Если исследователь говорит:
«Итальянский режим Муссолини был фашистским»,
он практически ничего не объясняет, поскольку речь идет о режиме, который сам дал название данному феномену.
Настоящая теория начинается там, где возникает более сложный вопрос:
по каким признакам можно узнать фашизм, если он называется иначе?
И еще более сложный:
может ли существовать фашистская структура там, где отсутствуют некоторые привычные атрибуты классического фашизма?
Например, обязательна ли однопартийность?
Обязателен ли харизматический вождь?
Обязательна ли биологическая расовая теория?
Обязательна ли тотальная государственная собственность или, напротив, сохранение частного капитала?
Обязательна ли милитаристская форма массовой организации?
Обязательна ли территориальная экспансия?
Обязателен ли открытый отказ от демократии?
Каждый такой вопрос заставляет переходить от истории отдельных режимов к общей морфологии.
1.2. Проблема слишком большого числа определений
Фашизм оказался чрезвычайно удобным объектом для создания определений и чрезвычайно неудобным объектом для достижения согласия.
Одни концепции делают центральным элементом ультранационализм.
Другие — миф национального возрождения.
Третьи — антилиберализм и антикоммунизм.
Четвертые — массовую мобилизацию.
Пятые — революционный характер правого движения.
Шестые — культ государства.
Седьмые — политическую религию.
Восьмые — корпоративную экономику.
Девятые — харизматический тип власти.
Десятые — институционализированное насилие.
Практически каждый из этих подходов способен объяснить существенную часть исторического материала.
Но ни один отдельно взятый признак не охватывает всего феномена.
Более того, значительная часть этих признаков встречается и вне фашизма.
Ультранационализм может существовать без фашистского режима.
Авторитаризм существовал тысячелетиями.
Милитаризм не является исключительной собственностью фашистов.
Антилиберализм может быть религиозным, монархическим, коммунистическим или традиционалистским.
Корпоративные формы организации экономики также не дают достаточного критерия.
Отсюда следует принципиальный вывод:
фашизм невозможно удовлетворительно определить посредством одного доминирующего свойства.
Скорее всего, перед нами конфигурационный феномен.
То есть его сущность определяется не одним элементом, а характерным способом соединения нескольких элементов в самоподдерживающуюся систему.
1.3. Фашизм как система положительных обратных связей
Именно системная перспектива позволяет приблизиться к решению проблемы.
Предположим, что общество начинает делить людей на устойчивые коллективные категории.
Само по себе это еще не фашизм.
Затем эти категории начинают иерархизироваться.
Одни объявляются более ценными, исторически зрелыми или имеющими преимущественное право на государство и территорию.
Это уже более опасный шаг, но все еще недостаточный для полной квалификации.
Далее возникает представление, что другая группа не просто отличается, а препятствует нормальному существованию или великому будущему первой.
Следовательно, появляется враг.
Затем коллективная принадлежность начинает определять меру ответственности человека.
Уже не конкретный индивид совершает конкретное действие, а «они все такие».
После этого ограничение прав индивидуального человека начинает оправдываться его принадлежностью к коллективу.
Затем нормализуется насилие.
А после нормализации насилия возникает институт, способный систематически его воспроизводить.
Получается цепь:
категоризация ; иерархизация ; враждебность ; коллективная ответственность ; исключение ; легитимация насилия ; институционализация насилия.
Но эти элементы не просто следуют один за другим.
Они начинают усиливать друг друга.
Чем сильнее репрессии против некоторой группы, тем более враждебной она может становиться.
Чем сильнее ее ответное сопротивление, тем проще представить ее как доказанного внутреннего врага.
Чем сильнее образ врага, тем легче оправдать очередной уровень репрессии.
Возникает самоусиливающаяся политическая машина.
И именно это системное качество может оказаться важнее любого отдельного идеологического признака.
1.4. Почему теория фашизма остается незавершенной
Причина может состоять в самой истории изучения предмета.
Классическая теория формировалась прежде всего как попытка объяснить катастрофы первой половины XX века.
Поэтому естественным центром внимания стали Италия и Германия.
Но исторически исходная выборка затем превратилась в скрытый эталон.
Возник методологический круг:
фашизм определялся через наиболее известные фашистские режимы,
а новые режимы признавались фашистскими постольку, поскольку напоминали эти исходные образцы.
Подобный метод хорош для классификации близких родственников.
Он значительно хуже работает с отдаленными фенотипами.
Если же мы предполагаем, что одна и та же глубинная структура способна проявляться в различных культурных, технологических и институциональных средах, то теория должна научиться отделять структуру от исторического костюма.
Это и является одной из центральных задач настоящей работы.
Глава 2. Почему термин «фашизм» одновременно необходим и дискредитирован злоупотреблением
Редко какой политический термин одновременно обладает столь огромной объяснительной и столь огромной ругательной силой.
Слово «фашизм» давно стало не только научным понятием, но и одним из самых сильных морально-политических обвинений.
Именно поэтому оно подвергается постоянной инфляции.
Политические противники обвиняют друг друга в фашизме.
Авторитаризм называют фашизмом.
Жесткий полицейский режим называют фашизмом.
Военный национализм называют фашизмом.
Цензуру называют фашизмом.
Дискриминацию называют фашизмом.
Иногда фашизмом называют уже просто любое действие государства, резко ограничивающее индивидуальную свободу.
В результате понятие рискует превратиться в политический эквивалент слова «зло».
Но научная категория, обозначающая все зло вообще, фактически не обозначает ничего.
2.1. Инфляция политического языка
Если любое проявление авторитарности объявляется фашизмом, становится невозможно различить:
диктатуру;
военный режим;
теократию;
абсолютную монархию;
тоталитарный коммунизм;
этнический национализм;
имперский колониализм;
классический фашизм;
национал-социализм;
современную ультраправую демократическую партию.
Но именно способность различать является основным назначением научного понятия.
Поэтому парадокс состоит в том, что борьба с фашизмом посредством безграничного расширения слова «фашизм» может ухудшить способность общества распознавать настоящий процесс фашизации.
Если практически любой противник является фашистом, то появление реального фашизма перестает восприниматься как качественно особое событие.
2.2. Почему отказаться от понятия нельзя
Можно было бы предложить радикальное решение:
если понятие настолько политически загрязнено, отказаться от него вообще.
Но это было бы ошибкой.
Потому что за историческим словом остается реальный класс явлений.
Существуют политические системы, которые строят особую модель коллективной идентичности, производят особый тип внутреннего и внешнего врага, создают специфическое отношение к насилию, личности, государству, истории и будущему.
Назвать все это просто «авторитаризмом» недостаточно.
Авторитарный правитель может требовать политической пассивности населения.
Фашистский режим, напротив, способен требовать постоянной мобилизации.
Обычная диктатура может говорить:
«Не вмешивайтесь в политику».
Фашистская система может говорить:
«Вы обязаны участвовать в исторической борьбе нашего коллективного тела».
Это принципиально разные типы политической организации.
Следовательно, понятие фашизма необходимо сохранить.
Но его требуется реабилитировать как аналитический инструмент.
2.3. Дефашизация самого слова «фашизм»
Парадоксально, но для серьезной теории требуется своего рода дефашизация термина.
То есть освобождение его от функции магического политического проклятия.
Фашизм должен перестать означать:
«то, что я максимально ненавижу».
Он должен означать:
определенный класс социальных и политических структур, распознаваемый посредством явных критериев.
Это означает, что исследователь обязан быть готов к двум неприятным ситуациям.
Первая:
явление, которое он политически ненавидит, может оказаться не фашизмом.
Вторая:
явление, к которому он политически или национально расположен, может обнаружить значительную степень фашистской структуры.
Если теория не допускает обеих возможностей, она уже не является теорией.
Она является инструментом политической лояльности.
2.4. Принцип симметричной диагностики
Отсюда следует один из важнейших принципов настоящего исследования:
одни и те же критерии должны применяться к своим и чужим.
Нельзя определять фашизм таким образом, чтобы он существовал только у геополитического противника.
Если расовая иерархия является признаком фашистского комплекса, она должна исследоваться независимо от того, существует она в Германии, Британии, США, России, Турции, Китае или любом другом обществе.
Если этническая гомогенизация рассматривается как важный элемент фашистской морфологии, нельзя объявлять ее преступной у одного народа и национально-освободительной у другого только на основании политической симпатии.
Если коллективная ответственность является патологическим механизмом, она должна оставаться патологическим механизмом независимо от того, против какой группы применяется.
Именно симметрия критерия способна вернуть понятию научную ценность.
Глава 3. Между историческим именем и социальным феноменом
В политической истории необходимо различать имя явления и само явление.
Это различие кажется очевидным, но именно его игнорирование порождает значительную часть споров о фашизме.
Историческое имя имеет дату рождения.
Социальная структура может такой даты не иметь.
3.1. Самоназвание и аналитическая категория
Некоторые движения называли себя фашистскими.
Другие активно заимствовали фашистскую символику и институциональные модели, но предпочитали иное название.
Третьи могли отрицать всякую связь с фашизмом, одновременно воспроизводя значительную часть сходной структуры.
Поэтому необходимо различать:
фашизм как самоназвание;
фашизм как историко-генеалогическую принадлежность;
фашизм как внешнюю аналитическую квалификацию.
Первый случай наиболее прост.
Если политическая организация сама называет себя фашистской, это важный исторический факт.
Но он еще не решает проблему общей теории.
Второй случай сложнее.
Организация может непосредственно происходить от фашистской традиции, хотя изменяет название.
Третий наиболее интересен.
Система может не иметь прямого происхождения от итальянского фашизма, но структурно напоминать фашистский тип.
Именно здесь возникает вопрос:
является ли историческая генеалогия обязательным условием принадлежности к классу?
3.2. Ошибка номинализма
Если ответить утвердительно, получится своеобразный политический номинализм:
фашизм существует только там, где существует историческая связь с названием «фашизм».
Но тогда понятие оказывается практически бесполезным для общей политической теории.
Представим, что в XXI веке возникает движение, которое:
превращает этническую общность в абсолютную политическую ценность;
создает образ внутреннего биологического или культурного врага;
отрицает равенство человеческих групп;
призывает к насильственной гомогенизации;
создает культ лидера;
отказывается от политического плюрализма;
легитимирует экспансию;
создает массовое мобилизационное государство.
Но при этом оно категорически заявляет:
«Мы не фашисты».
Должен ли исследователь принять самоописание?
Очевидно, нет.
Социальная наука вообще была бы невозможна, если бы изучаемый объект обладал монополией на собственную классификацию.
3.3. Фашизм как класс структур
Следовательно, необходимо перейти от определения через название к определению через структурное соответствие.
Это не означает, что историческая генеалогия неважна.
Напротив, она чрезвычайно важна.
Но она становится одним из измерений анализа, а не единственным критерием.
Мы получаем две независимые оси:
генеалогическую — откуда возникло движение;
и
морфологическую — как оно устроено.
Движение может быть генеалогически связано с фашизмом, но со временем утратить значительную часть его структуры.
И наоборот:
оно может не иметь прямого генеалогического происхождения от классического фашизма, но независимо воспроизвести сходную структуру.
Для общей политической теории второй случай принципиально важен.
3.4. Конвергентная фашизация
Здесь можно предложить еще одно рабочее понятие:
конвергентная фашизация.
Под ней можно понимать возникновение структурно сходного фашистского комплекса в различных обществах без обязательного прямого идеологического заимствования.
Аналогичные проблемы способны порождать аналогичные решения.
Кризис государства.
Военное поражение.
Коллективная травма.
Страх демографического вытеснения.
Распад прежней идентичности.
Поиск внутреннего врага.
Миф о национальном возрождении.
Потребность в сильном лидере.
Все это способно при определенной комбинации привести различные общества к сходному политическому состоянию.
Тогда фашизм предстает уже не только как историческая традиция, но и как один из возможных аттракторов кризисного общества.
Это значительно расширяет теоретическую перспективу.
Глава 4. Может ли фашизм существовать до появления слова «фашизм»?
Этот вопрос является одним из ключевых для всего первого тома.
И ответ на него имеет далеко идущие последствия.
Если фашизм определяется исключительно как историческое движение, возникшее в Италии XX века, то ответ очевиден:
нет.
Если же фашизм представляет собой особый тип организации коллективной идентичности, власти, насилия и политической мобилизации, то ответ уже иной:
в принципе — да.
Но это «да» требует чрезвычайно жестких методологических ограничений.
4.1. Теория не создает свой объект
Научная теория обычно возникает позже явления, которое описывает.
Язык существовал до лингвистики.
Общество — до социологии.
Рынок — до экономической науки.
Психические расстройства — до психиатрии.
Следовательно, сама поздняя дата возникновения понятия не запрещает применять его к более ранним структурам.
Однако здесь существует опасность анахронизма.
Нельзя просто перенести термин XX века на любую более раннюю диктатуру.
Необходимо доказать структурное соответствие.
4.2. Три уровня раннего сходства
Для этого целесообразно различать как минимум три формы.
Фашистогенные элементы.
Отдельные механизмы, позднее входящие в фашистские системы:
расизм;
этническая иерархия;
культ войны;
экспансионизм;
коллективное наказание;
политическая дегуманизация.
Они сами по себе еще не образуют фашизма.
Протофашизм.
Значительное число подобных элементов уже объединяется, но еще отсутствует достаточная системная целостность.
Предтеоретический фашизм.
Система в существенных структурных отношениях уже соответствует будущему фашистскому генотипу, однако возникла до его оформления в самостоятельную политическую теорию и историческое самоназвание.
Так мы избегаем грубой альтернативы:
либо это фашизм, либо никакого отношения к фашизму не имеет.
Историческая реальность обычно сложнее.
4.3. Почему колониальная история особенно важна
Именно здесь открывается огромный исследовательский пласт.
Европейские империи задолго до XX века создавали режимы, в которых человеческое равенство радикально ограничивалось принадлежностью к определенной расовой, этнической или цивилизационной категории.
Существовали:
расовые классификации;
правовые режимы неравенства;
принудительные переселения;
коллективные наказания;
экспроприация территорий;
концентрационные практики;
доктрины превосходства;
идеи цивилизаторской миссии;
массовое насилие против групп, объявленных препятствием историческому прогрессу.
Каждый такой элемент требует отдельного анализа.
Но особенно важно исследовать их системные комбинации.
Может оказаться, что некоторые политические технологии классического фашизма не возникли ex nihilo.
Они могли иметь значительно более глубокую колониальную и имперскую предысторию.
4.4. Перенос внешнего «чужого» внутрь
Одна из наиболее сильных гипотез, которую предстоит проверить, состоит в следующем.
Колониальная система часто создавала две морали:
одну — для метрополии;
другую — для колонии.
Человек метрополии мог пользоваться политическими правами.
Колониальный субъект мог рассматриваться как представитель низшей категории.
Классический фашизм мог в ряде случаев радикализировать эту логику, перенеся модель колониального чужого внутрь собственного общества.
Так внутренние меньшинства превращаются в колонизируемый объект.
Гражданин перестает быть гражданином.
Он становится евреем, цыганом, славянином, «неполноценным», «нежелательным», «чуждым элементом».
Если такая связь подтвердится, историю фашизма действительно потребуется начинать значительно раньше 1919 года.
4.5. Но не всякое древнее зло — ранний фашизм
Здесь следует провести жесткую границу.
Рабство существовало тысячелетиями.
Геноцидные практики также значительно старше XX века.
Военные массовые убийства существовали в древнейших обществах.
Но отсюда не следует, что Древний Рим или Ассирийская империя автоматически являются фашистскими государствами.
Наличие одного результата еще не означает наличия одной и той же системы, которая этот результат породила.
Поэтому «фашизм до фашизма» должен быть редкой и доказуемой квалификацией, а не универсальной этикеткой для исторической жестокости.
Иначе понятие снова будет уничтожено собственным расширением.
Глава 5. От истории фашизма к общей морфологии фашизма
Если предыдущие рассуждения верны, то задача нашего исследования значительно шире традиционной истории фашизма.
Нам необходимо перейти от вопроса:
когда и где возник фашизм?
к вопросу:
каким образом устроена фашистская система вообще?
И далее:
какие различные формы она способна принимать?
Именно такой переход мы будем называть переходом от истории фашизма к его общей морфологии.
5.1. История отвечает на вопрос о последовательности
Историческое исследование необходимо.
Без него теория неизбежно станет абстрактной спекуляцией.
Мы должны знать:
когда возникло движение;
кто его создал;
какие тексты оно производило;
какие обстоятельства его усиливали;
какие институты оно строило;
как оно взаимодействовало с другими политическими силами;
какой результат получило.
Но историческая последовательность сама по себе не показывает, какие элементы являются универсальными.
Для этого требуется сравнение.
5.2. Морфология отвечает на вопрос о строении
Под морфологией фашизма в настоящей работе будет пониматься исследование типовой структуры, вариантов строения и преобразований фашистских систем.
То есть нас интересует не только то, что произошло в конкретной стране, но и:
какой тип коллективного субъекта был создан;
какой миф о прошлом использовался;
какое будущее обещалось;
кто становился внутренним врагом;
как происходила дегуманизация;
какое место занимало насилие;
каким было отношение к индивидуальности;
каким образом оправдывалась иерархия;
как строилась политическая мобилизация;
каким образом идеология превращалась в институт.
Именно такие параметры позволяют сравнивать внешне разные режимы.
5.3. Паспорт как единица сравнительного исследования
Для этого вводится Паспорт национальной разновидности фашизма.
Паспорт не должен быть анкетой из двадцати восьми коротких ответов.
Это скорее единая архитектура мини-монографии.
Каждый случай будет проходить через одинаковую систему вопросов, но получать собственное историческое содержание.
Так можно сравнивать Италию и Германию не только по формальным признакам, но и по устройству их политического мифа.
Японию и Румынию — по тому, каким образом религиозное или сакральное начало входило в политическую мобилизацию.
Британию и США — по соотношению демократии для доминирующей группы и исключения других.
Младотурецкий комплекс — по механизму национальной гомогенизации.
Русские движения — по модели имперской и этнической идентичности.
Современные случаи — по тому, каким образом классические механизмы адаптируются к цифровому, медийному и формально демократическому обществу.
5.4. Метапаспорт как итог, а не предпосылка
Это принципиально важно.
Мы не должны сначала написать окончательный Метапаспорт, а затем заставлять исторические случаи ему соответствовать.
Напротив, исходная версия генотипа должна рассматриваться как гипотеза.
Каждый новый Паспорт либо подтверждает ее, либо заставляет уточнять.
Если некоторый признак, который первоначально казался необходимым, отсутствует в нескольких убедительно фашистских случаях, возможно, он не является инвариантом.
Если другой элемент постоянно появляется в совершенно разных национальных формах, его теоретический вес возрастает.
Так возникает настоящее сравнительное исследование.
5.5. От дерева к пространству форм
Возможно, в итоге выяснится, что фашизм вообще нельзя адекватно представить в виде одного линейного определения.
Вместо него может оказаться более продуктивной многомерная модель.
Например, одна разновидность имеет крайне высокий уровень расовой иерархии, но относительно меньшую государственную мобилизацию.
Другая — чрезвычайно сильный государственный коллективизм, но слабый биологический расизм.
Третья — религиозно-этническое исключение.
Четвертая — имперский экспансионизм.
Пятая — мощную бытовую фашизацию при сравнительно слабой организационной структуре.
Тогда мы получим не простой список:
фашизм / не фашизм,
а пространство фашистских морфологий.
Это позволит говорить о степени, типе и стадии фашизации гораздо точнее.
5.6. Фашизм как процесс, а не только состояние
Особенно важно перейти от статической классификации к динамической.
Общество не обязательно просыпается однажды полностью фашистским.
Оно может проходить множество промежуточных состояний.
Сначала нормализуется этническая неприязнь.
Затем появляется коллективизация ответственности.
Затем политическое представительство строится все сильнее вокруг национальной идентичности.
Затем возникает культ утраченного величия.
После него — поиск виноватого.
Потом — представление о чрезвычайном положении.
Затем — идея о том, что обычные правовые ограничения мешают спасению нации.
И наконец чрезвычайное превращается в нормальное.
Следовательно, теория должна изучать не только фашизм, но и траектории фашизации.
Для России это различение будет иметь особенно большое значение.
5.7. Общая морфология и проблема России
Именно после построения общей морфологии станет возможен переход к главной практической проблеме многотомника.
Необходимо будет спросить:
какие элементы фашистского генотипа уже присутствуют в российском обществе;
какие остаются маргинальными;
какие усиливаются;
какие ослабляются;
какие существуют на государственном уровне;
какие — на уровне политических организаций;
какие — в повседневном сознании;
какие способны породить встречный этнический национализм;
какие создают предпосылки дезинтеграции.
Так теория превращается из исторической дисциплины в диагностическую.
Но диагностика имеет смысл только тогда, когда за ней следует терапия и конструкция альтернативы.
Поэтому общая морфология фашизма является лишь первой половиной задачи.
Вторая — построение общей морфологии нооэтнической интеграции.
Если первая исследует способы превращения различия в конфликт, вторая должна исследовать способы превращения различия во взаимное усиление.
И именно соединение этих двух теорий позволит в дальнейшем поставить главный вопрос всего многотомника:
какой социальный механизм будет определять будущее России — механизм взаимного этнического отчуждения или механизм сознательно организованной взаимной интеграции?
На этом предварительное введение в проблему завершается.
Далее необходимо перейти уже к систематическому анализу классических и современных теорий фашизма — с тем чтобы не объявлять нашу собственную концепцию с нулевой точки, а показать, что именно она наследует, что пересматривает и какие проблемы существующих подходов стремится разрешить.
***
Часть I. Классические определения фашизма
Глава 6. Итальянский первоисточник: Муссолини и Джентиле
Если мы стремимся построить общую теорию фашизма, логично начать не с его позднейших критиков, а с того, как фашизм пытался определить самого себя.
Первостепенное значение поэтому имеет программно-философский текст, опубликованный в 1932 году в Enciclopedia Italiana в составе статьи «Fascismo» и вошедший в историю как «Доктрина фашизма». Текст был опубликован под именем Бенито Муссолини, но формировался при непосредственном интеллектуальном участии Джованни Джентиле; именно с Джентиле связано философское обоснование фашизма через актуализм, этическое государство и преодоление либерального индивидуализма. Сам Джентиле занимал центральное место в интеллектуальной институционализации режима, был министром образования, автором «Манифеста фашистских интеллектуалов» и одним из главных философов итальянского фашизма.
Нас будет интересовать здесь не вопрос распределения отдельных фраз между Муссолини и Джентиле, а гораздо более существенное обстоятельство:
что фашизм считал собственной сущностью тогда, когда получил возможность сформулировать ее сам?
6.1. Фашизм как отрицание автономного индивида
Первое, что бросается в глаза в итальянском самоопределении фашизма, — последовательный антииндивидуализм.
Либеральная политическая философия исходит из того, что человек обладает собственным моральным и правовым статусом, который предшествует государству или по крайней мере не растворяется в нем полностью.
Фашистская конструкция движется в противоположном направлении.
В тексте 1932 года государство мыслится не просто как административный аппарат и даже не просто как высшая политическая организация общества. Оно превращается в носителя коллективной воли, нравственного смысла и исторического предназначения. Индивид приобретает политическое значение постольку, поскольку включается в это целое. В самом тексте государство характеризуется как абсолютное по отношению к относительным индивидам и группам.
Это различие принципиально.
Обычное сильное государство говорит:
государство обладает большими полномочиями.
Фашистское государство говорит:
вне коллективного государственного целого человеческая личность не обладает полной самостоятельной политической ценностью.
Здесь можно увидеть один из наиболее глубоких элементов будущего генотипа фашизма — дерелятивизацию государства и релятивизацию личности.
Государство становится безусловным.
Личность — условной.
6.2. «Этическое государство»
У Джентиле этот принцип приобретает философскую глубину.
Государство понимается как нравственная форма реализации общей воли, исторического сознания и духовной жизни народа. Фашизм поэтому стремился представить государственное подчинение не как внешнее насилие над человеком, а как преодоление ложного противопоставления человека и государства. В джентилевской конструкции индивидуальное должно реализовываться через универсальное политическое целое.
Перед нами чрезвычайно важная операция.
Если государство только принуждает индивида, остается возможность спросить:
имеет ли оно право это делать?
Если же государство объявляется высшим выражением истинного самого человека, вопрос почти исчезает.
Сопротивление государству тогда может быть интерпретировано уже не как конфликт личности с властью, а как неправильное понимание человеком собственной исторической сущности.
Так политическое подчинение приобретает этическую легитимацию.
Именно поэтому тотализация политического способна выглядеть не как уничтожение свободы, а как ее якобы более высокая реализация.
Для нашей дальнейшей теории это чрезвычайно важный механизм:
фашизм не всегда просто отнимает свободу. Он способен предварительно переопределить свободу так, чтобы подчинение коллективному целому стало называться ее высшей формой.
6.3. Антилиберализм как системный принцип
Итальянская доктрина последовательно противопоставляет фашизм либеральному индивидуализму и парламентскому плюрализму. Фашистский текст отвергает представление о государстве как относительно нейтральной системе, внутри которой конкурируют автономные интересы и мировоззрения. Государство должно не регистрировать результат их конкуренции, а активно формировать национальное целое.
Это означает, что проблема демократии для фашизма значительно глубже вопроса о выборах.
Конфликт возникает уже на уровне политической онтологии.
Либеральная система предполагает:
общество содержит множество легитимных интересов и представлений о хорошем.
Фашистская:
существует исторически правильная общая воля, а политическая система должна ее выявлять и осуществлять.
Отсюда плюрализм легко превращается в патологию.
Если нация действительно представляет собой единый исторический организм, то политическое несогласие оказывается чем-то похожим на внутренний разлад организма.
И тогда оппозиционер постепенно превращается из другого гражданина во внутреннего нарушителя единства.
Это один из центральных переходов в будущей морфологии фашизма.
6.4. Антимарксизм — но не возвращение к классическому либерализму
Фашизм одновременно противопоставлял себя и марксизму. В «Доктрине фашизма» отвергается материалистическое объяснение истории через экономические процессы и классовые отношения, а духовное, героическое, национальное и государственное начала выдвигаются как самостоятельные исторические силы.
Но из антикоммунизма совершенно не следует либерализм.
Именно здесь фашистская идеология стремилась представить себя как третью историческую альтернативу.
С одной стороны:
либеральный индивидуализм раскалывает коллективное целое.
С другой:
марксистский классовый конфликт также раскалывает его.
Фашистское решение:
уничтожить политическую автономию классов и индивидов путем их включения в организованное национально-государственное единство.
Отсюда огромная значимость корпоратистской идеи.
Она должна была показать возможность преодолеть одновременно капиталистическую борьбу индивидуальных интересов и марксистскую борьбу классов посредством государственного согласования социальных функций.
Теоретически это представлялось как снятие конфликта.
Практически же возникает другой вопрос:
кто определяет, в чем состоит общий интерес?
Ответ фашизма практически неизбежно возвращает нас к государству, партии и вождю.
6.5. Жизнь как борьба
Не менее значимым является культ борьбы.
В программном тексте Муссолини фашизм отвергает идеал «вечного мира», придает войне исключительное мобилизующее значение и связывает полноценную жизнь с долгом, борьбой, жертвой и завоеванием.
Это не случайная милитаристская риторика.
Перед нами определенная антропология.
Мир воспринимается не прежде всего как пространство сотрудничества различных субъектов, а как пространство напряжения и борьбы, в которой коллективное целое подтверждает свою жизнеспособность.
Отсюда возникает характерное соединение:
героизма, жертвы, дисциплины, войны и исторического величия.
Человека необходимо вывести из «буржуазного» стремления к частному благополучию и поставить перед высшей задачей.
Так фашистская политика приобретает характер своеобразной светской религии самопожертвования.
В дальнейшем мы увидим этот механизм в чрезвычайно разных национальных формах.
6.6. Нация и государство: важнейшая итальянская специфика
Особенно интересна относительная первичность государства в классической итальянской конструкции.
Для германского национал-социализма центральной станет раса.
Для некоторых других форм — этнос, религия либо этнорелигиозная общность.
В итальянском доктринальном ядре огромное значение имеет именно государственно-национальное единство.
Treccani характеризует фашистскую политическую культуру как подчиняющую частное публичному и возводящую государство в абсолютную ценность.
Отсюда уже следует важнейший предварительный вывод:
биологический расизм не может быть обязательным признаком любого фашизма.
Если мы сделаем его необходимым условием, возникнет странный результат: исходный итальянский фашизм придется измерять по германскому национал-социалистическому стандарту.
То есть вид фашизма станет определять род.
С методологической точки зрения это перевернутая классификация.
Следовательно, расизм может быть одной из чрезвычайно важных фенотипических реализаций более глубокого принципа коллективной иерархизации, но не обязательно самим универсальным ядром.
6.7. Теория и реальный фашизм — не одно и то же
Есть еще одна причина, почему нельзя просто взять «Доктрину фашизма» и объявить ее исчерпывающим определением.
Политические идеологии всегда занимаются самоидеализацией.
Они описывают не только то, чем являются, но и то, как хотят выглядеть.
Итальянский фашизм возник не в философском кабинете Джентиле. Его путь к власти был связан с массовой политической мобилизацией, вооруженными отрядами, насилием против противников, разрушением либерально-парламентской системы и последующим построением диктатуры; Treccani отдельно подчеркивает роль вооруженного движения, милитаризации политики и авторитарной трансформации государства.
Следовательно, самопонимание фашизма является необходимым, но недостаточным источником.
Нам предстоит всегда сопоставлять:
что фашизм говорил о себе
и
что фашизм делал с обществом.
Именно разрыв между доктриной и практикой зачастую оказывается теоретически наиболее плодотворным.
6.8. Что итальянский первоисточник дает нашей теории
Уже на этом первом этапе проявляется несколько элементов возможного генотипа:
отрицание автономности индивида;
подчинение личности коллективному целому;
сакрализация государства или иной высшей общности;
антиплюрализм;
представление о единой исторической воле;
культ борьбы;
героизация жертвы;
нормализация силы;
идея исторического возрождения;
мобилизационный характер политики.
Однако пока это лишь рабочая конструкция.
Для проверки необходимо перейти к германскому национал-социализму — системе, которая одновременно обнаруживает очевидное родство с итальянским фашизмом и радикально трансформирует его внутреннюю архитектуру.
Глава 7. Национал-социализм и проблема отношения нацизма к фашизму
Вопрос о соотношении фашизма и национал-социализма является одним из главных испытаний любой общей теории.
Если объявить их полностью тождественными, теряется огромная специфика германской системы.
Если же полностью разделить, становится трудно объяснить их многочисленные структурные сходства.
Именно поэтому вопрос следует ставить не так:
фашизм или нацизм?
а так:
какое отношение существует между родовым фашистским генотипом и национал-социалистическим фенотипом?
Значительная часть сравнительной литературы рассматривает национал-социализм как разновидность или наиболее радикальный вариант более широкого фашистского семейства, хотя вопрос о степени самостоятельности нацизма остается предметом дискуссии. USHMM прямо относит нацистское правление Германии 1933–1945 годов к фашистским режимам; сравнительные исследования Майкла Манна и других авторов также рассматривают немецкий случай как особенно радикальную разновидность фашизма.
7.1. Общая фашистская матрица
Сходство с итальянским случаем очевидно.
Мы вновь обнаруживаем:
ультранационализм;
антилиберализм;
антикоммунизм;
презрение к парламентскому плюрализму;
вождизм;
массовую политическую мобилизацию;
парамилитаризм;
культ борьбы;
идею национального возрождения;
подчинение индивидуального коллективному;
представление о внутреннем и внешнем враге.
Именно наличие подобных общих свойств является основанием для включения Италии и Германии в сравнительную категорию фашизма.
Но внутри общей структуры происходит принципиальное изменение.
В Италии центральный политический абсолют — государственно-национальное целое.
В национал-социализме на первый план все сильнее выходит расово определяемый Volk.
И это далеко не терминологическая разница.
7.2. От гражданства к крови
Программа NSDAP из 25 пунктов, опубликованная в 1920 году, позволяет увидеть этот переход в почти лабораторно чистой форме.
Она требует объединения всех немцев в «Великой Германии», территорий для обеспечения населения и колонизации, а гражданство связывает с немецкой кровью. Евреям прямо отказывается в принадлежности к национальному сообществу; лица, не относимые к гражданам, должны иметь иной правовой статус.
Это означает, что политическая общность перестает быть прежде всего юридической.
Она становится субстанциальной.
Человек не может полностью войти в нее путем гражданской лояльности.
Не имеет решающего значения, что он говорит.
Не имеет решающего значения, насколько он интегрирован.
Не имеет решающего значения даже религиозное обращение.
Если принадлежность определяется происхождением, политическая граница переносится в тело человека.
Это одна из наиболее радикальных форм коллективизации личности.
7.3. Volksgemeinschaft: единство через исключение
Нацистский идеал Volksgemeinschaft предполагал создание национальной общности, построенной на расовой, этнической и политической приемлемости. Те, кто определялся как нежелательный по расовым, биологическим, политическим или социальным основаниям, исключались из этого сообщества; USHMM показывает, как механизм включения «своих» и преследования исключенных постепенно облегчил переход к массовым преступлениям.
Здесь проявляется одна из фундаментальных особенностей фашистской конструкции:
единство создается не только посредством объединения своих, но и посредством производства чужого.
Коллективному «мы» требуется граница.
Но политическая граница может быть мягкой:
«мы отличаемся от них».
Фашистская радикализация превращает ее в нормативную:
«мы должны быть отделены от них».
Затем в иерархическую:
«мы выше них».
И наконец в экзистенциальную:
«наше существование требует их устранения из общего пространства».
Именно здесь становится возможен переход от национализма к политике уничтожения.
7.4. Нацизм как биологизация фашистской логики
Национал-социализм поэтому можно предварительно рассматривать как биологически радикализированный фашизм.
В более общей форме фашистская логика способна говорить:
чужой думает неправильно.
Нацистская логика делает следующий шаг:
чужой является неправильным по происхождению.
Это принципиально более жесткая конструкция.
Мировоззрение можно изменить.
Политическую лояльность можно изменить.
Язык можно выучить.
Но происхождение изменить невозможно.
Следовательно, если политический конфликт кодируется биологически, пространство мирного разрешения резко сужается.
В предельном случае устранение идеи превращается в устранение носителя тела, объявленного самой природой несовместимым с коллективным целым.
Именно эта биологизация позволила национал-социализму довести механизм политического исключения до предельных форм.
7.5. Экспансия как следствие внутренней антропологии
Программа NSDAP с самого начала содержала требование земли и территорий, а последующая нацистская политика превратила территориальную экспансию в центральный элемент проекта; идеология Lebensraum соединяла демографическую, расовую и имперскую логику.
Здесь важна связь внутреннего и внешнего.
Если коллектив считается качественно выше других, возникает следующий вопрос:
почему он должен быть ограничен тем же объемом пространства и ресурсов, что и «низшие» группы?
Таким образом:
внутренняя иерархия человеческих групп
может естественным образом переходить в
внешнюю иерархию их территориальных прав.
Так расизм становится геополитикой.
Это будет особенно важно, когда позднее мы будем анализировать концепции «исторических территорий», этноимперские проекты и различные формы экспансионистского национализма.
7.6. Важнейшее отличие от итальянского случая
Если итальянский фашизм позволяет увидеть государственно-коллективистский вариант, национал-социализм демонстрирует расово-этнический.
Это означает, что внутри общего класса возможны различные ответы на вопрос:
кто является высшим коллективным субъектом?
Для одного режима — государство.
Для другого — раса.
Для третьего это потенциально может быть этнос.
Для четвертого — этнорелигиозная общность.
Для пятого — цивилизация.
Именно поэтому в нашей будущей модели нельзя заранее подменять форму коллективного абсолюта самим принципом коллективного абсолютизма.
Фашистским инвариантом может оказаться не определенная конкретная коллективность, а подчинение личности сакрализованному коллективному сверхсубъекту, который получает право устанавливать иерархию человеческой ценности.
7.7. Является ли нацизм просто крайней степенью фашизма?
Здесь необходимо сохранить осторожность.
Нацизм не следует превращать в единственную меру всех фашизмов.
Если сказать:
фашизм — это то, что в конечном итоге максимально похоже на гитлеризм,
мы снова попадем в ловушку определения рода через наиболее радикальный вид.
Но столь же неправильно считать национал-социализм совершенно отдельным феноменом только потому, что расовая доктрина в нем приобрела исключительную роль.
Сравнительные исследования как раз показывают плодотворность родовой категории, способной включать и итальянский, и германский случаи, не уничтожая их различий.
Поэтому предварительное решение может быть следующим:
национал-социализм — не синоним фашизма, а один из его наиболее радикальных исторических фенотипов, в котором общий механизм политической коллективизации получил расово-биологическую экстремизацию.
Но это пока гипотеза.
Ее предстоит проверять на других национальных разновидностях.
Глава 8. Марксистские концепции фашизма
Марксистская традиция дала одну из первых систематических попыток объяснить фашизм не через его собственные лозунги, а через социальную функцию и классовую структуру власти.
Это было огромное интеллектуальное достижение.
Вместо вопроса:
что фашисты говорят о себе?
марксист ставил другой:
чьи реальные интересы реализует фашистская система?
Так возник совершенно иной уровень анализа.
8.1. Фашизм как форма классового господства
Наиболее известную официальную коммунистическую формулу закрепил Георгий Димитров на VII конгрессе Коминтерна в 1935 году. Фашизм трактовался им как власть наиболее реакционных, шовинистических и империалистических элементов финансового капитала и как террористическая форма подавления рабочего движения и других противников существующего социального порядка.
Эта формула чрезвычайно важна для истории теории.
Она утверждает, что политическая поверхность способна вводить в заблуждение.
Фашист может говорить о нации.
Может нападать на буржуазную декадентность.
Может использовать антикапиталистическую риторику.
Может обещать социальную справедливость.
Но исследователь обязан спросить:
какая структура собственности и власти реально сохраняется после прихода движения к власти?
Тем самым марксистская школа вводит различение между идеологическим языком и структурной функцией режима.
Этот принцип мы обязательно должны сохранить.
8.2. Сила марксистского анализа
У марксистского подхода есть по меньшей мере одно несомненное преимущество.
Он отказывается принимать политическую идеологию буквально.
Это чрезвычайно важно применительно к массовым движениям.
Любое движение рассказывает своим сторонникам историю о том, зачем оно существует.
Но объективные эффекты его деятельности могут существенно отличаться от декларируемых целей.
Следовательно:
фашизм должен анализироваться одновременно как система идей, система институтов и система распределения власти и ресурсов.
Если анализировать только идеологию, можно не увидеть, кто экономически выигрывает.
Если только экономику — можно не понять, почему миллионы людей поддерживают движение, которое не сводится к их непосредственному материальному интересу.
Именно на этом втором пункте начинаются сложности классической марксистской модели.
8.3. Проблема экономического редукционизма
Если фашизм определяется главным образом как политический инструмент финансового капитала, возникает вопрос:
почему для выполнения этой функции понадобились именно:
национальное возрождение;
расовая мифология;
культ вождя;
эстетика массовой мобилизации;
военизированные организации;
миф исторической миссии;
политическая религия;
готовность миллионов людей к самопожертвованию?
Почему обычная авторитарная диктатура недостаточна?
Почему экономически сходные капиталистические общества далеко не все стали фашистскими?
И почему собственно фашистские движения обладали способностью вести политическую игру, не всегда полностью совпадающую с непосредственными желаниями отдельных капиталистических групп?
Если на эти вопросы нет самостоятельного ответа, понятие фашизма начинает растворяться в более общей категории капиталистической реакции.
Но тогда опять возникает проблема различения.
Почему одна капиталистическая реакция либерально-консервативна, другая военная, третья авторитарная, а четвертая фашистская?
Экономическая функция режима еще не объясняет его политическую форму.
8.4. Троцкий и проблема массовой базы
Значительно более сложный анализ присутствует у Льва Троцкого в его работах о германском кризисе начала 1930-х годов.
Троцкий подчеркивал, что задача фашизма состоит не просто в смене правительства, а в разрушении независимых организаций рабочего класса — партий, профсоюзов и других институтов самостоятельной политической мобилизации. Одновременно он придавал большое значение массовой поддержке фашизма со стороны дезориентированных и кризисных слоев мелкой буржуазии.
Это заметно усложняет картину.
Получается уже не простая схема:
капитал ; фашистское государство.
Между ними появляется массовое движение.
Фашизм становится своеобразной системой преобразования социальной фрустрации в политическую энергию.
Мелкий собственник, человек с падающим социальным статусом, демобилизованный солдат, безработный, разочарованный молодой человек совершенно не обязательно воспринимает себя агентом крупного капитала.
Он может искренне полагать, что участвует в национальной революции.
И именно эта искренность делает его политически чрезвычайно эффективным.
8.5. Фашизм как захват энергии недовольства
Здесь мы можем сделать важный шаг уже в сторону нашей будущей теории.
Массовый фашизм можно рассматривать как машину перекодирования фрустрации.
Человек испытывает реальное неблагополучие.
Но социальная энергия недовольства должна получить объяснение.
Возможные объяснения могут быть совершенно разными:
виновата структура экономики;
виновата коррупция;
виновата плохая государственная политика;
виновато технологическое изменение;
виноваты конкретные элиты;
виноваты «чужие».
Фашистская технология особенно эффективна в последнем случае, потому что дает чрезвычайно простую картину мира.
Сложная причинная структура общественного кризиса заменяется персонифицированным коллективным виновником.
Так классовая теория и наша морфологическая теория могут взаимно дополнить друг друга.
Марксизм показывает источник части недовольства.
Морфология должна показать механизм его этнизации, национализации и фашизации.
8.6. Теория «социал-фашизма» как предупреждение
История коммунистической теории содержит и чрезвычайно важный отрицательный урок.
В конце 1920-х — начале 1930-х годов сталинизированный Коминтерн широко использовал концепцию «социал-фашизма», рассматривая социал-демократию как разновидность или близкого союзника фашизма. Троцкий резко критиковал такую линию, утверждая, что смешение социал-демократии и фашизма уничтожает способность увидеть реальное различие между буржуазной демократией и системой, целью которой является разгром независимых рабочих организаций.
Для нашей книги этот исторический спор имеет почти символическое значение.
Он показывает, что чрезмерное расширение слова «фашизм» способно помогать самому фашизму.
Если социал-демократ, либерал, консерватор, военный авторитарист и нацист одинаково объявляются фашистами, уничтожается различительная способность теории.
Мы возвращаемся к уже сформулированному принципу:
понятие, обозначающее слишком многое, перестает точно обозначать что-либо.
8.7. Димитровская корректировка
К 1935 году стратегия Коминтерна изменилась в направлении антифашистского народного фронта. В докладе Димитрова подчеркивались различия между буржуазно-демократической и открыто террористической формами власти, а также необходимость широкого объединения против фашистского захвата государства.
Это имело и теоретическое значение.
Даже внутри марксистской классовой парадигмы пришлось признать:
различные политические формы господства одного и того же класса не являются политически тождественными.
То есть форма имеет самостоятельное значение.
Именно здесь марксистская теория сама вынуждена была частично преодолеть грубый экономический редукционизм.
8.8. Что мы сохраняем из марксистской теории
От марксистской традиции наша будущая теория должна взять несколько принципиальных инструментов.
Во-первых, требование всегда спрашивать:
кто получает власть и ресурсы в результате политической трансформации?
Во-вторых:
не принимать идеологическое самоописание движения за исчерпывающее объяснение его реальной функции.
В-третьих:
исследовать связь фашизма с кризисами социальной структуры.
В-четвертых:
изучать массовую базу движения, а не только лидеров и программы.
Но мы должны отказаться от сведения фашизма к функции одного класса.
Потому что экономическая теория способна объяснить часть условий возникновения фашизма, но недостаточна для объяснения специфической политико-психологической машины, превращающей кризисное общество именно в фашистское.
Фашизм обладает собственной логикой.
И эта логика после запуска способна влиять не только на рабочих или меньшинства, но и на бизнес, бюрократию, армию и даже на тех элитных игроков, которые первоначально рассчитывали использовать движение в своих интересах.
Глава 9. Либеральные и тоталитарные интерпретации
Если марксистская теория преимущественно спрашивала:
какому классу служит фашизм?
то либеральная и анти-тоталитарная традиция поставила другой фундаментальный вопрос:
что происходит с индивидуальной свободой, политическим плюрализмом и автономными социальными институтами, когда государство или движение претендует на тотальное господство?
Именно этот поворот позволил увидеть те стороны фашистского феномена, которые не сводятся к отношениям собственности.
При этом термин «либеральная школа» необходимо использовать осторожно. Например, Ханна Арендт не укладывается без остатка в классический либерализм. Поэтому правильнее говорить о широком анти-тоталитарном поле, внутри которого либеральная политическая философия, исследования тоталитаризма и ряд самостоятельных концепций частично пересекаются. Современные обзоры также подчеркивают разнородность этой традиции.
9.1. Карл Поппер: фашизм как враг открытого общества
Одним из наиболее влиятельных либеральных ответов на катастрофу первой половины XX века стала теория открытого общества Карла Поппера.
The Open Society and Its Enemies была опубликована в 1945 году как масштабная защита демократического общества и критика интеллектуальных оснований тоталитарной политики. Для Поппера чрезвычайно опасна идея, что история обладает объективным предопределенным направлением, которое некая партия, вождь или философ способен окончательно познать.
Логика здесь чрезвычайно важна.
Если политик говорит:
«я предлагаю определенную программу»,
ему можно возражать.
Если он говорит:
«через меня говорит историческая необходимость»,
несогласие приобретает другой статус.
Оппонент становится уже не носителем альтернативного мнения.
Он превращается в человека, сопротивляющегося Истории.
И тогда насилие против него можно представить как устранение препятствия объективному прогрессу.
В националистической версии вместо истории может выступать:
нация;
раса;
цивилизация;
религиозное предназначение;
возвращение исторического величия.
Но логическая конструкция остается сходной.
9.2. Открытое общество как антипод фашистской эпистемологии
Попперовское открытое общество основано не просто на выборах.
Его глубокое основание — признание человеческой ошибочности.
Ни один субъект не обладает абсолютным знанием.
Следовательно, обществу необходимы институционализированная критика, возможность смены решений, конкуренция политических программ и исправление ошибок без уничтожения тех, кто их обнаружил. Именно эти свойства — критическая дискуссия, индивидуальные права и возможность корректировки политики — Поппер связывал с открытым обществом.
Для нашей теории здесь возникает новое измерение фашизма:
фашизм может быть не только политической и нравственной, но и эпистемологической системой.
Он определяет не только:
кто должен править,
но и:
кто обладает правом определять истину.
Когда политическое целое объявляет себя монопольным носителем исторической истины, плюрализм становится не просто неудобным.
Он становится логически нелегитимным.
9.3. Ханна Арендт: тоталитаризм как новый тип господства
Совершенно иной по глубине и структуре подход предложила Ханна Арендт в The Origins of Totalitarianism, впервые опубликованной в 1951 году.
Центральными объектами ее анализа стали нацистская Германия и сталинский Советский Союз. Арендт рассматривала тоталитаризм не как простую крайнюю диктатуру, а как новый тип политического господства, связанный с массовым обществом, всеохватывающей идеологией, террором и разрушением прежних социальных и правовых структур.
Это чрезвычайно важный шаг.
Диктатура стремится заставить человека повиноваться.
Тоталитарная система стремится перестроить саму социальную реальность, в которой человек существует.
Ей недостаточно:
«не выступай против власти».
Она стремится к более глубокому результату:
«думай о себе и мире в категориях, которые задает система».
9.4. Идеология и террор
В арендианской модели особое значение получает взаимодействие идеологии и террора.
Идеология дает единую объяснительную схему.
Она превращает множество фактов в проявления одной фундаментальной закономерности.
В нацистском случае такой закономерностью становится расовая борьба.
В сталинистском — классово-историческая логика.
Террор затем превращает идеологическую конструкцию в социальную реальность. В анти-тоталитарной теории Арендт нацистский и сталинский случаи становятся двумя центральными примерами институционализации террора и идеологического господства.
Особенно важен здесь феномен объективного врага.
Человека преследуют не обязательно за то, что он сделал.
Его принадлежность к определенной категории уже интерпретируется как объективная опасность.
Это почти идеально соединяется с нашей будущей морфологией:
индивидуальная ответственность заменяется категориальной ответственностью.
Человек виноват не вследствие поступка.
Он виноват вследствие классификации.
9.5. Масса вместо общества
Не менее важен анализ массового общества.
Для тоталитарного движения удобен не обязательно хорошо организованный коллектив.
Напротив, ему чрезвычайно полезна атомизация.
Человек лишается устойчивых горизонтальных связей.
Ослабевают:
профессиональные объединения;
местные сообщества;
независимые политические организации;
свободные культурные институты;
автономные общественные авторитеты.
Остаются два полюса:
изолированный индивид
и
всепроникающее движение.
Современные реконструкции Арендт подчеркивают именно разрушение плюрального пространства и превращение классов и социальных групп в массу как важнейший элемент тоталитарной динамики.
Для нашей теории это дает очень важное предупреждение:
коллективизм не обязательно означает сильное общество.
Напротив.
Фашистский или тоталитарный коллективизм способен уничтожать реальные горизонтальные коллективы ради единственного вертикально организованного коллективного сверхсубъекта.
9.6. Фашизм и тоталитаризм — не тождественные категории
Однако именно здесь обнаруживается ограниченность простого отождествления фашизма с тоталитаризмом.
Сама Арендт не считала режим Муссолини равным по тоталитарной полноте нацистской Германии и сталинскому СССР; эта граница впоследствии стала важным предметом дискуссий в историографии.
Это для нас чрезвычайно важно.
Если исходный итальянский фашизм может быть фашистским, но не соответствовать «тоталитарному максимуму», тогда:
тоталитаризм не является необходимым определением фашизма.
Возможны:
фашизм без полной тоталитаризации
и
тоталитаризм нефашистского идеологического происхождения.
Следовательно, перед нами пересекающиеся, но не совпадающие классы.
Это одно из важнейших методологических различений будущей теории.
9.7. Фридрих и Бжезинский: институциональный синдром
Карл Фридрих и Збигнев Бжезинский в книге Totalitarian Dictatorship and Autocracy, впервые изданной в 1956 году, попытались сделать концепцию тоталитаризма более институционально измеримой. Их модель стала одним из классических образцов сравнительного исследования тоталитарных режимов.
В классическом варианте модель объединяла несколько взаимосвязанных характеристик: всеохватывающую официальную идеологию, единственную массовую партию с лидером, террористический полицейский аппарат, контроль массовой коммуникации, монополию над организованными средствами вооруженной силы и централизованное управление экономикой.
Здесь совершается методологический переход от философской конструкции к диагностическому синдрому.
У режима можно исследовать конкретные институты.
Это чрезвычайно полезно.
Но одновременно возникает опасность.
9.8. Проблема чек-листа
Любая институциональная модель легко превращается в таблицу:
есть партия — один балл;
есть цензура — второй;
есть полиция — третий;
есть идеология — четвертый.
После чего исследователь начинает считать баллы.
Но система может изменять формы быстрее, чем меняется классификация.
Представим общество, в котором нет формального министерства цензуры, но информационная экосистема фактически уничтожает видимость альтернативной точки зрения.
Нет официальной единственной партии, но институциональные барьеры исключают реальную политическую конкуренцию.
Нет формальной государственной экономики, но ключевые экономические акторы находятся в устойчивой зависимости от политического центра.
Нет единой государственной пропагандистской газеты, но существует распределенная цифровая система производства политической реальности.
Строгий чек-лист может не распознать функциональную эквивалентность.
Поэтому морфологическая теория должна искать не только институт, но и выполняемую им функцию.
9.9. Главное достижение анти-тоталитарной школы
Тем не менее либеральная и тоталитарная традиции дают нашей будущей теории несколько незаменимых элементов.
Первый — автономная ценность личности как диагностическая граница.
Второй — плюрализм.
Третий — автономность общественных институтов.
Четвертый — ограниченность власти.
Пятый — роль идеологической монополии.
Шестой — роль террора.
Седьмой — способность современного государства и массовых технологий проникать в ранее относительно автономные области человеческого существования.
И, наконец, восьмой — понимание того, что тоталитарная система стремится не просто управлять обществом, а пересоздать его человека.
Именно последнее особенно важно.
Фашизм — это не только режим управления.
Он содержит проект антропологического производства.
Он стремится создать человека определенного типа:
дисциплинированного;
мобилизованного;
готового к жертве;
верящего в коллективный миф;
не воспринимающего плюрализм как нормальное состояние;
готового делить окружающих на своих и чужих.
Именно поэтому полноценная теория фашизма неизбежно должна соединять:
политологию;
социологию;
экономику;
историю;
социальную психологию;
культурологию;
теорию массовой коммуникации.
Ни марксистская экономическая функция, ни либеральное понятие диктатуры, ни институциональный чек-лист тоталитаризма по отдельности не способны исчерпать феномен.
9.10. Предварительный результат первых четырех глав Части I
Теперь мы уже можем увидеть три принципиально различных оптики.
Фашистская самоинтерпретация говорит:
индивид должен обрести высший смысл внутри национально-государственного целого.
Марксистская интерпретация спрашивает:
какие классовые силы стоят за этим политическим целым и чьим интересам оно объективно служит?
Анти-тоталитарная интерпретация спрашивает:
что происходит с автономией личности, плюрализмом, обществом и истиной, когда политическое целое становится безграничным?
Ни одну из трех нельзя просто отбросить.
И ни одной из них недостаточно.
Итальянская теория показывает нам внутреннюю нормативную логику фашизма.
Марксизм — социально-экономическую функцию и массовую базу.
Теория тоталитаризма — структуру господства и уничтожения автономии.
Наша задача далее состоит не в выборе одной из этих школ, а в их метатеоретическом снятии.
Мы должны определить:
что каждая из них увидела правильно;
что каждая сделала абсолютным;
какие элементы она недооценила;
и каким образом эти частичные истины могут быть собраны в более общую морфологическую модель.
Именно поэтому следующими шагами должны стать рассмотрение психологических теорий авторитаризма, теорий общего/родового фашизма, палингенетического ультранационализма и других современных подходов.
Только после их сопоставления можно будет перейти от истории определений к построению собственно генотипа фашизма.
*****
Глава 10. Психологические теории авторитаризма
До сих пор мы рассматривали фашизм преимущественно как политическую идеологию, социальное движение, форму государства и систему власти.
Но существует еще один вопрос, без которого теория остается неполной:
какой человек оказывается психологически восприимчив к фашистскому предложению?
Почему один человек в ситуации общественного кризиса требует расширения свободы и политического участия, другой — социальной справедливости, третий стремится покинуть страну, а четвертый начинает искать сильного вождя, внутреннего врага и группу, которую можно обвинить в происходящем?
Почему одинаковая пропаганда действует на разных людей неодинаково?
Почему идея коллективного превосходства одним кажется отвратительной, другим безразличной, а третьим дает чувство достоинства, порядка и жизненного смысла?
И наконец:
может ли существовать психологический субстрат фашизации еще до возникновения собственно фашистской политической организации?
Именно на этот вопрос пыталась отвечать социальная психология авторитаризма.
10.1. Эрих Фромм: бегство от свободы
Одной из важнейших ранних попыток понять психологические основания фашизма стала книга Эриха Фромма Escape from Freedom, опубликованная в 1941 году. Фромм стремился связать социально-экономические трансформации современности с формированием определенного «социального характера» и рассматривал авторитарный характер как человеческую основу, делающую возможным притяжение фашистской политики.
Центральный парадокс Фромма состоит в том, что свобода не только освобождает человека, но и обременяет его.
Разрушение традиционных связей увеличивает индивидуальную автономию.
Но одновременно человек может потерять:
устойчивую общину;
предопределенный социальный статус;
религиозную определенность;
понятную иерархию;
традиционную систему смысла.
Он становится более свободным — и одновременно более одиноким.
Свобода требует самостоятельного выбора.
Самостоятельный выбор требует ответственности.
Ответственность порождает риск ошибки.
Человек, психологически не готовый к автономии, способен начать воспринимать свободу не как приобретение, а как источник тревоги.
И тогда возникает соблазн вернуть определенность посредством подчинения.
Не обязательно вернуть старую иерархию.
Можно создать новую.
Именно здесь психологическая теория Фромма приобретает огромное значение для анализа фашизма.
Фашистское движение предлагает человеку необычный обмен:
отдай часть автономии — получи взамен принадлежность, смысл, порядок, величие и освобождение от одиночества.
Человек перестает быть маленьким индивидуальным субъектом.
Он становится частью великой нации.
Великой расы.
Исторической миссии.
Империи.
Революционного движения.
Его собственная слабость психологически компенсируется величием коллектива.
10.2. Садомазохистическая структура авторитаризма
Фромм обращает внимание на двойственность авторитарного характера: склонность подчиняться более высокой силе сочетается с желанием господствовать над более слабым. В его терминологии авторитарная структура соединяет мазохистский и садистский полюса — зависимость от силы сверху и самоутверждение через власть над тем, кто находится ниже.
Это чрезвычайно плодотворное наблюдение.
Авторитарный человек вовсе не обязательно хочет всеобщего равенства перед сильным государством.
Напротив.
Его психологически удовлетворяет иерархический мир.
Над ним существует тот, кому он подчиняется.
Под ним — тот, над кем он может ощущать превосходство.
Возникает вертикальная цепь:
вождь ; элита ; «нормальный» член господствующей общности ; меньшинство ; изгой ; враг.
Такая структура позволяет понять парадокс, который плохо объясняется простой теорией принуждения.
Почему человек иногда активно поддерживает систему, которая ограничивает его собственную свободу?
Потому что ограничение личной свободы может психологически компенсироваться приобретением коллективного превосходства.
Человек уступает права как индивидуум, но получает статус как член «высшей» группы.
Это обмен:
меньше индивидуальной субъектности — больше коллективной значимости.
Для будущей морфологии фашизма это один из ключевых психологических механизмов.
10.3. «Авторитарная личность»
После Второй мировой войны эта линия исследования получила значительно более масштабное эмпирическое оформление.
В 1950 году Теодор Адорно, Эльза Френкель-Брунсвик, Дэниел Левинсон и Невитт Сэнфорд опубликовали фундаментальную работу The Authoritarian Personality, вошедшую в серию Studies in Prejudice. Исследование было направлено, в частности, на выявление психологических предпосылок антисемитизма, этноцентризма и антидемократических установок.
Самым знаменитым инструментом исследования стала так называемая F-scale, где F означало потенциальную восприимчивость к фашистским установкам.
Авторы пытались измерить не членство человека в конкретной партии, а более глубокий психологический синдром.
В классической конструкции присутствовали такие характеристики, как конвенционализм, авторитарное подчинение, авторитарная агрессия, неприятие субъективного и эмоционального, склонность к стереотипизации, преклонение перед силой, цинизм и деструктивность, проективность и повышенная фиксация на сексуальной нормативности. Первоначальная работа связывала эти компоненты с более общим комплексом этноцентрических и антидемократических установок.
Смысл этой конструкции для нашей теории значительно важнее конкретного психометрического инструмента.
Возникает гипотеза:
фашистская политическая система может иметь психологического предшественника в виде определенного комплекса установок, существующего еще до политической мобилизации.
То есть партия не обязательно создает все необходимое сознание с нуля.
Она может организовать, соединить и политически активировать уже существующие психологические элементы.
10.4. Авторитарное подчинение и авторитарная агрессия
Особенно важным оказалось сочетание двух тенденций.
Первая:
подчиняться признанному авторитету.
Вторая:
агрессивно относиться к тем, кого авторитет обозначает как нарушителей нормы.
По отдельности они еще недостаточны.
Человек может уважать авторитет, не испытывая ненависти к чужим.
Человек может быть агрессивным индивидуалистом, не желающим никому подчиняться.
Фашистская психология получает особую силу именно при их соединении:
подчинение вверх + агрессия вниз.
Эта формула во многом продолжает интуицию Фромма.
Вождь разрешает агрессию.
Человек, привыкший подчиняться вертикальной власти, получает моральную санкцию на насилие против тех, кого эта власть объявляет опасными.
В таком случае ответственность психологически перемещается:
«Это не я решил, что они враги. Так требует государство, нация, закон, история».
Возникает своеобразное моральное освобождение через подчинение.
10.5. Конвенционализм и производство «нормального человека»
Третьим важным элементом является жесткая нормативность.
Авторитарное сознание склонно не просто предпочитать определенный образ жизни.
Оно превращает его в единственно нормальный.
Различие между формулами здесь огромно.
Первая:
«Я предпочитаю жить так».
Вторая:
«Люди должны жить так».
Третья:
«Тот, кто живет иначе, представляет угрозу нормальному обществу».
Именно переход от второго утверждения к третьему создает психологический материал для политической репрессии.
Различие становится отклонением.
Отклонение — патологией.
Патология — угрозой.
Угроза — объектом подавления.
Так индивидуальное неприятие постепенно может политизироваться.
10.6. Проблемы классической «авторитарной личности»
Однако The Authoritarian Personality нельзя превращать в окончательную психологическую теорию фашизма.
Работа практически сразу стала объектом серьезной критики. В частности, обсуждались зависимость исходной модели от психоаналитических предпосылок, характер выборок и устройство F-шкалы. Одной из наиболее известных психометрических проблем стало то, что пункты исходной шкалы были сформулированы преимущественно в одном направлении, вследствие чего склонность респондента соглашаться с утверждениями могла искусственно повышать измеряемый уровень авторитарности. Последующие исследования авторитаризма специально пытались преодолеть эти ограничения.
Это важный урок и для нас.
Очень легко создать психологический тест, который фактически измеряет сходство человека с политическими убеждениями самого исследователя.
Поэтому политическая психология особенно нуждается в методологической симметрии.
Но критика отдельных измерительных процедур не уничтожила сам исследовательский вопрос. Позднейшие обзоры отмечали, что при обоснованной критике F-шкалы ряд содержательных связей между авторитарностью, предрассудками и политическими установками оказался значительно устойчивее первоначального инструментария.
10.7. Боб Алтемейер: правый авторитаризм
Одной из наиболее влиятельных реконструкций стала концепция Right-Wing Authoritarianism — RWA, систематизированная Бобом Алтемейером начиная с книги 1981 года.
Вместо сложной психоаналитической конструкции он сконцентрировался прежде всего на эмпирически взаимосвязанных установках: авторитарном подчинении, авторитарной агрессии и конвенционализме. Именно эти компоненты остаются ядром современного понятия RWA.
Это значительно упрощает модель.
Нас интересует уже не скрытая психоаналитическая структура личности, а наблюдаемая политико-психологическая комбинация:
уважение к признанной власти + разрешенная этой властью агрессия + требование нормативного единообразия.
С точки зрения нашей теории это почти готовая модель психологической мобилизационной платформы.
Но опять возникает принципиальное ограничение:
RWA — не фашизм.
Высокая авторитарность может существовать в обществе без фашистской партии.
Авторитарный человек может поддерживать религиозный фундаментализм, военную диктатуру, жесткий консерватизм или просто чрезвычайно строгий общественный порядок.
Следовательно:
авторитаризм является возможным психологическим субстратом фашизации, но не достаточным критерием фашизма.
10.8. Авторитарность как диспозиция, активируемая угрозой
Современная политическая психология сделала еще один важный шаг.
Авторитарность все чаще рассматривается не как постоянно одинаково проявляющийся «тип человека», а как диспозиция, политическая выраженность которой зависит от окружающей ситуации.
Исследования Стэнли Фелдмана и Карен Стеннер показали особую роль воспринимаемой угрозы социальной сплоченности: угроза способна активировать уже существующие авторитарные предрасположенности, повышая нетерпимость к различию и спрос на порядок. Современный Oxford Handbook формулирует сходный вывод: последствия авторитарности — нетерпимость к несогласию, враждебность к внешним группам и поддержка антидемократических лидеров — особенно проявляются при восприятии угрозы социальному единству.
Это чрезвычайно важно.
Фашистская пропаганда тогда получает новое объяснение.
Она не обязательно должна создать авторитарную личность.
Она может сделать другое:
создать ощущение чрезвычайной угрозы.
«Нас вытесняют».
«Наш народ исчезает».
«Наш язык уничтожают».
«Чужие захватили страну».
«Нас предали элиты».
«Вокруг враги».
Если человек обладает высокой потребностью в социальном единообразии и порядке, подобная картина мира резко увеличивает привлекательность силового решения.
Тем самым страх становится политическим усилителем авторитаризма.
10.9. Вторая психологическая ось: социальное доминирование
Однако одного авторитаризма недостаточно.
Человек может хотеть жесткого порядка для всех и при этом не считать одну этническую группу врожденно выше другой.
Для понимания второго компонента особенно полезна теория Social Dominance Orientation — SDO, разработанная Джимом Сиданиусом, Фелисией Пратто и коллегами. В классическом исследовании 1994 года SDO рассматривалась как индивидуальная ориентация на предпочтение иерархических отношений между социальными группами и оказалась связана с поддержкой политических установок, сохраняющих групповое неравенство.
Так возникает еще одна фундаментальная психологическая ось:
не просто порядок,
а иерархия.
Это разные потребности.
Авторитарный человек может бояться хаоса.
Человек с высокой ориентацией на социальное доминирование может прежде всего ценить победу, статус и превосходство собственной группы.
Современная двухпроцессная модель Джона Даккитта как раз различает эти мотивационные механизмы: RWA особенно связано с восприятием мира как опасного и с потребностью в безопасности и согласованности, тогда как SDO — с восприятием мира как конкурентной борьбы и с предпочтением групповой иерархии.
Для нашей теории сочетание этих двух измерений представляется чрезвычайно продуктивным.
Можно предварительно сказать:
авторитаризм отвечает на вопрос «кто должен приказывать?», а социальное доминирование — «кто должен находиться наверху?».
Фашизм способен соединять оба ответа.
Сильный лидер должен командовать.
«Наша» группа должна господствовать.
10.10. Психологическая формула фашистской восприимчивости
В самом предварительном виде можно представить следующую конструкцию:
страх хаоса + потребность в сильной власти + жесткий нормативизм + групповая иерархизация + ощущение угрозы + возможность санкционированной агрессии = повышенная восприимчивость к фашистской мобилизации.
Но даже эта формула еще не является психологическим определением фашиста.
Она показывает условия восприимчивости, а не политическую принадлежность.
Необходимо избегать чрезвычайно опасной ошибки:
«этот человек психологически авторитарен, следовательно, он фашист».
Это было бы столь же некорректно, как утверждать:
«этот человек склонен к риску, следовательно, он преступник».
Психологическая диспозиция создает вероятность определенной реакции.
Политическое воплощение зависит от:
культуры;
институтов;
идеологии;
элит;
пропаганды;
экономического кризиса;
конкретной конструкции врага;
социальных сетей;
исторического момента.
10.11. От авторитарной личности к авторитарной ситуации
И здесь возникает один из главных выводов главы.
Вопрос следует ставить не только так:
какие люди склонны к фашизму?
Но и так:
какие социальные среды делают фашистскую реакцию психологически вероятной?
И еще точнее:
какие институты систематически производят такие психологические состояния?
Если ребенок с раннего возраста получает модель:
«сильный всегда прав»;
«чужой подозрителен»;
«меньшинство должно знать свое место»;
«несогласие — предательство»;
«слабость достойна презрения»;
«наша группа выше других»,
то речь идет уже не только об индивидуальной психологии.
Перед нами социальное производство авторитарной личности.
Именно здесь психологическая теория непосредственно соприкасается с введенным нами понятием микрофашизации.
10.12. Что психологические теории дают общей теории фашизма
Их главное достижение состоит в том, что они обнаруживают микроуровень политической катастрофы.
Фашизм нельзя полностью объяснить ни экономическим кризисом, ни действиями элит, ни государственной пропагандой.
Необходимо объяснить, почему определенный политический сигнал способен найти эмоциональный отклик в миллионах индивидуальных сознаний.
Психологические теории показывают несколько важных механизмов:
страх свободы;
потребность в принадлежности;
желание сильной власти;
нормативный конформизм;
разрешенную агрессию;
привлекательность групповой иерархии;
активацию авторитаризма угрозой;
компенсацию индивидуальной слабости коллективным величием.
Но они не отвечают на другой вопрос:
почему именно одна политическая система, собирающая эти психологические элементы, является фашистской, а другая — нет?
Для ответа требуется вернуться с уровня личности на уровень родовой политической формы.
Глава 11. Теории «родового» и «общего» фашизма
Если психологическая теория спрашивает, почему индивид может оказаться восприимчив к фашистской мобилизации, теория generic fascism ставит совершенно другую задачу:
что позволяет назвать одним словом различные исторические движения, которые сами существенно отличались друг от друга?
Это вопрос о существовании фашизма как рода.
Именно он непосредственно выводит нас к будущему понятию генотипа.
11.1. Проблема рода и вида
Исторический итальянский фашизм очевидно существовал.
Германский национал-социализм очевидно существовал.
Существовали румынская Железная гвардия, венгерские движения, британские фашисты, хорватские усташи, испанская Фаланга и множество других организаций.
Но отсюда логически еще не следует, что существует общий род «фашизм».
Теоретически возможны два ответа.
Первый:
все эти явления являются настолько различными, что общее название вводит в заблуждение.
Второй:
под национальными различиями существует достаточно устойчивое структурное ядро, позволяющее говорить о едином классе.
Вторая позиция и порождает исследование общего, или родового, фашизма.
11.2. От исторического экземпляра к сравнительной категории
К концу XX века сравнительное изучение фашистских движений стало все более сознательно отделять фашизм от просто авторитарного национализма, консервативной диктатуры и иных форм правого радикализма.
Знаковой работой стала книга Стэнли Пейна Fascism: Comparison and Definition 1980 года, специально посвященная сравнению различных движений и построению квалифицированной родовой категории фашизма.
Именно здесь появляется важный методологический переход.
Не нужно спрашивать:
насколько румынская Железная гвардия похожа на Муссолини?
Нужно спросить:
какие свойства итальянского, германского, румынского и других случаев являются проявлениями более общего класса?
Это принципиально разные задачи.
В первом случае Италия является эталоном.
Во втором — одним из наблюдаемых экземпляров.
Именно второй путь нам необходим.
11.3. Типология Пейна
Пейн стремился построить широкую сравнительную типологию, а не жесткое определение из одного или двух критериев. Он группировал характеристики вокруг отрицаний фашизма, его идеологических целей и особенностей политического стиля и организации; сам подчеркивал, что подобная типология должна служить сравнительным аналитическим инструментом, а не «овеществленной» жесткой категорией, полностью исчерпывающей каждый конкретный случай.
Это очень близко к нашей логике.
Некоторые признаки относятся к тому, против чего выступает движение:
либерализм;
марксизм;
определенные формы традиционного консерватизма.
Другие — к тому, что оно собирается построить:
новое национальное государство;
органическое общество;
нового человека;
новый тип авторитарного единства.
Третьи — к тому, как оно действует:
массовая мобилизация;
политическая эстетика;
милитаризация;
насилие;
харизматическое лидерство.
Так фашизм впервые начинает выглядеть не как одно свойство, а как конфигурация нескольких подсистем.
11.4. Преимущество типологического подхода
Типология обладает огромным преимуществом перед определением вида:
«фашизм — это Х».
Политические феномены слишком сложны, чтобы всегда иметь одну необходимую внешнюю черту.
Если сделать обязательным:
корпоративизм — потеряем некоторые случаи;
расизм — возникнут проблемы с ранним итальянским фашизмом;
монархизм — потеряем республиканские формы;
республиканизм — потеряем монархически совместимые;
католицизм — потеряем секулярные;
антихристианство — потеряем клерикально-фашистские;
государственную экономику — потеряем режимы с частной собственностью.
Типологический подход говорит иначе:
существует структурный профиль.
Не каждый параметр должен быть одинаково выражен.
Это уже напоминает медицинский синдром гораздо больше, чем геометрическое определение.
11.5. Но возникает проблема «списка признаков»
Однако типология создает другую опасность.
Если мы составим достаточно длинный список, то окажется, что почти любое радикальное движение совпадает с частью признаков.
Возникает вопрос:
какие признаки имеют больший вес?
Сколько их необходимо?
Можно ли один сильный признак компенсировать отсутствием другого?
Является ли группа с десятью слабыми совпадениями более фашистской, чем группа с тремя фундаментальными?
Простое суммирование не дает ответа.
Это чрезвычайно важно для будущего Метапаспорта.
Фашистский генотип нельзя строить как:
17 признаков из 28 = фашизм.
Система имеет структуру, а не только количество компонентов.
11.6. Роджер Итуэлл: фашизм как синтетическая идеология
Роджер Итуэлл предложил другой путь. В статье 1992 года Towards a New Model of Generic Fascism он различал подходы, пытающиеся раскрыть содержание фашистской идеологии, и теории, объясняющие социальную поддержку фашизма. Его собственная «spectral-syncretic» модель рассматривала фашизм как особую серию идеологических синтезов и одновременно стремилась избежать двух крайностей: жесткого привязывания фашизма только к межвоенной Европе и столь широкого расширения термина, при котором он теряет границы.
Само понятие синкретизма здесь чрезвычайно полезно.
Фашизм часто соединяет то, что в классической политической координатной системе кажется противоречивым.
Революцию и порядок.
Модернизм и архаический миф.
Массовую политику и элитаризм.
Социальную риторику и сохранение имущественной иерархии.
Культ технологий и романтизацию прошлого.
Популизм и вождизм.
Антикапиталистическую лексику и сотрудничество с крупным капиталом.
Так становится понятнее, почему попытка механически разместить фашизм на обычной одномерной шкале может давать неудовлетворительные результаты.
Фашизм не просто занимает готовую нишу.
Он собирает особый политический синтез.
11.7. Фашизм как семейство
Отсюда возникает еще один возможный способ мыслить родовой фашизм — не как множество абсолютно идентичных систем, а как семейство структур.
У членов семьи могут быть разные:
религии;
экономические программы;
геополитические проекты;
расовые доктрины;
исторические мифы.
Но они могут обнаруживать характерные отношения между:
коллективным сверхсубъектом;
личностью;
врагом;
кризисом;
возрождением;
насилием;
вождем;
порядком;
мобилизацией.
Тогда сходство определяется не одной чертой, а рисунком взаимосвязей.
Именно здесь биологическая метафора генотипа становится для нас особенно полезной.
11.8. Генотип не равен перечню генов
Но ее необходимо использовать осторожно.
Если мы говорим о «генотипе фашизма», это не означает существования политической ДНК.
Метафора описывает другое:
различные внешние формы могут быть порождены сходной глубинной организационной логикой.
Например:
у одной формы внутренний враг определяется расово;
у другой — этнически;
у третьей — религиозно;
у четвертой — цивилизационно;
у пятой — политико-культурно.
Внешний маркер различается.
Но структурная функция может быть одинаковой:
создать категорию людей, само присутствие которых интерпретируется как препятствие нормальному существованию коллективного целого.
Вот это уже кандидат на генотипический элемент.
11.9. Почему теория общего фашизма необходима
Без нее мы обречены на два неудовлетворительных варианта.
Первый:
фашизм был только в Италии.
Тогда Германия становится чем-то совсем отдельным, Румыния еще чем-то, Япония еще чем-то, и исчезает возможность объяснять системные сходства.
Второй:
фашизм — любое жестокое авторитарное государство.
Тогда исчезает возможность объяснять различия.
Теория generic fascism пытается удержаться посередине.
Именно эта задача совпадает с нашей:
сделать понятие достаточно широким для обнаружения разных фенотипов и достаточно узким для сохранения различительной способности.
11.10. Но родовой фашизм все еще остается преимущественно фашизмом XX века
Здесь обнаруживается граница большинства классических сравнительных подходов.
Основным эмпирическим материалом все равно остаются движения, возникшие внутри европейского и межвоенного политического пространства.
Даже когда категория расширяется, ее ядро формируется на основании Италии, Германии и ближайших европейских родственников.
Отсюда возникает риск исторического селекционного смещения.
Мы определяем фашизм по выборке, которая заранее была признана фашистской.
А затем проверяем остальные случаи по соответствию этой выборке.
Именно поэтому наша теория должна будет сделать следующий шаг:
проверить, не существовала ли сходная глубинная морфология раньше и за пределами традиционного европейского корпуса.
Это уже приводит нас к фашистской ретроспективе.
Но прежде необходимо рассмотреть одну из наиболее влиятельных современных попыток найти минимальное идеологическое ядро.
Глава 12. Палингенетический ультранационализм и другие современные подходы
К концу XX века исследования фашизма постепенно перешли от вопроса
«можно ли вообще говорить об общем фашизме?»
к другому:
каким именно должно быть его минимальное содержательное ядро?
Одним из наиболее влиятельных ответов стала теория Роджера Гриффина.
12.1. Палингенез: миф нового рождения
В книге The Nature of Fascism Гриффин поместил в центр фашистской идеологии миф о национальном возрождении.
Фашизм в этой модели представляет собой революционную разновидность ультранационализма, стремящуюся вывести национальное сообщество из состояния предполагаемого упадка, разложения или унижения к новому историческому рождению. Сам Гриффин обозначил это через понятие palingenesis — возрождения, регенерации.
Это чрезвычайно сильное наблюдение.
Фашизм редко говорит обществу:
«Все прекрасно».
Ему нужен кризис.
Причем кризис должен быть не просто экономическим.
Он должен приобрести экзистенциальный статус.
«Нация умирает».
«Мы утратили величие».
«Страна унижена».
«Нас развращают».
«Нашу культуру уничтожают».
«Нас заменяют другими».
«Мы стоим перед последней возможностью спасения».
После этого появляется второе звено:
возрождение возможно.
Но не посредством обычной политики.
Необходим разрыв.
Очищение.
Новая элита.
Новый порядок.
Новый человек.
Так кризис превращается в эсхатологию, а политика — в национальное спасение.
12.2. Почему палингенез важнее простого консерватизма
Обычный консерватизм стремится сохранить.
Фашизм в гриффиновской модели хочет переродить.
Это принципиальное различие.
Фашист может постоянно ссылаться на прошлое, но его проект не является простым возвратом.
Прошлое используется как мифический ресурс для создания нового будущего.
Римская империя.
Арийское прошлое.
Средневековое царство.
Воинские предки.
Великая империя.
«Исторические территории».
Все это может быть не конечной целью, а материалом для проекта новой политической цивилизации.
Поэтому фашизм одновременно способен быть:
архаизирующим по символике и модернистским по политической воле.
Именно эта двойственность объясняет его странное сочетание древней мифологии с культом техники, массовой пропагандой, инженерией населения и современным бюрократическим государством.
12.3. Ультранационализм
Второй элемент гриффиновской формулы — ультранационализм.
Речь идет не просто о любви к своему народу.
Нация превращается в высший политический субъект.
Ее существование и возрождение получают приоритет перед автономностью индивида и обычными процедурами либерального государства.
К началу XXI века вокруг трактовки фашизма как революционного ультранационализма, ориентированного на миф национального возрождения, действительно сформировалась влиятельная сравнительная исследовательская традиция, которую сам Гриффин описывал как своеобразный «новый консенсус», хотя границы этого консенсуса оставались предметом споров.
В предельно сжатом виде:
упадок ; очищение ; возрождение национального целого.
Это один из самых мощных кандидатов на идеологическое ядро фашизма.
12.4. Сила модели Гриффина
Теория объясняет то, чего плохо объясняют многие институциональные определения.
Почему фашистское движение обладает революционной энергетикой.
Почему оно эстетизирует молодость.
Почему ему необходима катастрофическая картина настоящего.
Почему компромисс кажется предательством.
Почему нормальная партийная политика воспринимается как бессильная.
Почему насилие способно получать очистительный смысл.
Почему необходимо создать «нового человека».
Все это становится логически связным.
Если настоящее является состоянием национального разложения, то умеренность превращается в соучастие.
Если впереди должно произойти возрождение, разрушение старого порядка может восприниматься не как катастрофа, а как болезненная стадия рождения.
Это очень важный механизм.
Фашизм способен романтизировать разрушение именно потому, что считает его переходом к новому состоянию.
12.5. Ограничение палингенетической модели
Но здесь возникает вопрос.
Что если определенная система:
создает жесткую этническую иерархию;
лишает часть населения равных прав;
практикует коллективную ответственность;
дегуманизирует чужие группы;
использует массовое насилие;
строит экспансионистскую политику,
но при этом не формулирует достаточно отчетливый миф национального «возрождения»?
Должны ли мы вывести ее за пределы фашизма?
Именно здесь становится заметно различие между идеологической минималистской и нашей предполагаемой морфологической моделью.
Гриффин спрашивает:
какой мифический смысловой комплекс делает идеологию фашистской?
Мы дополнительно спрашиваем:
какую социальную машину она строит?
Возможно, эти ответы будут совпадать в большинстве классических случаев.
Но совпадение необходимо доказать.
12.6. Роберт Пакстон: от сущности к процессу
Роберт Пакстон предложил чрезвычайно важную корректировку самой постановки вопроса.
В статье The Five Stages of Fascism 1998 года он выступил против чрезмерно статического поиска неизменной «сущности» и предложил исследовать фашизм в движении, в конкретной социальной среде, во взаимодействии с союзниками, консервативными элитами, противниками и государственными институтами.
Это принципиальный сдвиг:
не только «что фашизм думает?», но «что происходит с ним по мере продвижения к власти?».
Пакстон различал пять стадий: первоначальное создание движения, укоренение в партийной системе, приобретение власти, осуществление власти и, наконец, радикализацию либо энтропию.
Это чрезвычайно созвучно нашей будущей категории фашизации.
Фашизм перестает быть бинарным состоянием.
Общество может находиться:
до массового движения;
на стадии массовой радикализации;
на стадии альянса радикалов с элитами;
на стадии проникновения в государство;
на стадии власти;
на стадии радикализации режима.
Следовательно:
вопрос «является ли страна фашистской?» зачастую менее продуктивен, чем вопрос «на какой стадии и по какому механизму происходит фашизация?».
12.7. Фашизм изменяется, приобретая власть
Процессуальная теория позволяет увидеть еще один важный феномен.
Движение до власти и режим после получения власти — не одно и то же.
До власти фашисты могут быть революционными.
После — заключать компромиссы с армией, бюрократией, церковью и экономическими элитами.
Затем война или кризис могут снова стимулировать радикализацию.
Пакстон специально показывает, что последняя стадия может идти в направлении дальнейшей радикализации либо стабилизации/энтропии; в его сравнении нацистская Германия прошла значительно более глубокую радикализацию, чем Италия.
Для нас это означает:
фашистский генотип не должен описываться так, будто все его элементы всегда находятся на максимальной интенсивности.
Система обладает динамикой.
Некоторые свойства могут становиться сильнее по мере прохождения стадий.
12.8. Функциональный эквивалент вместо исторической копии
Для нашей книги особенно важен еще один тезис Пакстона.
Современный фашизм не обязан воспроизводить внешнюю эстетику 1930-х годов.
Пакстон прямо предлагал искать функциональные эквиваленты, соответствующие собственной эпохе и национальному контексту, а не цвет рубашек и прямые копии старых лозунгов.
Это один из наиболее важных мостов к нашей концепции постклассического фашизма.
Иначе получается абсурд.
Чтобы признать движение фашистским, мы будем ждать:
черных рубашек;
римского приветствия;
корпоративных палат;
дословного цитирования Муссолини.
Но политическая технология, пережившая историческую дискредитацию, естественно должна изменить внешний интерфейс.
Поэтому следует исследовать не знак, а функцию.
Не форму цензуры, а уничтожение информационного плюрализма.
Не название расовой теории, а механизм наследственной или культурной категоризации.
Не старую партийную милицию, а функционально сходную систему политического насилия.
Не лозунг прошлого, а структуру мобилизации настоящего.
12.9. Майкл Манн: «очищающий национал-государственничество»
Майкл Манн предлагает еще одну важную перспективу — историко-социологическую.
В книге Fascists он стремится объяснить не только идеологию, но и самих участников фашистских движений: их социальное происхождение, мотивации, организацию и путь к власти. В центре его определения оказывается сочетание национал-государственничества, трансценденции социальных конфликтов, парамилитаризма и очищения; формула Манна нередко передается как «paramilitary, transcendent and cleansing nation-statism».
Каждый элемент здесь содержателен.
Nation-statism соединяет нацию и сильное государство.
Transcendence обещает преодолеть классовые, партийные и групповые конфликты внутри органического национального целого.
Paramilitarism превращает политическую борьбу в организованное силовое действие.
Cleansing вводит идею очищения общества от тех, кто мешает национальному единству.
Последнее особенно близко нашей модели.
Именно «очищение» переводит различие в потенциальную физическую практику:
если проблема находится не в конкретном поступке, а в присутствии группы, то решением становится удаление группы.
12.10. Эмилио Джентиле: фашизм как политическая религия
Еще одну важнейшую сторону исследовал Эмилио Джентиле.
Его теория подчеркивает сакрализацию политики и позволяет рассматривать фашизм как разновидность политической религии: национальное государство, движение, символы, вождь, ритуалы и коллективная миссия приобретают квазисакральный статус. Джентиле связывает фашизм с современным националистическим, революционным, антилиберальным и антимарксистским проектом и анализирует политическую религию как один из механизмов тоталитарной мобилизации.
Это объясняет элемент, который экономическая или институциональная теория часто недооценивает:
почему люди готовы умирать за политическую конструкцию.
Государство может быть полезным.
Но за коммунальную администрацию обычно не совершают массового самопожертвования.
Для этого политическое должно стать сакральным.
Флаг превращается в святыню.
Вождь — в воплощение судьбы.
Павшие — в мучеников.
Война — в очищение.
Национальное прошлое — в священную историю.
Будущее — в исполнение предназначения.
Так политика получает религиозную эмоциональную мощность, не обязательно становясь традиционной религией.
12.11. Современная теория постепенно становится многомерной
Если теперь поставить рядом Гриффина, Пакстона, Манна, Джентиле, Пейна и Итуэлла, становится видно, что исследователи фактически изучают различные измерения одного сложного объекта.
Гриффин — смысловой миф.
Пакстон — процесс.
Манн — социальную организацию и силовую мобилизацию.
Джентиле — сакрализацию политики.
Пейн — сравнительную типологию.
Итуэлл — синтетическую структуру идеологии.
Именно поэтому спор:
«кто из них дал правильное определение?»
может быть поставлен неверно.
Возможно, правильнее спросить:
какой слой фашистской системы описывает каждый из них?
Это уже непосредственно подводит нас к нашей собственной интегральной модели.
Глава 13. Что существующие теории объясняют — и чего они не объясняют
Теперь можно подвести предварительный итог первой части.
Перед нами прошли принципиально различные объяснения фашизма.
И каждое оказалось одновременно необходимым и недостаточным.
Это важнейший результат.
Ошибкой было бы теперь выбрать одного автора и объявить:
«вот окончательная теория».
Гораздо продуктивнее рассматривать существующие концепции как проекции многомерного объекта на различные аналитические плоскости.
13.1. Семь оптик одного феномена
Сравнение можно представить следующим образом.
Подход Что он особенно хорошо объясняет Что остается недостаточно объясненным
Самоинтерпретация Муссолини—Джентиле Антииндивидуализм, этическое государство, коллективное целое, борьбу Почему возникает массовая поддержка и каковы скрытые социальные функции
Марксистские теории Классовую структуру, экономические интересы, роль кризиса и элит Почему реакция принимает именно фашистскую, а не иную авторитарную форму
Теория тоталитаризма Разрушение автономии, идеологическую монополию, террор, контроль Отличие фашизма от нефашистских тоталитарных систем
Психология авторитаризма Подчинение, агрессию, конформизм, страх угрозы, групповую иерархию Политическую структуру самого фашизма
Generic fascism / типологии Сравнение национальных форм и выделение общих свойств Иерархию признаков и порог фашистской квалификации
Палингенетический ультранационализм Миф упадка, очищения и национального возрождения Практики, которые могут быть структурно фашистскими без ярко выраженного палингенетического дискурса
Процессуальная школа Пакстона Стадии, динамику, союзы, переход движения в режим Глубинную психологию и универсальную морфологию всех возможных форм
Ни одна строка не отменяет другую.
И именно поэтому нам необходима метатеория.
13.2. Первая нерешенная проблема: что является единицей фашизма?
Фашистской может быть:
идеология;
движение;
партия;
режим;
государственный институт;
политическая практика;
массовое сознание.
Но это не одно и то же.
Представим общество, в котором имеется мощная фашистская партия, но она находится в оппозиции.
Можно ли назвать государство фашистским?
Нет.
Представим государство, которое применяет ряд практик, напоминающих фашистские, но массовое движение отсутствует.
Что именно мы классифицируем?
Представим общество с огромным распространением этнической ксенофобии, но без централизованной фашистской организации.
На каком уровне находится фашизация?
Именно поэтому нам необходимо принципиальное различение:
фашистская идеология ; фашистское движение ; фашистский режим ; фашистские практики ; фашизация общества.
Без него современные споры неизбежно превращаются в путаницу.
13.3. Вторая проблема: бинарность
Большинство политической полемики требует ответа:
фашизм или не фашизм?
Но реальное общество может находиться между этими состояниями.
Если уже появились:
массовая этническая иерархизация;
дегуманизация;
культ силы;
идея национального возрождения;
внутренний враг,
но еще нет политической монополии и государственного террора — что перед нами?
Ответ:
процесс.
Поэтому необходимо отделить понятие фашизма от понятия фашизации.
Это примерно так же важно, как различать заболевание и патологический процесс, который к нему ведет.
Именно здесь процессуальная модель Пакстона особенно полезна: он сознательно предлагает смотреть на фашизм как на движение через последовательные стадии и учитывать окружающую социальную среду, а не искать только неизменную статическую сущность.
Но мы пойдем еще дальше.
Нам понадобится не только стадийная, но и интенсивностная модель.
13.4. Третья проблема: фашизм до исторического фашизма
Практически вся классическая теория начинает с XX века.
Это понятно исторически.
Но недостаточно морфологически.
Если мы выделим структурное ядро, появляется неизбежный вопрос:
могла ли такая структура возникнуть раньше?
Здесь традиционная историография оказывается относительно осторожной.
Даже Пакстон признавал существование более раннего протофашистского интеллектуального материала и специально настаивал на необходимости сравнительного исследования, но классический корпус по-прежнему выстраивается вокруг фашизмов XX века.
Именно здесь наша теория собирается сделать следующий шаг.
Не утверждать заранее:
«колониализм — фашизм».
А спросить:
какие конкретные колониальные, рабовладельческие, расово-сегрегационные и этногомогенизационные системы достигают морфологического порога предтеоретического фашизма?
Это совершенно иная постановка вопроса.
13.5. Четвертая проблема: государство метрополии и государство колонии
Классические определения обычно рассматривают политический режим как относительно единую систему.
Но империя может иметь несколько режимов одновременно.
Для граждан метрополии:
парламент;
право;
выборы;
суды;
относительная свобода прессы.
Для колониального населения:
расовая классификация;
изъятие земли;
коллективные наказания;
принудительные перемещения;
резко ограниченные права.
Как классифицировать подобную систему?
Сказать:
«это демократия»
— значит описать только одну сторону.
Сказать:
«это фашистская диктатура»
— возможно, значит проигнорировать другую.
Следовательно, нам потребуется анализ режимной асимметрии:
одно государство способно производить принципиально разные политико-правовые реальности для разных категорий людей.
Именно здесь может находиться один из ключей к понятию колониального предфашизма.
13.6. Пятая проблема: внешний и внутренний чужой
Большинство классических фашистских теорий прекрасно видит внутреннего врага.
Но исторически механизм «чужого» мог первоначально формироваться на периферии империи.
Колониальный субъект.
«Дикарь».
«Низшая раса».
«Нецивилизованный народ».
Затем сходная логика может переноситься внутрь.
Гражданин превращается в этнически чужого.
Сосед — в носителя враждебной крови.
Политический оппонент — в агента чужой цивилизации.
Поэтому мы должны исследовать возможную цепь:
внешнее исключение ; нормализация групповой иерархии ; перенос модели внутрь ; внутреннее исключение.
Если подобная преемственность подтверждается исторически, генеалогия фашизма существенно удлиняется.
13.7. Шестая проблема: фашизм большинства и фашизм меньшинства
Классический образ предполагает движение, претендующее на власть от имени большинства или «истинного народа».
Но возможна другая ситуация.
Меньшинство воспринимает себя:
угнетенным;
вытесняемым;
исторически униженным;
находящимся под угрозой исчезновения.
На этой основе оно также способно породить:
культ этнической чистоты;
дегуманизацию другого;
миф возрождения;
насильственный авангард;
коллективную ответственность;
территориальный максимализм.
Следовательно:
сам статус жертвы не дает автоматического иммунитета от фашизации.
Иначе теория перестает быть симметричной.
Исторически угнетаемая группа может одновременно быть жертвой одной системы и носителем другой радикально исключающей идеологии.
Для Паспортизации это принципиально важно.
13.8. Седьмая проблема: взаимная фашизация
Существующие теории чаще описывают один фашистский субъект.
Но что происходит, если в одном пространстве сталкиваются два радикализирующихся коллективных субъекта?
Один говорит:
«они нас вытесняют».
Второй:
«они нас угнетают».
Первый усиливает репрессии.
Второй усиливает сепаратизм.
Первый получает доказательство нелояльности.
Второй — доказательство невозможности совместной жизни.
Возникает цикл:
радикализация А ; страх Б ; радикализация Б ; страх А ; новая радикализация А.
Это уже не просто два параллельных национализма.
Это динамическая система положительной обратной связи.
Именно ее мы далее будем называть взаимной этнофашизацией.
Классические теории уделяют этому недостаточно внимания.
Для России же этот механизм может оказаться центральным.
13.9. Восьмая проблема: бытовой уровень
Большинство теорий начинается с:
идеологов;
партий;
вождей;
государств.
Но партия получает материал из общества.
Если повседневность уже содержит:
этнические клички;
презрение;
презумпцию чуждости;
коллективизацию вины;
социальную сегрегацию;
нормализацию унижения,
то политическому радикалу не нужно создавать границу «мы — они».
Он получает ее готовой.
Тогда политическая фашизация представляет собой организацию микрофашизации.
Именно поэтому бытовой уровень не является мелкой темой.
Он может оказаться фундаментом макросистемы.
13.10. Девятая проблема: информационная и цифровая фашизация
Классический фашизм формировался в эпоху:
газеты;
радио;
митинга;
плаката;
массовой партии.
Современная среда принципиально иная.
Теперь возможно существование политической мобилизации без единого центра.
Тысячи каналов, блогеров, мемов, закрытых сообществ и алгоритмически усиливаемого контента способны выполнять функции, которые раньше требовали партийной организации.
Следовательно, возникает новая возможность:
распределенный фашизм без формально единой фашистской партии.
Или, по крайней мере, распределенная среда фашизации.
Это требует расширения понятия политической организации.
Не всякая организация имеет штаб-квартиру.
13.11. Десятая проблема: внешняя инструментализация
Классические теории обычно исследуют внутренние причины.
Но национализм может становиться инструментом внешней политики.
Внешнему субъекту необязательно изобретать вражду.
Достаточно:
найти существующий конфликт;
усилить его;
предоставить ресурсы;
увеличить информационную видимость;
поддержать наиболее радикальных акторов;
создать международную легитимацию.
Тогда возникает категория, которую позднее мы будем подробно исследовать как индуцированный этнонационализм.
Это не означает, что всякий радикализм создан спецслужбой.
Напротив.
Именно реально существующий внутренний конфликт представляет собой наиболее удобный материал внешней инструментализации.
Здесь потребуется особенно жесткая доказательная дисциплина:
совпадение интересов ; контакт;
контакт ; поддержка;
поддержка ; финансирование;
финансирование ; управление;
управление ; создание движения.
Эта градация станет принципиальной для российской части многотомника.
13.12. Одиннадцатая проблема: идеология или практика?
Представим движение с очень радикальной риторикой, но минимальной способностью осуществлять ее.
И другое государство — с умеренной официальной риторикой, но систематической практикой:
дискриминации;
этнического вытеснения;
коллективного наказания;
лишения прав.
Что ближе к фашизму?
Теория, основанная только на текстах, может переоценить первое.
Теория, основанная только на последствиях, может не понять мировоззренческую структуру второго.
Поэтому нам понадобится двойная паспортизация:
идеологический профиль
и
практический профиль.
Причем расхождение между ними само становится значимым показателем.
13.13. Двенадцатая проблема: что именно является инвариантом?
Это центральный вопрос всей книги.
Не государство — потому что возможны движения до захвата государства.
Не раса — потому что существует нерасовый фашизм.
Не религия — потому что существуют религиозные и секулярные формы.
Не корпоративизм — потому что он не универсален.
Не вождизм — возможно существование более распределенных современных форм.
Не геноцид — большинство фашистских движений не успело либо не получило возможности перейти к нему.
Не тоталитаризм — Италия и Германия показывают различную степень тоталитарной реализации.
Не одна экономическая модель.
Не одна культура.
Что же остается?
Здесь начинает проявляться более глубокий уровень.
Возможно, инвариантом является не объект коллективизма, а его структурная функция.
Не обязательно раса.
Но обязательно некоторый сакрализуемый коллективный сверхсубъект.
Не обязательно еврей.
Но некоторый конструируемый «чужой».
Не обязательно биология.
Но механизм категориальной иерархизации.
Не обязательно концлагерь.
Но право коллективного целого отменять обычную мораль и право в отношении исключенной категории.
Не обязательно мировая война.
Но нормативная легитимация борьбы как способа исторического самоосуществления.
Именно это приводит нас к возможному ядру.
13.14. От статической морфологии к морфодинамике
На этом этапе необходимо ввести еще одно рабочее понятие:
морфодинамика фашизма.
Морфология отвечает:
из каких элементов состоит система?
Морфодинамика:
как эти элементы возникают, соединяются, усиливают друг друга и превращают одну социальную систему в другую?
Это принципиально.
Фашизм нельзя понять, рассматривая только готовый режим.
Нужно увидеть путь:
различие
; категоризация
; социальная дистанция
; иерархизация
; образ угрозы
; коллективная ответственность
; дегуманизация
; мобилизация
; политическое исключение
; нормализация насилия
; институционализация насилия.
Но эта последовательность не всегда линейна.
Между элементами возникают обратные связи.
Насилие увеличивает страх.
Страх увеличивает запрос на сильную власть.
Сильная власть расширяет производство врагов.
Производство врагов повышает приемлемость насилия.
Перед нами уже не список признаков.
Перед нами самоусиливающаяся система.
13.15. Главное приобретение классических теорий
Поэтому существующие школы не следует отвергать.
Каждая дала нам необходимую часть будущего Метапаспорта.
От Муссолини и Джентиле мы берем понимание коллективного политического абсолюта.
От марксистской школы — необходимость исследовать социальную функцию, интересы и материальную структуру.
От тоталитарной теории — механизмы уничтожения автономии и плюрализма.
От Фромма, Адорно, Алтемейера, Стеннер, Даккитта и других психологов — микропсихологию подчинения, угрозы, агрессии и групповой иерархии.
От Пейна и Итуэлла — необходимость сравнительной родовой категории и многокомпонентной типологии.
От Гриффина — миф упадка и возрождения.
От Джентиле — сакрализацию политического.
От Манна — национально-государственную мобилизацию, очищение и парамилитаризм.
От Пакстона — процесс, стадии, контекст и функциональные эквиваленты.
Теперь эти элементы предстоит собрать.
13.16. Почему новой теории все-таки недостаточно просто «синтезировать» старые
Однако нельзя просто сложить существующие концепции.
Получится гигантский каталог.
Нам необходим другой уровень.
Нужно определить отношения между элементами.
Например:
авторитаризм сам по себе не фашизм.
Ультранационализм сам по себе еще не обязательно фашизм.
Расизм сам по себе не фашизм.
Миф возрождения сам по себе не фашизм.
Политическое насилие само по себе не фашизм.
Но определенная комбинация может создать систему, в которой каждый элемент начинает усиливать остальные.
Следовательно, задача следующей части:
выделить элементарные компоненты фашизма, определить их функции, установить отношения между ними и реконструировать генотип целого.
Именно поэтому мы переходим от обзора теорий к общей морфологии фашизма.
Наша задача теперь будет состоять уже не в том, чтобы рассказывать, как разные исследователи определяли фашизм.
Мы должны начать строить собственную модель.
В самом предварительном виде ее исходный принцип можно сформулировать так:
Фашизм представляет собой не отдельную идею, не отдельный институт и не отдельную эмоцию, а самоусиливающуюся систему политической организации, в которой сакрализуемое коллективное сверхцелое получает приоритет над автономной личностью, человеческое различие превращается в иерархию и политическую границу, противоречия общества персонифицируются в образе внутреннего или внешнего врага, а исключение и насилие получают легитимацию как средства сохранения, очищения, возрождения или экспансии коллективного субъекта.
Но это пока предварительная формула.
В следующей части ее предстоит разложить на элементы и проверить по одному.
И только после этого мы сможем перейти к собственно генотипу фашизма, а затем подвергнуть его самому опасному испытанию — исторической ретроспективе и вопросу о существовании фашизма до фашизма.
******
Часть II. Общая морфология фашизма
Глава 14. Фашизм как идеология, движение, режим, практика и состояние общества
После рассмотрения основных теорий фашизма мы можем перейти к собственной морфологической модели.
Первое, от чего необходимо отказаться, — представление о фашизме как о некоторой единственной вещи.
Фашизм существует одновременно в нескольких измерениях.
Он может быть идеологией, еще не обладающей массовой организацией.
Он может превратиться в движение, претендующее на политическую власть.
Движение может овладеть государственным аппаратом и сформировать режим.
Режим реализует определенные практики.
Но фашистские практики могут существовать и там, где нет законченного фашистского режима.
Наконец, возможно такое изменение общественного сознания, при котором значительная часть населения начинает воспринимать отношения между людьми через категории коллективного превосходства, чуждости, угрозы, силы и допустимого насилия. Тогда перед нами возникает еще один объект — фашизированное состояние общества.
Если эти уровни не различать, понятие фашизма неизбежно превращается в источник путаницы.
14.1. Фашизм как идеология
На идеологическом уровне фашизм представляет собой систему представлений о человеке, обществе, истории, государстве, коллективной идентичности, враге, порядке и будущем.
Именно здесь формируется картина мира.
Некоторый коллективный субъект — нация, раса, этнос, государственный народ, религиозно-национальное сообщество или цивилизация — начинает рассматриваться как историческое целое, обладающее собственным предназначением.
Человек оценивается прежде всего через отношение к этому целому.
Возникают представления о его:
величии;
упадке;
унижении;
врагах;
очищении;
возрождении;
праве на особое историческое пространство.
Идеологический фашизм еще не обязательно предполагает физическое насилие.
Но он создает семантическую инфраструктуру, внутри которой насилие позднее может стать рациональным.
Это принципиально важно.
До того как человека можно физически устранить, его обычно необходимо переклассифицировать.
Он должен перестать быть:
соседом;
гражданином;
учителем;
врачом;
ребенком;
конкретным человеком.
И превратиться в:
«чужого»;
«оккупанта»;
«паразита»;
«предателя»;
«неполноценного»;
«агента чужой цивилизации».
Именно идеология производит этот переход.
Поэтому фашистская идеология является не просто системой политических убеждений.
Она представляет собой машину категоризации человеческой реальности.
14.2. Фашизм как движение
Идея становится политически опасной тогда, когда получает организационную форму.
Фашистское движение соединяет:
идеологию;
лидерство;
активистов;
финансирование;
каналы коммуникации;
ритуалы;
символику;
организационную дисциплину;
способ мобилизации.
Но движение отличается от обычной политической партии.
Партия в демократической системе предполагает существование легитимных политических конкурентов.
Фашистское движение в предельной форме стремится отменить саму легитимность политической альтернативы.
Оппонент воспринимается не как другой вариант управления государством.
Он становится препятствием национальному спасению.
Тем самым конкуренция программ постепенно превращается в борьбу:
здорового против больного;
настоящего против чужого;
патриота против предателя;
возрождающегося народа против его внутренних разрушителей.
Это фундаментальная трансформация политического пространства.
Когда противник становится экзистенциальным врагом, компромисс выглядит уже не мудростью, а капитуляцией.
14.3. Фашизм как режим
Но даже мощное фашистское движение еще не является фашистским государством.
Режим возникает тогда, когда определенная идеологическая и организационная логика получает возможность постоянно воспроизводиться через государственные институты.
Именно здесь принципиально меняется масштаб.
То, что раньше осуществлялось:
митингом;
газетой;
уличной группой;
партийной организацией,
теперь может осуществляться:
законом;
полицией;
судом;
школой;
армией;
налоговой системой;
бюрократией;
государственной системой коммуникации.
Идеология превращается в институт.
Пропаганда — в образовательную норму.
Дискриминационное убеждение — в правовую категорию.
Политическое насилие — в административную процедуру.
В этом смысле фашистский режим — это не просто власть людей, называющих себя фашистами.
Это такое устройство государства, при котором фашистская морфология становится частью регулярного производства социальной реальности.
14.4. Фашистская практика без фашистского режима
Но здесь возникает важнейшее различие.
Государство может осуществлять отдельные практики, структурно близкие к фашистским, не превращаясь в целостный фашистский режим.
Например:
коллективное наказание;
этническая дискриминация;
насильственная ассимиляция;
цензура;
массовая депортация;
дегуманизирующая пропаганда;
внесудебное насилие.
Ни одна из этих практик сама по себе еще не доказывает существование законченного фашизма.
Но это не означает, что она не имеет отношения к фашистской морфологии.
Здесь необходимо ввести понятие:
фашистоподобная или фашистогенная практика.
Она может выполнять функцию, характерную для фашистской системы, не будучи встроенной во все остальные ее компоненты.
Именно это различение позволит нам позднее анализировать колониальные общества, сегрегационные режимы, этнические депортации и другие исторические случаи, не попадая в примитивную альтернативу:
либо полноценный фашизм, либо никакой связи с фашизмом вообще.
14.5. Фашизм как состояние общества
Еще сложнее случай, когда государственный режим формально не является фашистским, но сама социальная среда приобретает значительное число фашистогенных характеристик.
Представим общество, в котором становится нормальным:
объяснять поведение человека его национальностью;
предполагать коллективную виновность;
рассматривать культурное различие как угрозу;
отказывать некоторым группам в моральном равенстве;
романтизировать политическое насилие;
считать слабость позорной;
объявлять компромисс предательством;
испытывать потребность в «сильной руке»;
воспринимать общество как арену борьбы несовместимых коллективов.
Государственная система может при этом сохранять формальные демократические или авторитарно-гибридные институты.
Но политический материал, необходимый для дальнейшей фашизации, уже существует.
Поэтому мы должны различать:
фашистское государство
и
фашизированное общество.
Второе может предшествовать первому.
Может существовать без первого.
И может, наоборот, пережить падение первого.
14.6. Фашизм как социальная среда
Это позволяет сделать следующий шаг.
Фашизм следует исследовать не только как организацию, но и как экологию.
Политическое движение никогда не существует в вакууме.
Ему необходима социальная среда, содержащая:
страхи;
предрассудки;
мифы;
исторические травмы;
иерархии;
образы врагов;
культурные стереотипы;
язык допустимой агрессии.
Политическая организация соединяет эти элементы.
Но далеко не всегда создает их.
В этом смысле фашистская партия может быть не причиной, а конденсатором уже существующей микрофашизации.
Она берет рассеянное:
«я не люблю этих людей»,
и превращает его в политическое:
«эти люди являются проблемой государства».
Далее:
«государство должно решить эту проблему».
А затем:
«обычных правовых средств уже недостаточно».
Вот здесь начинается переход от бытового предрассудка к политической машине.
14.7. Пять аналитических уровней
Таким образом, далее мы будем строго различать:
фашизм-идеологию — систему представлений;
фашизм-движение — организованного политического субъекта;
фашизм-режим — институционализированную систему государственной власти;
фашистские практики — конкретные способы социального и политического действия;
фашизацию общества — распространение структурных предпосылок фашизма в массовом сознании и социальных отношениях.
Это не просто терминологическая аккуратность.
Она позволяет понять сложные случаи.
В одном обществе может существовать:
сильная фашистская идеология;
слабое движение;
нефашистский государственный режим;
высокий уровень бытовой фашизации.
В другом:
слабая массовая идеология;
жесткий авторитарный режим;
отдельные этнодискриминационные практики.
В третьем:
мощное ультранационалистическое движение;
слабое государство;
широкая массовая поддержка политического насилия.
Такие общества нельзя помещать в одну категорию одним словом.
14.8. Фашизм как многослойная система
Отсюда вытекает первая важная формула нашей общей морфологии:
Фашизм представляет собой многослойную социально-политическую систему, в которой идеологические, психологические, организационные, институциональные и поведенческие механизмы могут существовать с различной степенью выраженности и соединяться в процессе фашизации.
Именно поэтому бинарный вопрос:
«Фашизм здесь уже есть или его еще нет?»
часто оказывается недостаточным.
Необходимо спрашивать:
что именно уже фашизировано?
Сознание?
Политический язык?
Отдельные движения?
Государственная бюрократия?
Правоприменение?
Отношение к меньшинствам?
Информационная среда?
Сам принцип национальной идентичности?
После такого уточнения анализ становится намного точнее.
Глава 15. Фашизация как процесс
Если фашизм является многослойной системой, то его возникновение необходимо рассматривать не как мгновенное событие, а как процесс преобразования общества.
Именно этот процесс мы будем называть фашизацией.
Фашизация — не обязательный линейный путь к законченной диктатуре.
Она может:
ускоряться;
замедляться;
останавливаться;
откатываться назад;
локализоваться в отдельных институтах;
происходить асимметрично;
сочетаться с противоположными демократическими процессами.
Поэтому фашизация должна рассматриваться как динамическая переменная.
15.1. Почему фашизация важнее готового фашизма
Историческая наука часто получает преимущество ретроспективы.
Мы знаем, чем завершился определенный процесс.
Современник таким знанием не обладает.
Для него общество почти никогда не выглядит утром демократией, а вечером законченной фашистской системой.
Изменения могут быть постепенными.
Причем каждое в отдельности способно казаться относительно небольшим.
Несколько более агрессивная риторика.
Несколько более жесткое законодательство.
Новая группа, объявленная угрозой.
Небольшое сокращение пространства допустимой критики.
Чуть более широкое использование чрезвычайных полномочий.
Нормализация того, что несколько лет назад считалось недопустимым.
Именно поэтому опасность процесса может быть плохо заметна изнутри.
Каждый отдельный шаг объясняется конкретной необходимостью.
Но последовательность шагов меняет сам тип системы.
15.2. Фашизация как изменение нормы
Одним из важнейших механизмов является сдвиг границы нормального.
Представим высказывание, которое первоначально общество воспринимает как экстремальное.
Затем оно начинает звучать в маргинальных медиа.
Позднее — у популярных публичных фигур.
Затем — у отдельных политиков.
После — в массовых СМИ.
Наконец оно превращается в допустимую часть политической дискуссии.
Произошло принципиальное изменение.
Не обязательно изменилось число людей, разделяющих крайнюю позицию.
Изменилось местоположение самой границы допустимого.
То, что вчера требовало оправдания, сегодня не вызывает удивления.
Этот процесс можно назвать:
нормативной миграцией фашистского содержания от периферии к центру.
Он особенно опасен потому, что человек адаптируется к социальной норме.
Не только убеждения меняют норму.
Норма постепенно меняет убеждения.
15.3. Первая стадия: производство тревоги
Фашизация редко начинается с программы массового насилия.
Она начинается с убеждения:
существованию нашей группы что-то фундаментально угрожает.
Это может быть:
экономический кризис;
демографический страх;
военное поражение;
территориальная потеря;
быстрая культурная трансформация;
массовая миграция;
реальный терроризм;
мифологизированная угроза;
социальная нестабильность.
Не имеет значения, является ли первоначальная проблема реальной или вымышленной.
Чаще всего эффективная политическая мобилизация строится на реальном элементе, радикально переинтерпретированном.
Само наличие проблемы еще не делает реакцию фашистской.
Фашизация начинается тогда, когда сложное явление получает все более коллективизированное и персонализированное объяснение:
виновата группа.
15.4. Вторая стадия: производство врага
Коллективный враг выполняет несколько функций одновременно.
Он упрощает причинность.
Он объединяет внутренне неоднородное «мы».
Он позволяет перенаправить недовольство.
Он создает моральное оправдание жестких мер.
Он объясняет неудачи.
Он превращает политический проект в борьбу за выживание.
Именно поэтому враг чрезвычайно важен не только как объект ненависти.
Он является организационным элементом коллективной идентичности.
Можно сказать:
«мы — те, кто разделяет общую культуру».
Но значительно более мобилизующая формула:
«мы — те, кому угрожают они».
Второе «мы» обладает более четкой границей.
15.5. Третья стадия: коллективизация ответственности
Следующий переход особенно важен.
Человек перестает отвечать за собственные действия.
На него переносится характеристика его категории.
Отдельный преступник превращается в аргумент против этноса.
Отдельный террорист — против религии.
Отдельный коррупционер — против национальной группы.
Отдельный политический активист — против целой территории.
Происходит подмена:
индивидуальное действие ; коллективная сущность.
Это один из главных шагов фашизации.
Пока человек рассматривается как индивид, правовая система требует доказать его личную ответственность.
Когда он становится представителем враждебного коллектива, сама принадлежность начинает выглядеть достаточным основанием подозрения.
15.6. Четвертая стадия: моральное исключение
После коллективизации возникает еще более опасный переход.
Общие нравственные нормы начинают применяться асимметрично.
Для «своих»:
сострадание;
презумпция невиновности;
понимание обстоятельств;
право на ошибку.
Для «чужих»:
подозрение;
коллективная вина;
отсутствие индивидуализации;
снижение моральной чувствительности.
Это состояние можно назвать моральным исключением.
Чужой формально остается человеком.
Но его страдание субъективно имеет меньшую моральную массу.
Именно такой сдвиг делает последующее насилие психологически возможным.
15.7. Пятая стадия: чрезвычайность
Для перехода к системному политическому насилию необходим еще один элемент:
убеждение, что обычные нормы больше не работают.
«Страна на краю гибели».
«Враг уже внутри».
«Правовые процедуры слишком медленны».
«Суды защищают преступников».
«Свобода слова используется врагами».
«Политический плюрализм мешает спасению».
Возникает логика чрезвычайного положения.
Именно чрезвычайность позволяет сделать морально приемлемым то, что в обычной ситуации считалось бы недопустимым.
Фашизация поэтому тесно связана с политической конструкцией экзистенциальной срочности.
Необходимо действовать сейчас.
Времени на сомнения нет.
Критик становится препятствием.
15.8. Шестая стадия: насилие как норма
Насилие может первоначально восприниматься как вынужденная исключительная мера.
Затем оно становится регулярным.
Позднее — почетным.
Наконец — очищающим.
Это важнейшая трансформация.
Общество перестает говорить:
«К сожалению, нам пришлось применить силу».
И начинает говорить:
«Наконец-то с ними начали поступать как следует».
Именно здесь насилие становится морально положительным явлением.
Оно доказывает решительность.
Мужество.
Верность.
Чистоту.
Готовность защищать своих.
Когда происходит такая эстетическая и нравственная переоценка насилия, процесс фашизации достигает качественно новой стадии.
15.9. Седьмая стадия: институционализация
Последний переход происходит тогда, когда исключительная практика получает устойчивую организационную форму.
Предрассудок превращается в инструкцию.
Ненависть — в нормативный акт.
Подозрение — в административную категорию.
Политическое насилие — в службу.
Пропаганда — в школьную программу.
Исключение — в закон.
Именно здесь система становится способной воспроизводить себя независимо от индивидуальных убеждений каждого чиновника.
Чиновник может даже не испытывать ненависти.
Ему достаточно:
исполнить процедуру.
Это принципиальное свойство институционализированной фашизации.
Личная ненависть становится необязательной.
Система начинает производить результат автоматически.
15.10. Фашизация сверху и снизу
Фашизация может двигаться по меньшей мере в двух направлениях.
Сверху вниз:
элита ; законодательство ; государственная пропаганда ; институты ; массовая адаптация.
Снизу вверх:
бытовое раздражение ; массовая ксенофобия ; движения ; электоральное давление ; изменение элиты ; институционализация.
На практике оба процесса способны встречаться.
Власть использует уже существующую неприязнь.
Массовая неприязнь получает государственную легитимацию.
Государственная легитимация усиливает бытовую неприязнь.
Возникает петля:
низ ; верх ; низ.
Именно поэтому вопрос:
«Кто виноват — народ или власть?»
часто поставлен слишком примитивно.
Возможно взаимное производство фашизации обществом и государством.
15.11. Самоусиление фашизации
Наша модель здесь приобретает системный характер.
Фашизация создает условия для собственного ускорения.
Страх усиливает авторитарный запрос.
Авторитарный запрос увеличивает репрессию.
Репрессия производит сопротивление.
Сопротивление используется как доказательство угрозы.
Угроза оправдывает новую репрессию.
То же происходит в межэтническом конфликте:
шовинизм большинства
; защитная консолидация меньшинства
; радикализация части меньшинства
; подтверждение страхов большинства
; дальнейший шовинизм.
Это положительная обратная связь.
Именно она позволяет объяснить, почему умеренные первоначальные процессы иногда переходят в состояние лавинообразной радикализации.
15.12. Дефашизация также является процессом
Отсюда следует и обратный вывод.
Если фашизм не возникает мгновенно, то он и не исчезает мгновенно.
Смена правительства недостаточна.
Необходимо изменять:
категории массового сознания;
институты;
образовательную среду;
правоприменение;
историческую память;
экономические стимулы;
структуру межгрупповых контактов;
язык политической коммуникации.
Иначе государственный режим может измениться, а фашизированная социальная среда сохраниться.
Это чрезвычайно важно для будущей позитивной части книги.
Нооэтнизм должен быть не только альтернативной доктриной.
Он должен стать системой дефашизации социальной экологии.
Глава 16. Этническое и национальное сверхцелое
Теперь необходимо исследовать один из центральных компонентов фашистской морфологии — превращение определенного коллективного образования в сверхцелое, перед которым индивидуальная личность получает подчиненный статус.
Следует сразу сделать оговорку.
Не всякий национализм является фашизмом.
Не всякое сильное национальное чувство является фашистским.
Не всякое чувство принадлежности к этносу представляет опасность.
Человек способен одновременно любить:
семью;
народ;
город;
регион;
государство;
человечество,
не противопоставляя одно другому.
Проблема возникает не из факта коллективной идентичности.
Она возникает из структуры ее абсолютизации.
16.1. От принадлежности к подчинению
Существует принципиальная разница между утверждениями:
«Я принадлежу к народу».
и
«Я принадлежу народу».
Первое обозначает идентичность.
Второе потенциально обозначает собственность коллектива над личностью.
В первом случае народ является частью моего самоопределения.
Во втором человек становится функциональной частью народа.
Именно второй переход особенно характерен для фашистской политической антропологии.
Человек существует не просто вместе с коллективом.
Он существует для коллектива.
Его жизнь приобретает ценность постольку, поскольку:
продолжает народ;
служит государству;
защищает нацию;
воспроизводит культуру;
расширяет могущество общего целого.
Так субъектность постепенно перемещается.
Первоначально субъект:
человек.
Затем:
коллектив.
А индивидуум превращается в его элемент.
16.2. Что такое сверхцелое
Под коллективным сверхцелым мы будем понимать такое политически сакрализованное образование, которому приписывается:
собственная историческая воля;
собственное предназначение;
моральное превосходство над индивидуальными интересами;
право требовать жертвы;
право определять принадлежность;
право определять врага;
право устанавливать исключительные нормы в интересах собственного существования.
Таким сверхцелым может стать:
нация;
этнос;
раса;
государство;
религиозная общность;
империя;
цивилизация.
Именно поэтому термин этническое или национальное сверхцелое описывает наиболее распространенный, но не единственный вариант более общего механизма.
16.3. Коллектив не равен сумме людей
Фашистская логика делает чрезвычайно важный онтологический шаг.
Нация перестает быть:
множеством конкретных людей, объединенных определенными связями.
Она превращается в самостоятельную сущность.
Люди рождаются и умирают.
Нация вечна.
Люди имеют разные желания.
Нация имеет одну волю.
Люди могут спорить.
Нация имеет один настоящий интерес.
Но если существует единый настоящий национальный интерес, возникает неизбежный вопрос:
кто обладает правом его интерпретировать?
Вождь.
Партия.
Национальная элита.
Государственный аппарат.
Духовная власть.
Так метафизика коллективного целого постепенно превращается в технологию политического господства.
16.4. Монополия на выражение народа
Это один из наиболее опасных переходов.
Сначала утверждается:
народ существует как единое целое.
Затем:
у народа существует единая историческая воля.
Далее:
определенное движение лучше остальных понимает эту волю.
И наконец:
противники движения выступают не против конкретной партии, а против самого народа.
Так политический оппонент лишается возможности быть легитимным.
Если партия является голосом народа, то противник партии становится антинародным.
Если вождь воплощает историческую судьбу, критика вождя становится атакой на судьбу.
Отсюда вырастает фашистский антиплюрализм.
16.5. Национальный интерес и проблема внутреннего разнообразия
Реальное общество чрезвычайно неоднородно.
Внутри одного народа существуют:
бедные и богатые;
верующие и атеисты;
традиционалисты и модернисты;
региональные культуры;
политические противники;
различные классы;
различные семейные модели;
различные представления о будущем.
Фашистская конструкция должна решить эту проблему.
Она делает это путем трансценденции внутреннего различия.
Вместо:
«у нас есть разные интересы»,
появляется:
«у нас есть один высший национальный интерес».
Конфликт не разрешается.
Он объявляется вторичным по отношению к органическому единству.
Отсюда привлекательность фашизма в кризисе:
он обещает устранить сложность.
Не искать баланс интересов.
А объявить один интерес высшим.
16.6. Фиктивное и реальное единство
Но такое единство имеет двойственный характер.
Оно может действительно создавать мощную солидарность.
Люди способны идти на огромные жертвы ради коллективного проекта.
Однако цена этой интеграции состоит в том, что внутреннее различие зачастую не исчезает.
Оно вытесняется из легитимного политического пространства.
Если рабочий конфликтует с работодателем, это может быть объявлено нарушением национальной солидарности.
Если меньшинство требует культурных прав — сепаратизмом.
Если ученый критикует официальный исторический миф — атакой на национальную память.
Если журналист разоблачает преступление государства — помощью врагу.
Таким образом:
единство достигается не всегда путем разрешения конфликта, а часто путем запрета на его легитимное выражение.
16.7. Сверхцелое и жертва
Сакрализация коллектива неизбежно ставит вопрос о жертве.
Если нация выше личности, личность может быть принесена ей в жертву.
В этом нет логического противоречия.
Наоборот, это последовательное следствие исходной аксиомы.
Жизнь человека становится ресурсом исторического проекта.
Отсюда:
культ павших;
эстетизация смерти;
романтика войны;
почет самопожертвования;
презрение к индивидуальному страху;
моральное подозрение к стремлению «просто жить».
Именно здесь фашистская антропология противопоставляет героического человека «маленькому человеку» частного благополучия.
Человек должен доказать свою ценность готовностью исчезнуть ради большего целого.
16.8. Демография как политическая функция
Если этническое сверхцелое воспринимается как организм, демография перестает быть частной сферой.
Рождение ребенка превращается в:
службу нации;
увеличение численности;
демографическую борьбу;
обеспечение исторического будущего.
Брак может восприниматься как инструмент сохранения «чистоты».
Смешанный брак — как угроза.
Эмиграция — как потеря национального ресурса.
Иммиграция — как демографическое вторжение.
Отсюда легко вырастает политизация тела.
Женщина воспринимается как носительница национального воспроизводства.
Мужчина — как защитник и воин.
Ребенок — как будущий элемент коллективного могущества.
Так сверхцелое распространяет власть даже на интимные области человеческой жизни.
16.9. Государство и этнос: возможные конфликты абсолютов
Важно, что национальное сверхцелое не всегда тождественно государству.
В некоторых разновидностях:
государство должно служить этносу.
В других:
этнос формируется государством.
В третьих:
государство считается инструментом расы.
В четвертых:
империя важнее этнической однородности.
Это различие станет важнейшим параметром Паспортов.
Например, один фашистский фенотип может стремиться к:
этнически однородному национальному государству.
Другой — к:
многоэтнической империи, но с жесткой иерархией народов.
Оба способны быть исключающими, но структура исключения различна.
16.10. Почему это важно для России
Для многонациональной России вопрос коллективного сверхцелого принципиален.
Возможны как минимум две модели.
Первая:
Россия представляет собой общее политико-цивилизационное пространство множества народов.
Вторая:
Россия является прежде всего этническим государством русского народа, а остальные находятся внутри него на производном основании.
Разница между ними огромна.
Во втором случае возникает проблема:
если государство принадлежит этническим русским по преимущественному праву, то почему татарин, башкир, чеченец, якут, бурят или представитель другого коренного народа должен считать это государство в одинаковой мере своим?
И если принцип этнической первичности допустим для русских, почему логически тот же принцип недопустим для остальных?
Так появляется разрушительная симметрия:
«Россия для русских»
порождает потенциальный ответ:
«Татарстан для татар»;
«Башкортостан для башкир»;
«Якутия для якутов»;
и далее.
То есть этническая абсолютизация государства потенциально разрушает сам принцип общей государственности.
Именно поэтому великорусский шовинизм может выступать не средством укрепления России, а генератором встречных этнических абсолютов.
16.11. Антифашистская альтернатива не в уничтожении коллективов
Но здесь нельзя допустить противоположную ошибку.
Решением не является уничтожение этнической идентичности.
Человек не обязан переставать быть русским, армянином, татарином, евреем, башкиром, бурятом или кем-либо еще.
Проблема не в идентичности.
Проблема в ее абсолютизации и политическом монополизме.
Нооэтническая альтернатива позднее будет исходить из противоположного принципа:
человек может принадлежать нескольким коллективным общностям одновременно, причем ни одна из них не должна требовать уничтожения остальных уровней его идентичности.
Именно здесь возникает пространство совместимых идентичностей.
Но до этого необходимо рассмотреть второй фундаментальный элемент фашистской морфологии:
как из коллективного сверхцелого возникает граница «свои — чужие».
Глава 17. «Свои» и «чужие»: фундаментальная политическая дихотомия
Практически вся человеческая социальность строится на способности отличать близкое от далекого, знакомое от незнакомого, принадлежащее собственной группе от внешнего.
Следовательно, само различие между «своими» и «чужими» не является фашистским.
Семья знает своих.
Язык создает сообщество говорящих.
Государство различает граждан и неграждан.
Культурная традиция имеет собственных носителей.
Проблема начинается тогда, когда нейтральное различие превращается в нормативную политическую дихотомию:
свои имеют большую человеческую и политическую ценность;
чужие обладают меньшим правом на безопасность, достоинство, пространство или будущее.
Именно этот переход является одним из центральных механизмов фашизации.
17.1. Различие без вражды
Необходимо сразу провести принципиальную границу.
Можно сказать:
«Этот человек говорит на другом языке».
Это описание.
Можно сказать:
«Он принадлежит к другой культуре».
Это идентификация.
Можно сказать:
«Мы существенно различаемся».
Это констатация социальной дистанции.
Ни одно из этих утверждений не содержит фашизма.
Проблема начинается при следующем переходе:
«Поскольку он другой, он менее свой».
А затем:
«Поскольку он менее свой, его интересы менее значимы».
И далее:
«Поскольку его интересы менее значимы, ему можно предоставить меньше прав».
И наконец:
«Поскольку его группа опасна, ограничение ее прав является защитой нашего общества».
Так культурное различие постепенно преобразуется в политическую иерархию.
17.2. Чужой как когнитивное упрощение
Человек чрезвычайно сложен.
У него есть:
характер;
профессия;
образование;
моральные качества;
политические взгляды;
семья;
личная история.
Но коллективная категоризация позволяет все это резко упростить.
Вместо тысячи характеристик:
«он таджик»;
«он русский»;
«он еврей»;
«он мусульманин»;
«он мигрант».
Такая категоризация сама по себе естественна для человеческого мышления.
Опасность появляется тогда, когда категория начинает замещать личность.
Человек оказывается не индивидуумом, который также имеет определенное происхождение.
Он становится воплощением происхождения.
Именно здесь начинается деперсонализация.
17.3. От стереотипа к сущности
Следующая ступень — эссенциализация.
Группе приписывается внутренняя неизменная сущность.
Не:
«в данной среде существует определенная проблема».
А:
«они такие».
Это фундаментальная политическая операция.
Потому что социальную проблему можно исправить.
Сущность — нельзя.
Если преступность объясняется:
бедностью;
социальной дезорганизацией;
правовым вакуумом;
коррупцией;
образовательной изоляцией,
то возможна политика реформы.
Если она объясняется тем, что:
«этот народ по природе такой»,
то логичным решением становится не реформа условий, а удаление носителя сущности.
Так эссенциализация радикально сужает пространство рациональной политики.
17.4. Внутренний чужой опаснее внешнего
Внешний враг находится за границей.
С ним можно воевать.
Внутренний чужой находится рядом.
Он:
учится в той же школе;
живет в том же городе;
работает в той же организации;
может обладать тем же паспортом;
говорить на том же языке.
Поэтому внутреннего чужого необходимо постоянно распознавать.
Так появляется одержимость признаками.
Фамилия.
Акцент.
Религия.
Происхождение.
Внешность.
Место рождения.
Родители.
История семьи.
Чем менее заметна граница, тем сильнее может становиться потребность ее институционально фиксировать.
Отсюда расовые законы.
Этнические реестры.
Сегрегация.
Документы происхождения.
Запреты браков.
То есть фашистская система не просто обнаруживает группу.
Она производит административную видимость группы.
17.5. Конструкция внутреннего врага
Но «чужой» и «враг» — еще не одно и то же.
Фашизация требует дополнительного перехода.
Чужому необходимо приписать намерение.
Он уже не просто отличается.
Он хочет:
захватить;
разложить;
заменить;
обмануть;
предать;
уничтожить;
подчинить.
Так культурная дистанция превращается в теорию угрозы.
Особенно эффективен образ скрытого врага.
Открытого противника видно.
Скрытый может быть везде.
Именно поэтому конспирологическое мышление так легко соединяется с фашистской морфологией.
Оно превращает любое отсутствие доказательств в дополнительное доказательство скрытности врага.
17.6. Враг как универсальное объяснение
После того как образ врага создан, он начинает объяснять практически все.
Экономические проблемы?
Виноват враг.
Военные неудачи?
Предательство.
Культурные изменения?
Разложение.
Демографический страх?
Замещение.
Политический протест?
Чужая агентура.
Неэффективность власти?
Саботаж.
Так сложная реальность получает единого причинного агента.
Враг становится своеобразной теорией всего.
И чем больше он объясняет, тем труднее опровергнуть саму конструкцию.
17.7. Коллективная подозрительность
Следующий шаг:
если отдельные члены группы являются врагами, вся группа становится потенциально подозрительной.
Возникает особый принцип:
принадлежность сама по себе повышает презумпцию угрозы.
Это фундаментально противоположно индивидуальному праву.
Правовая система спрашивает:
что сделал конкретный человек?
Фашизирующаяся система все чаще спрашивает:
к кому он принадлежит?
Так происходит переход от поведенческой к категориальной ответственности.
Именно этот переход может быть одним из наиболее точных ранних диагностических индикаторов фашизации.
17.8. «Свои» тоже перестают быть свободными
На первый взгляд система «свои — чужие» выгодна своим.
Но это иллюзия.
Потому что после определения внешнего чужого возникает вопрос:
кто является достаточно своим?
Начинается внутреннее ранжирование.
Патриот.
Недостаточно патриотичный.
Сомневающийся.
Космополит.
Предатель.
Агент врага.
То есть граница движется внутрь самой доминирующей группы.
Фашизм постепенно уничтожает не только чужого.
Он уничтожает право своего быть индивидуальным.
Свои должны доказать свою принадлежность.
Так первоначальная привилегия принадлежности превращается в обязанность лояльности.
17.9. Производство чужого внутри «своих»
Это особенно важно.
Фашистской системе трудно долго существовать без врага.
Если внешний враг исчезает или становится недостаточным, система может начать искать новых.
Внутри собственной группы появляются:
«неправильные» представители нации;
«вырожденцы»;
«культурно чуждые»;
«предатели»;
«уклонисты»;
«мягкотелые»;
«пораженцы».
Именно поэтому граница «свой — чужой» не является стабильной.
Она способна непрерывно сдвигаться.
Фашистское очищение потенциально имеет рекурсивный характер.
После очищения от первого чужого возникает возможность обнаружить второго.
Потом третьего.
Так механизм способен радикализироваться даже без изменения первоначальной идеологии.
17.10. Симметризация ненависти
В многоэтническом обществе этот процесс приобретает особенно опасный характер.
Если группа А долго слышит от группы Б:
«вы здесь чужие»,
часть А может постепенно ответить:
«тогда и вы для нас чужие».
Именно здесь асимметричная первоначальная неприязнь способна перейти во взаимную этническую дихотомию.
После этого каждая сторона использует другую как доказательство собственной правоты.
А говорит:
«Видите, они нас ненавидят».
Б отвечает:
«Мы ненавидим их потому, что они ненавидят нас».
Возникает причинная петля, в которой первоначальный источник конфликта постепенно перестает иметь значение.
Система уже способна воспроизводить себя сама.
17.11. Ребенок и производство чужого
Наиболее фундаментальный уровень здесь — социализация.
Ребенок не рождается со знанием о том, какие группы должны быть «своими» или «чужими» политически.
Он осваивает это различение.
Через:
семейный язык;
школьную среду;
шутки;
клички;
медиа;
исторические рассказы;
поведение взрослых;
избирательное сочувствие.
Особенно сильным оказывается опыт, когда ребенок сам становится объектом чуждирования.
Сначала он узнает:
«они считают меня другим».
Затем:
«мое происхождение имеет для них значение».
Потом:
«возможно, я действительно прежде всего представитель своей группы».
Так дискриминирующая среда сама способна усиливать ту этническую идентичность, которой затем начинает бояться.
Это один из парадоксов шовинизма:
он производит собственный объект страха.
17.12. От «свои — чужие» к государственному распаду
Для многонациональной государственности это имеет прямое системное значение.
Государство существует устойчиво тогда, когда разные группы способны одновременно говорить:
«мы различаемся, но государство принадлежит нам всем».
Фашизирующая логика заменяет это утверждение другим:
«государство принадлежит прежде всего нашим».
После этого вопрос государственной лояльности неизбежно этнизируется.
Если человек постоянно получает сигнал:
«ты не полностью свой»,
неудивительно, если со временем он начинает искать пространство, где ему обещают:
«здесь ты будешь полностью своим».
Именно так внутренний шовинизм способен создавать социальный рынок для:
сепаратизма;
панэтнических проектов;
внешнего покровительства;
радикального религиозного объединения;
альтернативной цивилизационной идентичности.
То есть бытовое слово «чужой» способно в историческом масштабе трансформироваться в геополитический фактор.
17.13. Фашизм как система производства чужих
Мы можем теперь сделать еще один шаг в определении.
Фашизм не просто находит врагов.
Он обладает механизмом производства политического чужого.
Этот механизм состоит из последовательных операций:
различить
; категоризировать
; эссенциализировать
; иерархизировать
; приписать угрозу
; коллективизировать ответственность
; морально исключить
; ограничить права
; легитимировать насилие.
Именно такая последовательность, а не само наличие культурного различия, представляет для нас морфологический интерес.
17.14. Первый результат общей морфологии
После первых четырех глав Части II уже начинает проявляться структура, более глубокая, чем отдельные классические определения.
Фашизм существует на нескольких уровнях.
Он развивается процессуально.
Он сакрализует определенное коллективное сверхцелое.
И он выстраивает политическую границу между принадлежащими этому целому и теми, кто определяется как внешний, неполноценный, опасный или враждебный.
Получается первоначальная четырехэлементная конструкция:
**сверхцелое
подчинение личности
производство чужого
динамическая радикализация.**
Но эта конструкция пока недостаточна.
Необходимо объяснить, каким образом простое различение «свой — чужой» превращается в иерархию человеческой ценности, затем — в образ внутреннего врага, а после — в дегуманизацию и право на насилие.
Поэтому следующие главы должны исследовать уже наиболее опасную часть морфогенеза фашизма:
иерархизацию групп, внутреннего и внешнего врага, этнорасовую доктрину, дегуманизацию и моральное исключение.
Именно там граница между «мы различаемся» и «мы имеем право господствовать над ними» окончательно превращается из культурного различия в политическую патологию.
*******
Глава 18. Коллективизация личности
В предыдущей главе мы подошли к одному из фундаментальных механизмов фашистской морфологии: превращению человека из автономного субъекта в носителя некоторой коллективной сущности.
Теперь этот механизм необходимо рассмотреть отдельно.
Под коллективизацией личности далее будет пониматься не сам факт принадлежности человека к коллективу и не коллективизм как философская или социальная позиция.
Человек неизбежно принадлежит множеству общностей.
Он является членом:
семьи;
профессиональной группы;
языкового сообщества;
религиозной или нерелигиозной культуры;
этноса;
государства;
человечества.
Все это нормально.
Проблема начинается тогда, когда коллективная принадлежность перестает быть одним из свойств личности и превращается в ее политически определяющую сущность.
Человек уже не является Иваном, Давидом, Ахмедом или Рустамом, обладающим определенными взглядами, поступками, достоинствами и недостатками.
Он становится прежде всего:
русским;
евреем;
немцем;
армянином;
татарином;
мусульманином;
мигрантом;
представителем «титульного народа»;
членом «чужой» группы.
Именно этот переход является одним из важнейших морфологических элементов фашизации.
18.1. Личность как пересечение множеств
Реальная человеческая личность принципиально многомерна.
Один и тот же человек может одновременно быть:
русским по языку;
армянином по происхождению;
гражданином России;
атеистом;
врачом;
либералом;
патриотом своего города;
любителем японской культуры;
членом международного научного сообщества;
отцом;
сыном;
другом.
Ни одна из этих характеристик по отдельности не исчерпывает его.
Именно способность сочетать множество идентичностей является одной из важнейших особенностей сложного общества.
Фашизирующая логика производит противоположную операцию.
Она стремится найти главную идентичность, которая должна объяснять человека целиком.
В классическом расовом варианте такой идентичностью становится происхождение.
В этнонациональном — этничность.
В религиозно-национальном — конфессионально-этническая принадлежность.
В некоторых политизированных системах — принадлежность к «правильной» либо «враждебной» исторической общности.
Многообразная личность сплющивается до одного измерения.
Это можно назвать идентификационной редукцией.
18.2. От характеристики к сущности
Но одной редукции недостаточно.
Следующий шаг — эссенциализация.
Предполагается, что принадлежность человека к группе сообщает о нем нечто фундаментальное и устойчивое.
Не:
он родился в такой-то этнической среде.
А:
он является носителем определенной национальной сущности.
После этого группа начинает выступать как объяснение индивидуального поведения.
Если конкретный человек совершает преступление, его поступок может интерпретироваться как подтверждение свойства этноса.
Если другой человек ведет себя достойно, это рассматривается как исключение.
Так возникает чрезвычайно устойчивая когнитивная конструкция:
индивид объясняется группой, а группа подтверждается поведением выбранных индивидов.
Система становится почти самодоказательной.
18.3. Перенос свойств группы на человека
Коллективизация личности работает в двух направлениях.
Первое:
свойства, приписываемые группе, переносятся на индивида.
Если группа считается:
опасной;
трусливой;
агрессивной;
жадной;
нелояльной;
примитивной;
заговорщической,
конкретный человек оказывается потенциальным носителем этих качеств еще до того, как что-либо сделал.
Второе направление:
действия отдельного человека переносятся обратно на группу.
Один преступник становится аргументом против народа.
Один террорист — против религии.
Один сепаратист — против национальной республики.
Один радикал — доказательством нелояльности миллионов людей.
Так образуется замкнутая петля:
группа определяет индивида ; индивид подтверждает образ группы ; образ группы еще сильнее определяет следующего индивида.
Именно этот механизм делает коллективный стереотип чрезвычайно устойчивым.
18.4. Коллективизация ответственности
Наиболее опасная форма возникает тогда, когда коллективизация личности превращается в коллективизацию ответственности.
Индивидуальное право строится на принципиально иной логике.
Правовая система спрашивает:
что совершил конкретный человек?
Она должна установить:
действие;
намерение;
доказательства;
степень ответственности.
Фашизирующая логика постепенно меняет вопрос:
к какой категории относится этот человек?
После этого принадлежность становится суррогатом доказательства.
Нюрнбергское расовое законодательство демонстрирует исторически предельный вариант этой трансформации. Закон о гражданстве Рейха 1935 года связывал полноценный политический статус с «немецкой или родственной кровью», а последующие постановления юридически определяли принадлежность к еврейской категории через происхождение и родственные связи. Тем самым право начинало регулировать человека через сконструированную государством категорию происхождения, а не только через его индивидуальные действия.
Это чрезвычайно важный момент.
Человек мог:
говорить по-немецки;
быть патриотом Германии;
служить в германской армии в предыдущую войну;
быть культурно полностью интегрированным.
Но расовая классификация постепенно становилась важнее конкретной биографии.
Коллективная принадлежность вытесняла индивидуальность.
18.5. От коллективной ответственности к коллективной вине
Ответственность все еще предполагает некоторое действие.
Вина в фашизирующей системе способна стать онтологической.
Человек оказывается виноват не потому, что что-либо сделал.
Он виноват потому, что есть.
Так происходит переход:
«некоторые представители группы совершили опасные действия»
к
«группа является опасной»
и далее к
«само присутствие ее представителей является проблемой».
Именно последняя стадия открывает дорогу политике удаления.
Если проблема заключается в поступке — следует наказать виновного.
Если проблема заключается в идеологии — можно спорить с идеологией.
Если проблема заключается в социальной ситуации — ее можно реформировать.
Но если проблема заключается в самом существовании категории людей, спектр решений радикально меняется:
сегрегация;
вытеснение;
депортация;
лишение гражданства;
запрет размножения;
в пределе — физическое уничтожение.
Таким образом, один из наиболее опасных морфологических переходов можно выразить формулой:
от преступления человека — к преступности категории;
от преступности категории — к недопустимости ее существования.
18.6. Биография перестает иметь значение
Именно здесь становится особенно ясно, почему коллективизация личности является своеобразным предварительным расчеловечиванием.
Еще не обязательно объявлять человека недочеловеком.
Достаточно перестать видеть в нем уникальную биографию.
Реальный человек всегда неудобен для ненависти.
У него есть лицо.
Родители.
Дети.
Профессия.
Друзья.
Привычки.
Конкретные достоинства.
Конкретные недостатки.
Абстрактную группу ненавидеть значительно легче.
Поэтому пропаганда должна совершить интеллектуальное упрощение:
не «этот человек»,
а
«они».
Одно короткое местоимение способно скрыть миллионы различных судеб.
18.7. Коллективизация как предшественник деперсонализации
Нацистский проект Volksgemeinschaft является особенно наглядным примером одновременного включения и исключения. Пропаганда обещала преодолеть классовые, региональные и часть конфессиональных различий среди тех, кого режим определял как принадлежащих расовому национальному сообществу, одновременно исключая евреев, ромов, чернокожих и другие категории.
Получается принципиально важная конструкция:
коллективизация своих и коллективизация чужих происходят одновременно.
Свои также утрачивают часть индивидуальности.
От них требуется соответствовать коллективному образцу.
Но эта потеря компенсируется привилегией принадлежности.
Чужой также перестает быть индивидуумом — однако без компенсации.
Он получает только категориальное подозрение.
Это позволяет сформулировать своеобразную асимметрию:
свой коллективизируется для включения;
чужой коллективизируется для исключения.
18.8. Коллективизация своих
Это обстоятельство особенно важно, потому что критика фашизма иногда концентрируется исключительно на его отношении к жертвам.
Но фашизм изменяет и самого представителя доминирующей группы.
От него требуется быть:
правильным русским;
правильным немцем;
правильным итальянцем;
правильным турком;
правильным представителем любой другой сакрализуемой общности.
Возникает нормативная модель.
Отклонение от нее вызывает подозрение.
Ты можешь принадлежать к «правильной» национальности, но:
недостаточно патриотичен;
слишком космополитичен;
дружишь «не с теми»;
сомневаешься в национальном мифе;
не хочешь участвовать в мобилизации;
считаешь врага человеком.
Тогда происходит удивительная вещь.
Граница «свои — чужие» начинает проходить внутри своих.
Таким образом, коллективизация личности постепенно уничтожает свободу именно того человека, которого первоначально обещала возвысить.
18.9. Индивидуальность как потенциальное предательство
Фашистская система испытывает структурное недоверие к слишком сложной идентичности.
Человек, который говорит:
«Я принадлежу своему народу, но считаю представителей других народов равными»,
создает проблему.
Еще более проблематичен человек, который утверждает:
«В конкретном конфликте представитель моей группы неправ, а представитель чужой прав».
Такой человек нарушает принцип коллективной солидарности.
Он возвращает индивидуальную моральную оценку туда, где система требует групповой.
Поэтому фашизация неизбежно производит подозрение к моральному индивидуализму.
От человека ожидается не:
«оценивай конкретный поступок»,
а:
«помни, кто свои».
18.10. Коллективизм еще не является фашизмом
Здесь необходимо сделать важнейшее ограничение.
Не всякий коллективизм фашистский.
Общество невозможно без коллективной деятельности.
Человек способен добровольно ограничить свои интересы ради:
семьи;
города;
государства;
обороны страны;
общественного блага.
Пожарный рискует жизнью ради других.
Солдат защищает общество.
Налогоплательщик финансирует общие институты.
Ничего специфически фашистского здесь нет.
Патология возникает тогда, когда коллективное целое приобретает моральное право отменять индивидуальное человеческое достоинство по признаку принадлежности.
Именно поэтому нужно различать:
солидарность
и
коллективистскую абсолютизацию.
Солидарность говорит:
«Мы помогаем друг другу».
Фашистское сверхцелое способно сказать:
«Ты существуешь ради нас, а они обладают правами лишь постольку, поскольку мы им это позволяем».
18.11. Коллективизация личности как универсальный механизм — но не достаточный критерий
Коллективизация встречается и в нефашистских системах.
Классовая репрессия может коллективизировать личность.
Религиозный фанатизм может делать то же самое.
Клановое общество.
Кастовая система.
Расовая сегрегация.
Следовательно:
коллективизация личности необходима для многих форм группового угнетения, но сама по себе еще не является достаточным критерием фашизма.
Фашистской она становится внутри более широкой морфологии:
коллективное сверхцелое
; категориальная редукция личности
; иерархия групп
; враг
; моральное исключение
; легитимация насилия.
Следующая ступень этой цепи — иерархия человеческих групп.
Глава 19. Иерархия человеческих групп
Коллективизация личности превращает человека в представителя категории.
Но категории еще могут быть равноправными.
Можно считать:
«мы разные, но равные».
Фашистская морфология требует следующей операции:
различия должны приобрести вертикальное измерение.
Одни группы начинают рассматриваться как более:
ценные;
цивилизованные;
чистые;
сильные;
исторически зрелые;
достойные;
имеющие большее право на власть, пространство и будущее.
Другие — как менее ценные либо прямо вредные.
Так возникает антропологическая иерархия.
19.1. Различие и иерархия — не одно и то же
Это различие принципиально.
Французская культура отличается от японской.
Русский язык отличается от татарского.
Ислам отличается от христианства.
Различие не предполагает ответа на вопрос:
что выше?
Иерархическая политика добавляет именно этот вопрос.
Но даже культурная оценка сама по себе еще не обязательно становится фашистской.
Человек может субъективно считать собственную литературную традицию лучшей.
Проблема начинается тогда, когда оценка превращается в политическое право.
Например:
«поскольку наша культура выше, мы имеем большее право определять устройство государства».
Или:
«поскольку они культурно отсталые, их политическое равенство должно быть ограничено».
Таким образом, фашистской становится не эстетическая гордость, а перевод предполагаемого превосходства в асимметрию человеческих прав и политической субъектности.
19.2. Четыре уровня иерархизации
Морфологически можно различить несколько последовательных уровней.
На первом присутствует самопредпочтение:
«наше мне ближе».
Это нормально.
На втором возникает оценочное превосходство:
«наше лучше».
Это уже может порождать шовинизм, но еще не обязательно политическую дискриминацию.
На третьем появляется моральная иерархия:
«мы более достойны».
А на четвертом:
«поскольку мы более достойны, нам положено больше прав, власти, земли или безопасности».
Именно последний переход переводит культурный нарциссизм в политическую систему господства.
19.3. Антропологическая и политическая иерархия
Следует различать два взаимосвязанных типа.
Антропологическая иерархия отвечает на вопрос:
кто является человеком более высокого качества?
Политическая иерархия:
кому принадлежит больше прав?
Фашистская система стремится связать их.
Если группа определяется как:
более зрелая;
расово полноценная;
цивилизованная;
исторически государственная;
воинственная;
творческая,
из этого выводится ее особое политическое право.
Нацистская система довела такую связь до радикального юридического выражения: полноценное гражданство было привязано к происхождению, а расовые категории стали основанием различного правового статуса.
То есть антропологическая иерархия перестала быть только предрассудком.
Она стала правом.
19.4. Государство как машина материализации иерархии
Пока человек просто считает другую группу ниже, существует предубеждение.
Когда государство начинает действовать исходя из этого убеждения, возникает структурное неравенство.
Иерархия материализуется через:
гражданство;
собственность;
образование;
профессии;
брак;
место проживания;
политическое участие.
Нацистское законодательство 1933–1938 годов последовательно исключало евреев из государственной службы, отдельных профессий, образования, экономической и общественной деятельности, а Нюрнбергские законы юридически закрепили расовую границу гражданства и брака.
Именно здесь полезно различать:
предубеждение
и
институциональную иерархию.
Первое находится прежде всего в сознании.
Вторая начинает определять жизненные шансы независимо от сознания конкретного чиновника.
19.5. Иерархия ценности жизни
Но наиболее опасный переход происходит тогда, когда различным группам начинает фактически приписываться различная ценность жизни.
Это не обязательно формулируется открыто.
Оно проявляется в асимметрии моральной реакции.
Гибель «своего» становится трагедией.
Гибель «чужого» — статистикой.
Страдания своих требуют объяснения и возмездия.
Страдания чужих требуют оправдания.
Преступление своего объясняется индивидуально:
«он плохой человек».
Преступление чужого коллективизируется:
«они такие».
А преступление против чужого, наоборот, индивидуализируется или минимизируется:
«произошел эксцесс».
Это можно назвать асимметрией морального веса.
Она является одним из самых важных ранних признаков глубокой групповой иерархизации.
19.6. Иерархия и эмпатия
Человеческая эмпатия естественным образом неодинакова.
Человек сильнее переживает за близкого родственника, чем за незнакомца.
Это нормально.
Фашизация делает другое:
она превращает естественную психологическую близость в идеологически нормативное отсутствие сочувствия.
Не:
«мне психологически ближе мой сосед».
А:
«их страдания не имеют такого же значения».
И еще дальше:
«они сами заслужили происходящее».
Именно этот последний шаг чрезвычайно опасен.
Потому что он превращает эмпатический дефицит в моральное оправдание насилия.
19.7. Цивилизационная иерархия
Расовая теория является только одной формой.
Современная фашистская или квазифашистская иерархия вполне может отказаться от биологии.
Например:
«мы не считаем их биологически хуже; просто их культура несовместима с цивилизацией».
На первый взгляд это огромный прогресс.
Иногда действительно так.
Культуры можно критиковать.
Политические и религиозные идеи не обладают человеческими правами.
Но граница снова проходит там, где критика идеи превращается в априорный статус носителя идеи.
Если конкретный человек независимо от собственного поведения считается:
неинтегрируемым;
подозрительным;
цивилизационно чуждым;
менее достойным гражданства
только из-за происхождения, то биологическая терминология может исчезнуть, а функция расовой иерархии сохраниться.
Это важнейший принцип нашей морфологии:
функция способна пережить смену языка.
19.8. Иерархия народов и империя
Особенно важна иерархия в имперских системах.
Империя не обязательно стремится уничтожить все различия.
Напротив, она способна их сохранять.
Но организовать вертикально:
господствующий народ;
привилегированные посреднические группы;
подчиненные народы;
колониальные субъекты;
группы, находящиеся почти за пределами общего правового порядка.
Именно поэтому культурное разнообразие само по себе не свидетельствует ни о равноправии, ни об отсутствии фашистогенного комплекса.
Можно сохранять:
языки;
костюмы;
фольклор;
религиозные ритуалы,
одновременно лишая людей реального политического равенства.
То есть:
культурная видимость разнообразия не равна политической симметрии.
19.9. Иерархия и демографическая политика
Когда группа считается более ценной, возникает следующий логический вывод:
желательно, чтобы ее становилось больше.
А низшей:
меньше.
Так антропологическая иерархия преобразуется в демографическую.
В наиболее радикальном варианте возникают:
стимулирование рождаемости одних;
ограничение воспроизводства других;
запрет смешанных браков;
политика «расовой гигиены».
USHMM показывает, насколько глубоко нацистская расовая евгеника после 1933 года проникла в государственные, культурные и образовательные институты Германии.
Здесь важна общая закономерность.
Если государство сначала признало группы неравными по человеческому качеству, следующий вопрос о том, какие группы желательно воспроизводить, становится почти неизбежным.
19.10. Иерархия как переход от шовинизма к фашистской морфологии
Теперь можно уточнить отношение шовинизма к фашизму.
Шовинизм утверждает превосходство собственной группы.
Фашистская система идет дальше.
Она организует политические последствия этого превосходства.
То есть:
«мы лучше»
становится
«мы имеем больше прав»,
затем
«они должны быть ограничены»,
а затем
«их сопротивление этим ограничениям доказывает их враждебность».
На этом этапе из иерархии рождается внутренний враг.
Глава 20. Внутренний враг
Каждое сложное общество сталкивается с реальными внутренними угрозами.
Существуют:
шпионаж;
терроризм;
вооруженные мятежи;
организованная преступность;
государственная измена;
политическое насилие.
Само понятие внутреннего врага поэтому нельзя считать специфически фашистским.
Государство имеет право защищаться от лиц, которые действительно совершают преступления против его граждан и конституционного порядка.
Фашистская морфология начинается совсем в другом месте.
Она превращает враждебное действие в враждебную категорию людей.
20.1. От преступника к врагу
Правовое государство говорит:
человек совершил преступление.
Фашизирующаяся система склонна говорить:
человек проявил свою враждебную сущность.
Разница фундаментальна.
В первом случае доказательство относится к поступку.
Во втором поступок рассматривается как проявление группы.
Например:
террорист оказывается не террористом конкретной организации, а доказательством угрозы со стороны этноса или религии.
Сепаратист становится доказательством нелояльности населения региона.
Политический диссидент — доказательством существования «антинационального слоя».
Так реальная безопасность постепенно становится инструментом онтологической классификации населения.
20.2. Почему внутренний враг особенно полезен политически
Внешний враг способен объединять общество.
Но он находится далеко.
Внутренний враг имеет гораздо большую мобилизационную ценность.
Он позволяет объяснять проблемы, возникающие внутри системы, не анализируя ее собственные дефекты.
Если экономика работает плохо:
саботаж.
Если военная операция неудачна:
предательство.
Если люди недовольны:
чужая пропаганда.
Если регион требует большей автономии:
сепаратистский заговор.
Если интеллектуалы критикуют власть:
национальная нелояльность.
Внутренний враг становится универсальным механизмом экстернализации ответственности.
Система не ошибается.
Ей мешают.
20.3. Враг должен быть одновременно слабым и всемогущим
Здесь возникает характерный логический парадокс.
Пропаганда часто изображает враждебную группу одновременно:
ничтожной;
дегенеративной;
трусливой;
морально низкой
и при этом:
всемогущей;
организованной;
контролирующей финансы;
медиа;
политику;
культуру;
международные связи.
Логически эти характеристики плохо сочетаются.
Политически — прекрасно.
Слабость врага позволяет его презирать.
Всемогущество — его бояться.
Презрение санкционирует господство.
Страх санкционирует чрезвычайные меры.
Именно сочетание презрения и страха дает исключительно мощную мобилизационную смесь.
20.4. Конспирологическая структура
Внутренний враг особенно эффективно существует внутри конспирологической картины мира.
Его невозможно полностью увидеть.
Если доказательства обнаружены — заговор подтвержден.
Если доказательств нет — это показывает, насколько искусно он скрывается.
Так теория становится практически нефальсифицируемой.
Исторически нацистская пропаганда активно использовала подобную модель применительно к евреям, представляя их одновременно внутренней расовой угрозой и организаторами глобальных политических сил, якобы действующих против Германии. USHMM показывает, как антисемитская конспирология превращала евреев в универсального врага, связанного одновременно с различными и даже противоположными политическими явлениями.
Конспирологический враг обладает удивительной полезностью:
он может объяснить взаимоисключающие события.
20.5. Производство государственного врага
Существует принципиальная разница между распространенным общественным предрассудком и государственной конструкцией врага.
USHMM подчеркивает, что антисемитские представления существовали до нацистского режима, однако после прихода нацистов к власти ненавистнический образ получил поддержку государства и был распространен через контролируемые культурные и пропагандистские институты.
Это важнейший морфологический переход.
Государство способно взять существующую социальную фобию и придать ей:
официальный язык;
институциональную авторитетность;
правовую форму;
образовательное воспроизводство.
Предрассудок перестает быть только частным мнением.
Он становится знанием, санкционированным государством.
20.6. Закон превращает подозрение в реальность
После этого категория врага начинает материализовываться.
Сначала говорится:
«они нелояльны».
Затем государство ограничивает их права.
Из-за ограничения прав группа оказывается социально изолированной.
Изоляция усиливает внутригрупповую солидарность.
Эта солидарность затем интерпретируется как доказательство:
«они действительно держатся отдельно».
То есть государственная дискриминация способна создавать некоторые признаки, которыми потом оправдывает саму дискриминацию.
Это самоподтверждающийся механизм.
Он чрезвычайно важен и для анализа современных этнических конфликтов.
20.7. Внутренний враг и «пятая колонна»
Одной из наиболее эффективных конструкций становится соединение внутреннего и внешнего врага.
Внутренняя группа объявляется агентом внешней силы.
Так появляется:
«пятая колонна».
Теперь принадлежность человека к внутреннему меньшинству может одновременно интерпретироваться как потенциальная внешнеполитическая нелояльность.
При этом реальные случаи шпионажа или внешнего финансирования способны придавать конструкции чрезвычайную убедительность.
Именно поэтому методологически необходимо жестко различать:
конкретно доказанную связь конкретного лица или организации с внешним субъектом
и
коллективную презумпцию нелояльности группы.
Первое — вопрос безопасности.
Второе — потенциальный механизм фашизации.
20.8. Враг как средство унификации своих
Внутренний враг выполняет еще одну функцию:
он уменьшает внутреннюю сложность собственной группы.
Если существует общая угроза, классовые, региональные и политические конфликты можно объявить второстепенными.
Здесь вновь проявляется логика Volksgemeinschaft: нацистская пропаганда обещала преодолеть различия внутри «арийского» национального сообщества и одновременно определяла исключенные категории как угрозу ему.
Можно сказать:
враг является отрицательным клеем сверхцелого.
Часть единства создается не тем, что люди действительно имеют одинаковые интересы, а тем, что им предлагают общего противника.
Это один из наиболее мощных способов искусственной социальной интеграции.
20.9. Внутренний враг как способ подавления политического плюрализма
На следующей стадии понятие врага начинает распространяться за пределы первоначальной этнической или расовой группы.
Сначала враг определяется происхождением.
Но вскоре появляется вопрос:
кто помогает врагу?
Далее:
кто недостаточно активно ему противостоит?
Потом:
кто сомневается в необходимости борьбы?
И наконец:
кто критикует тех, кто ведет борьбу?
Так категория начинает рекурсивно расширяться.
Противник политики превращается в союзника врага.
Критика становится содействием.
Нейтралитет — подозрительной пассивностью.
Сочувствие жертве — предательством.
Именно поэтому производство врага постепенно разрушает саму возможность легитимной оппозиции.
20.10. Рекурсивное очищение
Можно описать этот механизм математически почти как рекурсию.
После исключения категории А система обнаруживает:
кто защищал А?
Возникает категория Б.
После устранения Б:
кто сомневался в устранении Б?
Возникает В.
Поэтому «очищение» обладает внутренней тенденцией к расширению.
Его конечная точка не определена заранее.
Чем более чистым становится коллективное целое, тем меньше различие требуется, чтобы следующий человек оказался недостаточно чистым.
Так система постепенно обращает собственную агрессию внутрь доминирующей группы.
20.11. Карл Шмитт и политическое различение друга и врага
Здесь полезно обратиться к Карлу Шмитту — не как к автору универсальной теории фашизма, а как к мыслителю, радикально поставившему проблему политического через различение друга и врага.
Шмитт утверждал, что специфически политическое различение состоит в возможности коллективной дихотомии friend/enemy; при этом он не сводил ее к одной конкретной этнической, религиозной или экономической разнице: любая из них при определенной интенсивности способна стать политической. Stanford Encyclopedia of Philosophy подчеркивает именно эту функциональную сторону его конструкции.
Для нашей морфологии это чрезвычайно важно.
Не всякое различие политическое.
Оно становится политически экзистенциальным тогда, когда другая группа начинает восприниматься как возможный противник, с которым мыслим предельный конфликт.
Однако наша теория должна пойти дальше Шмитта.
Нам необходимо исследовать:
каким образом общество производит такую интенсивность различия?
И почему в фашистской системе она становится не пограничным случаем политики, а одним из центральных способов социального самоописания.
20.12. От внутреннего врага к саморазрушению государства
Для многонационального государства массовое производство внутренних врагов особенно опасно.
Потому что государственная интеграция требует расширять множество тех, кто способен сказать:
«это мое государство».
Фашизация делает противоположное.
Она постоянно проверяет:
«а достаточно ли ты наш?»
В результате гражданин получает условную принадлежность.
Он может иметь паспорт.
Но одновременно слышать:
«ты здесь гость».
Это разрушительная конструкция.
Чем сильнее государство требует лояльности, одновременно сообщая человеку, что он не вполне свой, тем сильнее оно создает психологическое противоречие:
будь лоялен системе, которая сомневается в твоей принадлежности к ней.
Так внутренний враг может производить именно ту нелояльность, существованием которой затем оправдывает дальнейшее подозрение.
Глава 21. Внешний враг
Если внутренний враг создает границу внутри общества, внешний враг создает границу вокруг него.
И снова следует начать с принципиального ограничения.
Государства действительно имеют врагов.
История полна:
войн;
агрессий;
территориальных конфликтов;
экономической блокады;
разведывательных операций;
террористических атак.
Поэтому сам факт признания внешней угрозы не имеет ничего специфически фашистского.
Государство, отказывающееся видеть реального агрессора, не становится гуманным.
Оно становится беззащитным.
Фашистская морфология начинается тогда, когда внешний враг превращается из конкретного политического противника в экзистенциальную и антропологическую категорию.
21.1. Противник и враг
Политический противник имеет конкретные интересы.
С ним можно:
воевать;
вести переговоры;
заключить мир;
изменить баланс сил;
найти компромисс.
Экзистенциальный враг устроен иначе.
Его конфликт с нами якобы проистекает не из конкретных интересов, а из самой его природы.
Он ненавидит нас потому, что:
мы — это мы.
Следовательно, компромисс становится подозрительным.
Если противник хочет территорию, возможен договор.
Если он хочет нашего уничтожения как исторического субъекта, договор кажется лишь временной хитростью.
Именно поэтому превращение противника в онтологического врага радикально увеличивает вероятность бесконечного конфликта.
21.2. Внешний враг как создатель внутреннего единства
Внешний конфликт является одним из наиболее древних механизмов внутригрупповой консолидации.
Фашизм использует этот механизм с исключительной интенсивностью.
Внутренние разногласия становятся второстепенными:
страна окружена;
цивилизация под угрозой;
идет борьба за существование;
сейчас не время спорить.
Именно здесь война способна выполнять не только геополитическую, но и внутриполитическую функцию.
Она производит единство.
И если единство режима зависит от постоянного наличия экзистенциальной угрозы, мир начинает представлять для такой системы своеобразную проблему.
В условиях мира вновь становятся видны:
социальные конфликты;
экономические ошибки;
коррупция;
неравенство;
политические альтернативы.
Враг позволяет эти различия временно перекрыть.
21.3. Экзистенциальная политика
Нацистский пример показывает предельную форму такого соединения. В нацистском мировоззрении расовая борьба, внутренняя «чистота» и внешняя экспансия были связаны в одну картину: USHMM отмечает, что война и геноцид вытекали из представления о необходимости германского расширения и устранения предполагаемых расовых угроз, прежде всего евреев.
Это чрезвычайно важно.
Внутренний и внешний враги могут быть не двумя отдельными объектами.
Они могут составлять единую мифологическую систему.
Внутренний враг ослабляет нас изнутри.
Внешний — атакует снаружи.
А иногда утверждается, что оба управляются одним центром.
Так вся реальность приобретает структуру осажденной крепости.
21.4. Осажденная крепость
Модель осажденной крепости обладает огромной политической эффективностью.
Она объясняет:
почему требуется сильная власть;
почему нельзя допускать раскола;
почему ограничиваются свободы;
почему критика опасна;
почему необходимы жертвы;
почему экономические лишения должны терпеться;
почему политическая оппозиция подозрительна.
Любая проблема становится производной от войны.
А раз война экзистенциальна, обычные нормы могут объявляться роскошью мирного времени.
Следовательно:
образ внешнего врага способен легитимировать внутреннюю авторитаризацию.
Но опять же — не автоматически.
Реальная война действительно требует некоторых временных ограничений.
Критерием фашизации становится характер и предел этих ограничений:
остаются ли они правовыми;
индивидуализированными;
контролируемыми;
обратимыми;
или превращаются в безграничный принцип политической жизни.
21.5. Враг как цивилизационная противоположность
Современный национализм может избегать расовой терминологии.
Вместо нее возникает понятие:
«чужой цивилизации».
Это важнейшая трансформация.
Противник изображается не как конкретное государство с конкретной политикой, а как носитель:
другой культуры;
других ценностей;
иной исторической природы.
Тогда конфликт распространяется с правительства на население.
Становится трудно сказать:
«мы против политики этого государства, но не против его народа».
Фашизирующая логика постепенно стирает эту границу.
Правительство становится выражением народа.
Народ — выражением цивилизации.
Цивилизация — неизменным историческим противником.
Получается тотализация конфликта.
21.6. Внешний враг и наследственная вражда
Одна из наиболее опасных конструкций утверждает:
«они всегда были нашими врагами».
История начинает читаться ретроспективно как непрерывная цепь одного и того же конфликта.
Различные государства.
Различные политические режимы.
Различные поколения.
Различные обстоятельства.
Все растворяется в одной сверхисторической сущности.
Например:
«этот народ всегда стремился нас уничтожить».
Такая формула чрезвычайно удобна, потому что делает мирный период лишь временным перерывом в вечной борьбе.
Если вражда существует столетиями, конкретное поведение современного человека теряет значение.
Он наследует статус врага от предков.
Так внешняя политика снова возвращается к коллективизации личности.
Круг замыкается.
21.7. Историческая травма как ресурс
Реальные исторические преступления имеют огромное значение для коллективной памяти.
Геноцид.
Депортация.
Завоевание.
Колонизация.
Этническая чистка.
Оккупация.
Проблема начинается не с памяти о них.
Забвение преступлений само по себе может быть формой несправедливости.
Фашизирующая политика производит другую операцию:
превращает историческую ответственность конкретных режимов и участников в наследственную вину последующих поколений.
Тогда память перестает выполнять функцию понимания прошлого.
Она превращается в склад политических боеприпасов.
Каждое поколение получает старого врага заново.
21.8. Враг как источник территории
Особенно важна связь внешнего врага с территориальным вопросом.
Если нация мыслится как исторический организм, возникает идея «естественного» пространства.
Но реальные границы почти никогда полностью не совпадают с мифологическим пространством.
Начинаются формулы:
исторические земли;
исконные территории;
утраченные области;
разделенный народ;
несправедливые границы;
временно потерянное пространство.
Ни одна из этих формул сама по себе еще не является фашистской.
Исторические территориальные споры реальны.
Фашистская морфология возникает тогда, когда территориальное требование соединяется с:
коллективным превосходством;
отрицанием субъектности другого населения;
правом силы;
мифом возрождения;
дегуманизацией препятствующей группы.
Тогда география становится частью политической антропологии:
земля принадлежит нам, потому что именно мы являемся настоящим субъектом истории.
21.9. От обороны к экспансии
Одна из наиболее интересных особенностей фашистского языка заключается в способности представлять экспансию как оборону.
Если вся нация находится под постоянной экзистенциальной угрозой, практически любое расширение можно интерпретировать как превентивное.
Не:
«мы хотим больше территории»,
а:
«нам необходимо стратегическое пространство для выживания».
Не:
«мы хотим подчинить соседей»,
а:
«мы должны обезопасить свои границы».
Не:
«мы расширяем империю»,
а:
«мы возвращаем естественное единство исторического пространства».
Именно поэтому для анализа экспансионистской идеологии нельзя ограничиваться самоописанием.
Необходимо исследовать:
что реально считается допустимым в отношении территории и населения другого государства.
21.10. Внешний враг как оправдание внутреннего врага
Внешняя угроза особенно опасна для меньшинств, имеющих:
этническое;
языковое;
религиозное
родство с населением или государством по другую сторону границы.
Может возникнуть логика:
«раз они связаны с внешним противником, их лояльность сомнительна».
Именно так геополитический конфликт способен этнизировать внутреннюю политику.
Но необходимо вновь провести принципиальную границу.
Конкретный гражданин действительно может сотрудничать с иностранной разведкой.
Это требует расследования.
Однако происхождение или язык сами по себе не являются доказательством такой связи.
Фашизация начинается там, где:
внешнее родство превращается во внутреннюю презумпцию измены.
21.11. Симбиоз внутреннего и внешнего врага
Теперь можно соединить главы 20 и 21.
Фашистская система особенно устойчива, когда создает замкнутую объяснительную конструкцию:
внешний враг хочет нас уничтожить;
внутренний враг ему помогает;
критик власти ослабляет борьбу с обоими;
следовательно, политическое несогласие объективно работает на врага.
Эта модель способна превратить практически любое действие в часть войны.
Здесь происходит окончательная секьюритизация политики.
Все становится вопросом безопасности.
А если все является вопросом безопасности, обычная политика исчезает.
Остаются:
мобилизация;
дисциплина;
лояльность;
борьба.
21.12. Враг и возможность мира
Одним из критериев различия между рациональным конфликтом и фашизирующей враждой может стать вопрос:
что должно произойти, чтобы противник перестал быть врагом?
Если ответ конкретен:
смена политики;
прекращение агрессии;
подписание договора;
выполнение обязательств,
перед нами политический конфликт, потенциально разрешимый.
Если ответ звучит:
«они никогда не изменятся, потому что такова их сущность»,
возникает принципиально другая структура.
Враг становится вечным.
А вечный враг делает вечной и мобилизацию против него.
Это исключительно важный морфологический индикатор.
21.13. Внешний враг и самореализующееся пророчество
Существует еще один опасный процесс.
Если государство А убеждено, что группа или государство Б является вечным врагом, оно начинает действовать соответственно:
вооружаться;
окружать;
исключать;
давить;
поддерживать противников Б.
Б воспринимает эти действия как доказательство враждебности А.
И отвечает.
Ответ Б становится для А подтверждением первоначальной теории.
Возникает международный аналог взаимной этнофашизации:
страх А ; агрессия/сдерживание А ; страх Б ; ответ Б ; подтверждение страха А.
То есть вражда способна постепенно создавать собственную объективную основу.
21.14. Фашистская морфология врага
Теперь можно дать более точное определение.
Враг становится элементом фашистской морфологии не потому, что он внешний или внутренний, а потому, что производится особым образом.
Он:
коллективизируется — отдельные люди растворяются в группе;
эссенциализируется — враждебность объявляется свойством самой группы;
тотализируется — конфликт распространяется на культуру, происхождение и историю;
морально исключается — обычные нормы применяются к нему слабее;
секьюритизируется — его существование объявляется угрозой;
деполитизируется — переговоры с ним представляются почти бессмысленными;
наследуется — вражда переносится на следующие поколения.
Именно совокупность этих операций отличает нормальное признание политического противника от производства фашистского врага.
21.15. Итог четырех глав: от личности к войне
Теперь общая морфология начинает приобретать значительно более отчетливую последовательность.
Сначала возникает коллективное сверхцелое.
Затем происходит коллективизация личности:
человек становится прежде всего представителем группы.
После этого формируется иерархия человеческих групп:
группы различаются уже не только культурно, но и по предполагаемой человеческой и политической ценности.
Затем появляется внутренний враг:
часть населения объявляется препятствием существованию или возрождению коллективного целого.
После — внешний враг:
международная среда интерпретируется как экзистенциальная борьба коллективных субъектов.
Так возникает первая развернутая морфологическая цепь:
сверхцелое
; коллективизация личности
; иерархизация групп
; производство внутреннего врага
; производство внешнего врага
; соединение внутренних и внешних угроз
; чрезвычайность
; расширение допустимого насилия.
Но здесь остается принципиально важный промежуточный вопрос.
Даже врага еще можно считать человеком.
Можно воевать с солдатом противника, признавая его человеческое достоинство.
Можно наказать изменника, сохраняя индивидуальную ответственность.
Можно защищать государство, не отрицая человеческой ценности граждан другого государства.
Для перехода к наиболее радикальным формам фашизма необходим следующий морфологический скачок:
враг должен стать существом, к которому обычная человеческая мораль применяется не полностью.
Именно поэтому следующие главы — об этнической и расовой доктрине, дегуманизации, моральном исключении и легитимации насилия — являются центральным участком всей нашей реконструкции.
Здесь политическая граница превращается в антропологическую.
А после этого массовое насилие становится не только технически возможным, но и — что значительно страшнее — нравственно допустимым в сознании тех, кто его осуществляет или одобряет.
******
Глава 22. Дегуманизация и моральное исключение
В предыдущих главах мы проследили несколько последовательных превращений.
Человек был редуцирован к коллективной категории.
Категории были иерархизированы.
Из некоторых категорий были сконструированы внутренние и внешние враги.
Однако даже враг еще может оставаться полноценным человеком в моральном смысле.
С противником можно воевать и одновременно признавать его право на жизнь.
Преступника можно наказывать, не отрицая его человеческого достоинства.
Враждебное государство можно сдерживать, не объявляя его население биологически или нравственно неполноценным.
Следовательно, для перехода от обычного политического конфликта к наиболее опасным формам фашистской морфологии необходим еще один принципиальный шаг.
Чужой должен быть частично или полностью выведен за границы обычной человеческой морали.
Именно этот процесс мы будем рассматривать как соединение двух взаимосвязанных механизмов:
дегуманизации
и
морального исключения.
22.1. Дегуманизация — не просто оскорбление
В бытовом языке дегуманизацией часто называют особо грубые оскорбления.
Но для нашей теории этого недостаточно.
Человека можно очень сильно оскорбить и при этом продолжать признавать за ним основные права.
Политически значимая дегуманизация начинается тогда, когда меняется моральный статус объекта.
Человек перестает восприниматься как существо, к которому в полной мере относятся обычные запреты:
не мучить;
не убивать невиновного;
не наказывать без доказательств;
не лишать ребенка ответственности за действия родителей;
не переносить преступление одного человека на миллионы других.
Именно поэтому дегуманизация важна не столько как лексика, сколько как механизм отключения морального торможения.
Альберт Бандура в своей теории moral disengagement показывал, что жестокое действие становится психологически легче, когда оно морально переопределяется как оправданное, ответственность рассеивается или переносится, последствия минимизируются, жертва обвиняется сама, а ее человеческий статус снижается. Дегуманизация в такой модели является одним из механизмов, позволяющих человеку совершать действия, которые в обычной ситуации вызвали бы у него самоосуждение.
Это означает, что фашизирующей системе недостаточно научить человека ненавидеть.
Она должна научить его не применять собственную обычную мораль к объекту ненависти.
22.2. Моральный круг
Для описания этого перехода особенно полезно понятие морального исключения.
Сьюзен Опотов определяет его как ситуацию, когда человек или группа оказываются за пределами той области, внутри которой действуют обычные нормы справедливости, моральные правила и представления о допустимом обращении; именно поэтому вред, нанесенный исключенным, начинает восприниматься как приемлемый или оправданный.
Это позволяет построить очень простую модель.
Каждое общество имеет некоторый моральный круг.
Внутри него находятся те, кому мы признаем:
право на справедливость;
право на безопасность;
право быть услышанным;
право на индивидуальную оценку;
право на сострадание.
Моральное исключение не обязательно сразу уничтожает эти права юридически.
Первоначально оно изменяет их эмоциональный вес.
Когда страдает свой:
«Как это могло случиться?»
Когда страдает исключенный:
«Наверное, были причины».
Следующий этап:
«Они сами виноваты».
А потом:
«С ними иначе нельзя».
Так образуется моральная асимметрия, предшествующая институциональной.
22.3. Дегуманизация не обязательно говорит: «они не люди»
Это принципиально важное обстоятельство.
Самая примитивная форма дегуманизации использует прямые животные или паразитарные метафоры:
крысы;
насекомые;
зараза;
паразиты.
Антисемитская традиция задолго до нацистского периода широко использовала зооморфные и паразитарные изображения, а нацистская пропаганда впоследствии включила эти давно существовавшие стереотипы в государственную систему массовой коммуникации.
Но современная дегуманизация может быть значительно тоньше.
Она может вообще признавать:
«Конечно, они люди».
И одновременно утверждать:
«Но в данной ситуации наши обычные моральные обязательства перед ними не действуют».
Это уже функциональная дегуманизация.
Человек формально остается человеком.
Но политически с ним разрешается обращаться так, как с равным человеком обращаться нельзя.
Именно поэтому понятие морального исключения шире прямого расчеловечивающего языка.
22.4. Семантическая подготовка насилия
Перед физическим насилием часто происходит языковая трансформация.
Человек перестает быть:
убитым мирным жителем
и становится:
сопутствующим ущербом.
Не:
изгнанными семьями,
а:
нежелательным элементом.
Не:
детьми представителей другой группы,
а:
будущей демографической угрозой.
Язык не обязательно заставляет человека совершить преступление.
Но язык способен увеличивать моральную дистанцию между действием и его человеческим результатом.
Бандура относил эвфемистическое переименование вредоносного действия, моральное оправдание, смещение ответственности и минимизацию последствий к основным механизмам отключения морального самоконтроля.
Поэтому анализ фашизации должен включать не только:
что государство делает,
но и:
какими словами оно учит общество описывать то, что оно делает.
22.5. Обвинение жертвы
Еще один ключевой механизм:
жертва объявляется причиной собственного преследования.
«Если бы они были лояльны, ничего бы не произошло».
«Если бы они интегрировались, их бы не ненавидели».
«Если бы они не сопротивлялись, не пришлось бы применять силу».
В этой конструкции исчезает субъект насилия.
Агрессор становится реагирующей стороной.
Он якобы ничего не выбирает.
Его вынуждают.
Так ответственность переворачивается:
преследуемый становится моральным автором собственного преследования.
Бандура непосредственно включал attribution of blame — перенос вины на жертву — в систему механизмов морального disengagement.
Это имеет огромное значение для фашистской морфологии, потому что позволяет человеку одновременно совершать жестокость и сохранять позитивное представление о себе.
Он не жесток.
Он:
защищается;
восстанавливает справедливость;
выполняет долг;
спасает народ.
22.6. Дегуманизация и коллективизация усиливают друг друга
Теперь видно, почему предыдущие главы были необходимы.
Дегуманизировать конкретного человека значительно труднее, чем категорию.
Конкретный человек:
говорит;
плачет;
рассказывает о семье;
проявляет доброту;
разрушает стереотип.
Категория молчит.
Поэтому путь к массовому моральному исключению начинается с коллективизации:
не Иван;
не Ахмед;
не Давид;
не Мария,
а
«они».
Чем сильнее человек растворен в категории, тем легче обращаться не с человеком, а с представителем класса объектов.
Именно здесь сходятся:
коллективизация личности;
иерархия групп;
дегуманизация.
22.7. Моральная бухгалтерия
Следующим шагом становится своеобразная система моральной бухгалтерии.
Страдания начинают взаимно зачитываться.
«Да, это произошло с ними, но посмотрите, что они сделали нам».
Или:
«После того, что совершили их предки, они не имеют права жаловаться».
Так индивидуальная ответственность окончательно заменяется межпоколенческим коллективным балансом.
Умерший ребенок может символически отвечать за преступление человека, жившего за десятилетия до его рождения.
В этот момент историческая память перестает служить пониманию прошлого.
Она превращается в систему наследования морального долга и вины.
Именно поэтому фашизирующая историческая политика столь часто нуждается в непрерывном воспроизводстве коллективной травмы.
Травма дает капитал, которым можно оправдывать сегодняшнее исключение.
22.8. Ограниченная эмпатия и селективный гуманизм
Фашизированное сознание не обязательно лишено сострадания.
Напротив.
Оно может быть чрезвычайно сострадательным — избирательно.
Человек способен глубоко переживать страдания своего народа.
Спасать своих детей.
Помогать своим солдатам.
Заботиться о своей общине.
Но именно поэтому отсутствие эмпатии к чужому иногда оказывается особенно показательным.
Мы сталкиваемся не с отсутствием морали вообще.
Перед нами партикуляризация морали:
для своих действует полный моральный кодекс;
для чужих — сокращенный.
Это гораздо точнее, чем представление о фашисте как о человеке, вообще неспособном к любви или состраданию.
Он может любить.
Но моральная граница проведена слишком узко.
22.9. Моральное исключение как необходимый мост
Это позволяет сформулировать важный тезис.
Между предрассудком и массовым насилием существует промежуточный механизм:
снижение морального статуса объекта.
Без этого перехода ненависть может оставаться:
словесной;
электоральной;
социально-дистанцирующей.
Но когда общество начинает считать, что определенная группа не заслуживает обычной справедливости, барьер перед насилием резко снижается.
Именно поэтому моральное исключение следует считать одним из главных кандидатов на морфологический мост от шовинизма к фашистской практике.
22.10. Дегуманизация большинства
Однако есть еще одна, менее очевидная сторона.
Фашизм дегуманизирует не только жертву.
Он изменяет самого преследователя.
Человека приучают:
не сочувствовать;
не сомневаться;
не индивидуализировать ответственность;
не задавать лишних вопросов;
не видеть страдание.
То есть фашистская система снижает сложность обеих сторон.
Жертву она превращает в объект.
Исполнителя — в функцию.
Чем эффективнее работает система, тем меньше требуется от исполнителя личной ненависти.
Иногда достаточно профессионально:
заполнить документ;
поставить подпись;
составить список;
передать человека следующей инстанции.
В этом смысле зрелая система морального исключения может быть даже страшнее спонтанной ненависти:
ей для производства жестокости уже не обязательно нужны постоянно разъяренные люди.
Нужна нормализованная процедура.
22.11. Моральное исключение и бюрократия
Это обстоятельство имеет принципиальное значение для определения фашизма.
Нельзя искать его исключительно в эмоционально возбужденных толпах.
После институционализации фашистская морфология способна становиться холодной.
Горячая ненависть создаёт политическое разрешение.
Бюрократия превращает разрешение в массовую практику.
Бандура специально отмечал, что разрушительные результаты могут производиться сетями обычных организаций посредством разделения функций и рассеивания ответственности: каждый участник выполняет сравнительно ограниченную операцию и поэтому легче дистанцируется от конечного результата.
Таким образом:
дегуманизация жертвы + деперсонализация исполнителя = исключительно эффективная машина массового вреда.
22.12. От морального исключения к нормативному насилию
Теперь возникает следующий вопрос.
Если «они» меньше заслуживают обычной морали, то какое обращение с ними становится допустимым?
Именно здесь происходит следующий скачок.
Насилие перестает быть:
неприятным исключением.
Оно становится:
правильным способом решения проблемы.
Так мы переходим от морального исключения к следующему элементу фашистской морфологии.
Глава 23. Насилие как нормативный инструмент
Практически всякая государственность содержит возможность применения легитимного принуждения.
Полиция может задержать вооруженного преступника.
Армия может защищать страну от нападения.
Суд может лишить свободы осужденного.
Следовательно:
насилие государства само по себе не является фашизмом.
Ключевой вопрос состоит не в наличии силы.
Он состоит в том:
какой моральный и политический статус получает насилие внутри системы?
Фашистская морфология отличается не просто готовностью применить силу.
Она способна превратить силу в положительную политическую ценность.
23.1. Инструментальное и нормативное насилие
Необходимо различить два типа.
Инструментальное насилие:
«К сожалению, в данной конкретной ситуации применение силы необходимо для прекращения более значительного вреда».
Нормативное насилие:
«Само применение силы демонстрирует здоровье, волю, мужество, очищение и жизнеспособность нашего коллектива».
В первом случае насилие является издержкой.
Во втором — ценностью.
Это принципиальная граница.
Правовое государство в идеале должно стремиться:
минимизировать силу;
ограничивать ее законом;
проверять необходимость;
наказывать злоупотребление.
Фашизирующая логика способна, напротив, испытывать подозрение к ограничению силы.
Ограничение выглядит слабостью.
Процедура — нерешительностью.
Компромисс — трусостью.
23.2. Итальянский фашизм и политическая ценность борьбы
В самоописании итальянского фашизма эта идея выражалась исключительно ясно.
В «Доктрине фашизма» Муссолини отвергал идеал постоянного мира, противопоставлял ему борьбу, долг, завоевание и жертву и приписывал войне способность максимально мобилизовать человеческую энергию и придавать народам особое достоинство.
Это означает, что война понимается не просто как иногда неизбежное зло международной политики.
Она становится антропологическим испытанием.
Человек проверяется борьбой.
Народ проверяется войной.
Слабость обнаруживает упадок.
Сила — жизнеспособность.
Это уже не реализм.
Это нормативная эстетика конфликта.
23.3. Squadrismo: насилие как политический стиль
Итальянский опыт особенно важен потому, что вооруженное насилие предшествовало полной институционализации режима.
Фашистские отряды squadristi систематически применяли насилие против политических противников; исследования показывают, что опыт squadrismo не был только временным техническим средством, а повлиял на идеологию, политический стиль, революционную мифологию и культ погибших фашистов.
Здесь проявляется ключевой механизм:
практика насилия сама начинает производить идеологию насилия.
Люди совершают нападение.
Затем должны объяснить, почему оно было правильным.
Возникает моральная теория.
Погибшие в столкновениях превращаются в мучеников.
Следующее насилие становится местью за предыдущих погибших.
Так политическое действие создает миф, а миф легитимирует новое действие.
Возникает очередная положительная обратная связь.
23.4. Насилие как доказательство искренности
В радикальной политической культуре существует специфическая проблема.
Как доказать, что ты действительно веришь в идею?
Слова дешевы.
Максимальным доказательством становится риск.
Чем больше человек готов:
потерять свободу;
получить ранение;
убить;
умереть,
тем более искренним кажется его убеждение.
Так насилие выполняет сигнальную функцию.
Радикал демонстрирует:
«Я не просто говорю. Я готов действовать».
Муссолини уже в ранней фашистской риторике связывал гибель сторонников с доказательством моральной серьезности движения; исследования фашистской мемориальной культуры показывают, как павшие превращались в политические образцы и источники легитимности дальнейшей борьбы.
В итоге сила становится аргументом.
Не логическим.
Экзистенциальным.
23.5. Насилие как очищение
Еще более опасной является идея очистительного насилия.
Если общество заражено:
предателями;
паразитами;
разложением;
декадансом;
чужими элементами,
то насилие перестает выглядеть разрушением.
Оно начинает выглядеть лечением.
Политика получает медицинскую метафорику:
болезнь;
инфекция;
операция;
очищение;
санитарная мера.
Именно здесь дегуманизация и нормативное насилие идеально соединяются.
Если враг — болезнь, его уничтожение является не убийством.
Это терапия.
Если враг — паразит, удаление является санитарией.
Если враг — сорняк, насилие становится прополкой.
Семантически акт остается тем же.
Морально он полностью переопределяется.
23.6. Насилие как воспитание
Фашистская сила направлена не только против врагов.
Она способна выполнять педагогическую функцию внутри собственной группы.
Она учит:
дисциплине;
смелости;
подчинению;
коллективизму;
готовности к риску;
презрению к слабости.
Именно поэтому парамилитарные организации имеют особое значение.
Они не просто обладают оружием.
Они создают новый тип политического человека.
Марш.
Строй.
Форма.
Команда.
Совместный риск.
Физическая дисциплина.
Все это преобразует абстрактную идеологию в телесный опыт.
Человек буквально учится ощущать себя частью единого организма.
23.7. Насилие как разрушение старого права
Для фашистского движения закон способен представляться препятствием исторической необходимости.
Суд слишком медленный.
Процедура слишком формальная.
Права врага мешают спасению народа.
Именно поэтому парамилитарное насилие может первоначально находиться между законностью и незаконностью.
Государство формально его не санкционирует.
Но части аппарата:
закрывают глаза;
симпатизируют;
не расследуют;
рассматривают насилие как полезное.
Это чрезвычайно опасная стадия.
Норма уже разрушена, но новая еще не полностью институционализирована.
В Италии фашистское отрядное насилие продолжалось с высокой степенью безнаказанности и сыграло существенную роль в разрушении прежнего политического порядка.
В Германии после прихода Гитлера к власти SA и SS развернули насилие против политических противников и евреев; государственные структуры одновременно начали превращать чрезвычайные меры и политическое преследование в институты диктатуры.
То есть переход может выглядеть так:
незаконное насилие ; терпимое насилие ; политически полезное насилие ; санкционированное насилие ; государственная процедура.
23.8. Насилие снизу и насилие сверху
Это еще одно принципиальное различение.
Насилие снизу совершают:
отряды;
толпа;
активисты;
парамилитарные формирования.
Насилие сверху осуществляют:
полиция;
спецслужбы;
армия;
судебная и пенитенциарная система.
Фашизация часто достигает зрелости, когда два уровня смыкаются.
Государство дает уличному насилию политическую легитимность.
Уличное движение предоставляет государству мотивированных исполнителей.
В нацистской Германии государственная полиция в 1933 году была прямо переориентирована на сотрудничество с нацистскими парамилитарными организациями и жесткое преследование политических противников.
Так стирается граница между:
государственным принуждением
и
партийной агрессией.
23.9. Насилие и чрезвычайность
Нормативное насилие особенно легко легитимируется при помощи чрезвычайной ситуации.
Если говорят:
«мы находимся в обычном политическом конфликте»,
насилие выглядит чрезмерным.
Если:
«решается вопрос существования народа»,
та же самая мера начинает выглядеть недостаточной.
Поэтому фашизация нуждается не только во враге.
Она нуждается в максимальной ставке.
Не:
«если мы проиграем выборы, изменится экономическая политика».
А:
«если мы проиграем, страны больше не будет».
В такой системе компромисс становится морально невозможным.
Кто торгуется с уничтожением?
23.10. От разрешенного к желательному
Здесь находится критический порог.
Сначала общество допускает:
иногда насилие необходимо.
Это универсальный политический тезис.
Затем:
против этих людей насилие допустимо чаще.
Потом:
против них жесткость полезна.
И наконец:
наша готовность к жестокости является доказательством нашего здоровья.
Вот последняя трансформация специфически важна для фашистской морфологии.
Насилие больше не нуждается в оправдании каждым отдельным результатом.
Оно становится выражением политической добродетели.
23.11. Фашизм не обладает монополией на политическое насилие
Однако мы снова должны защитить теорию от расширения.
Терроризм может быть нефашистским.
Революционное насилие может быть коммунистическим.
Религиозный фанатизм способен производить чрезвычайную жестокость.
Империи применяли массовое насилие задолго до классического фашизма.
Поэтому:
насилие не является достаточным признаком фашизма.
Нас интересует его место внутри конкретной морфологии:
сакрализованное сверхцелое
враг
моральное исключение
культ борьбы
насилие как способ очищения, возрождения или экспансии.
Именно такая связь делает насилие фашистски нормативным.
23.12. Насилие против другого и насилие над собой
Но здесь появляется парадокс.
Система, воспевающая силу, требует от собственного человека не только наносить страдание врагу.
Она требует быть готовым самому страдать и умереть.
Именно поэтому следующий элемент нельзя свести к агрессии.
Фашистская антропология строит целый культ:
силы;
жертвы;
героизма;
смерти.
Глава 24. Культ силы, жертвы, героизма и смерти
Самая поверхностная критика фашизма иногда изображает его сторонника как человека, который хочет причинять боль другим, оставаясь в безопасности сам.
Безусловно, подобные люди существуют.
Но этим невозможно объяснить историческую мобилизационную силу фашистских движений.
Фашизм способен требовать от своих сторонников значительно большего.
Не только:
убивай врага.
Но:
будь готов умереть сам.
Именно способность превращать индивидуальную смерть в коллективный смысл делает фашистскую политическую религию особенно мощной.
24.1. Сила как антропологическая добродетель
Сила может пониматься в самых разных смыслах.
Интеллектуальная сила.
Моральная стойкость.
Способность защищать слабого.
Способность преодолеть себя.
Ничего фашистского в самом понятии силы нет.
Фашистская трансформация начинается тогда, когда способность господствовать приобретает самостоятельную моральную ценность.
Сильный получает не только больше возможностей.
Он становится более достойным.
А слабость превращается из состояния в порок.
Это исключительно опасный переход.
Потому что страдание слабого теперь вызывает не только сострадание.
Оно может вызывать презрение.
24.2. Политический дарвинизм
Когда борьба воспринимается как естественный закон жизни, победа начинает выполнять функцию доказательства.
Если мы победили:
значит, мы жизнеспособнее.
Если они проиграли:
значит, исторически заслужили поражение.
Возникает скрытая тавтология:
сильный достоин победы, потому что он сильный;
а его сила подтверждается тем, что он победил.
Так фактическое превосходство преобразуется в моральное.
Именно подобная логика позволяет сделать из истории суд, где победитель получает не только территорию, но и ретроспективное оправдание.
24.3. «Жизнь как долг и борьба»
В итальянском первоисточнике эта антропология сформулирована особенно отчетливо. «Доктрина фашизма» связывает жизнь с долгом, борьбой, завоеванием и служением другим поколениям, одновременно утверждая ценность героизма и самопожертвования и противопоставляя их пацифизму и частному материальному благополучию.
Здесь появляется фундаментальная противоположность:
буржуазный человек хочет жить;
фашистский герой должен быть готов пожертвовать жизнью.
Первый думает:
о семье;
работе;
комфорте;
безопасности.
Второй:
о величии;
долге;
славе;
истории.
Таким образом, повседневная человеческая жизнь начинает изображаться как недостаточно высокая форма существования.
24.4. Почему жертва политически необходима
Сакрализованное сверхцелое нуждается в доказательстве собственной высшей ценности.
Самым сильным доказательством является человеческая жизнь.
Если человек добровольно умирает ради:
нации;
расы;
революции;
вождя;
империи,
коллективное целое демонстрирует, что оно якобы действительно ценнее человека.
Отсюда культ павших имеет не только мемориальную функцию.
Он подтверждает политическую онтологию:
«Они умерли за это — значит, это достойно смерти».
А далее возникает мощнейший механизм обратного давления:
«Если они умерли, мы не имеем права сомневаться».
Жертва начинает обязывать живых.
24.5. Политический капитал мертвых
Каждый павший способен становиться политическим ресурсом.
Чем больше принесено жертв, тем труднее остановить конфликт.
Потому что возникает аргумент:
«Иначе они погибли напрасно».
Это один из наиболее страшных механизмов самоэскалации.
Рационально может оказаться выгодно прекратить войну.
Но моральная экономика жертвы требует:
продолжить, чтобы оправдать предыдущие смерти.
Так прошлые потери начинают производить будущие.
Это можно назвать капитализацией жертвы.
Смерть превращается в обязательство.
24.6. Фашистский мученик
Итальянский фашизм очень рано начал формировать культ погибших сторонников. Исследования фашистских военных кладбищ и мемориальной культуры показывают, что павший солдат и погибший фашист превращались в политический образец, а жертва связывалась с дисциплиной, государством и новой политической верой.
Этот механизм структурно напоминает религиозное мученичество.
Но объект жертвы политизируется.
Погибший живет:
в памяти нации;
в победе движения;
в будущем государства.
Таким образом, смерть символически отрицается через коллективное бессмертие.
Именно это делает политическую сакрализацию особенно сильной.
Человеку предлагается обмен:
отдай конечную индивидуальную жизнь — получи вечность в истории народа.
24.7. Героизм и обычный человек
Но героический идеал создает особую проблему.
Не все люди хотят быть героями.
Большинство хочет:
воспитывать детей;
работать;
любить;
учиться;
путешествовать;
жить долго.
Фашистская политическая антропология способна относиться к такой нормальности с подозрением.
Она слишком частная.
Слишком мирная.
Слишком индивидуальная.
Следовательно, общество должно быть постоянно героизировано.
Необходимо создавать ситуации, где обычной жизни стыдятся.
«Разве сейчас можно думать о себе?»
«Когда Родина в опасности?»
«Когда другие погибают?»
Так коллективное чрезвычайное положение начинает поглощать частную жизнь.
24.8. Героизм как технология дисциплины
Культ героя работает не только как вдохновение.
Он задает стандарт поведения.
Если настоящий мужчина:
не боится;
не сомневается;
не жалуется;
готов умереть,
то человек, который говорит:
«я не хочу погибать»,
рискует выглядеть морально неполноценным.
Таким образом, героизм может использоваться для стыдового принуждения.
Необязательно физически заставлять.
Достаточно сделать отказ позорным.
24.9. Мужчина-воин и женщина-воспроизводитель
Героическая антропология часто производит жестко дифференцированные гендерные роли.
Мужчина:
воин;
защитник;
завоеватель;
носитель силы.
Женщина:
мать;
хранительница;
воспроизводительница народа.
Это связано с более общей биополитикой национального сверхцелого.
Если народ является организмом, мужчина должен защищать его границы, женщина — обеспечивать его продолжение.
Мы еще отдельно рассмотрим семью и демографию, но уже здесь важно увидеть:
культ силы неизбежно стремится организовать тело человека в соответствии с функцией коллектива.
24.10. Молодежь и эстетика риска
Особенно восприимчивой к героической эстетике может быть молодежная среда.
Молодому человеку предлагаются:
приключение;
товарищество;
дисциплина;
форма;
цель;
признание;
возможность выйти из анонимности.
Нацистская система уделяла молодежной индоктринации огромное внимание: Hitler Youth и League of German Girls сочетали идеологическое воспитание с коллективными мероприятиями, ритуалами, дисциплиной и идеями преданности лидеру и самопожертвования ради национального сообщества.
Это показывает, почему фашистская социализация не может сводиться к чтению политических текстов.
Она должна давать опыт принадлежности.
Человек не просто узнает идею.
Он начинает жить внутри нее.
24.11. Эстетизация политики
Здесь появляется особое значение:
формы;
парада;
музыки;
знамени;
огня;
массового митинга;
монументальной архитектуры;
ритуала.
Они превращают абстрактное политическое целое в чувственно переживаемое присутствие.
Отдельный человек физически видит:
тысячи одинаково движущихся тел;
единый жест;
единую песню;
единый символ.
Он переживает коллективное сверхцелое не как теорию, а как непосредственный эмоциональный факт.
Именно поэтому политическая эстетика является не декоративным дополнением к фашизму.
Она может выполнять онтологическую функцию:
заставлять абстрактную нацию ощущаться как живое тело.
24.12. Смерть как высшая форма принадлежности
В предельной версии культ смерти решает главную проблему любого коллективного проекта.
Человек конечен.
Коллектив мыслится вечным.
Следовательно, индивидуальная смерть может быть переопределена как:
вклад конечного в бесконечное.
После этого страх смерти теряет легитимность.
Он становится проявлением чрезмерной привязанности к индивидуальному существованию.
И именно здесь культ жертвы соединяется с уже изученным нами подчинением личности сверхцелому.
Круг замыкается.
24.13. Жертва собой и жертва другим
Но необходимо провести фундаментальное этическое различение.
Готовность человека добровольно рисковать собой ради других может быть проявлением высочайшей нравственности.
Спасатель.
Врач во время эпидемии.
Солдат, защищающий граждан от агрессора.
Человек, прикрывающий другого собой.
Поэтому самопожертвование само по себе не является фашистским.
Фашистская патология возникает тогда, когда политический коллектив:
монополизирует право требовать жертвы;
превращает смерть в доказательство политической истины;
осуждает стремление человека сохранить собственную жизнь;
и особенно —
приобретает право жертвовать не только добровольцами, но и другими людьми без их согласия.
Это принципиальная граница.
Пожертвовать собой и пожертвовать соседом — нравственно совершенно разные действия.
Фашистское сверхцелое склонно стирать эту разницу.
24.14. От героического народа к героическому лидеру
Но символическое пространство силы требует максимальной персонализации.
Нация абстрактна.
Государство безлично.
История невидима.
Чтобы коллективное сверхцелое стало эмоционально осязаемым, ему необходимо лицо.
Так возникает следующий элемент:
вождь как человеческое воплощение сверхцелого.
Глава 25. Вождизм и политическая сакрализация
Не всякое сильное лидерство является вождизмом.
У демократического государства может быть чрезвычайно популярный президент.
Военный командующий может обладать огромным авторитетом.
Революционный лидер способен пользоваться искренним массовым доверием.
Даже харизма сама по себе не является признаком фашизма.
Макс Вебер рассматривал харизматическую легитимность как один из общих типов господства наряду с традиционным и легально-рациональным; она далеко не специфична для фашистских систем.
Фашистский вождизм начинается там, где лидер перестает быть:
человеком, которому временно поручено управлять государством,
и становится:
воплощением народа, его исторической воли и высшей политической истины.
25.1. Лидер и вождь
Различие можно сформулировать предельно просто.
Лидер говорит:
«Я предлагаю обществу определенное направление».
Вождь говорит или символически означает:
«Через меня говорит само общество».
У первого существуют политические оппоненты.
У второго — враги народа.
Первый может ошибаться.
Ошибка второго становится концептуально сложной:
если он воплощает историческую волю народа, каким образом он может быть неправ?
Так начинается сакрализация.
25.2. От представительства к воплощению
Демократический представитель обладает производной властью.
Граждане существуют политически до него.
Они могут:
избрать;
критиковать;
заменить.
Вождистская система переворачивает отношение.
Лидер начинает выступать не просто как избранный представитель народа, а как тот, кто делает истинный народ политически видимым.
Возникает формула:
народ ; вождь ; государство.
Но практически она может работать наоборот:
вождь определяет, кто является настоящим народом.
Тот, кто поддерживает вождя, — народ.
Тот, кто против него, — антинарод.
Таким образом, лидер получает скрытую классификационную власть над самой политической общностью.
25.3. Вождь как решение проблемы единой воли
Ранее мы обнаружили фундаментальную проблему коллективного сверхцелого.
Если «нация» имеет одну волю, кто ее выражает?
Парламент неудобен.
Он показывает множество воль.
Выборы неудобны.
Они показывают конфликт.
Коалиция неудобна.
Она демонстрирует компромисс.
Вождь решает эту проблему символически:
один народ ; одна воля ; один голос ; один лидер.
Сложность общества заменяется единством личности.
Политическая многомерность сворачивается в одно человеческое тело.
Именно поэтому культ вождя является не случайным дополнением.
Он может быть структурным решением фашистского антиплюрализма.
25.4. F;hrerprinzip
Нацистская Германия дает наиболее ясный институциональный пример.
После построения диктатуры так называемый F;hrerprinzip — принцип вождя — распространился на партийную, государственную, бюрократическую и военную иерархию. Власть двигалась сверху вниз, а Гитлер занимал положение, позволяющее ему определять фундаментальные направления политики вне обычной системы правовых ограничений.
Это означает, что вождизм не равен просто личному культу.
Он способен становиться архитектурой управления.
На каждом уровне:
верхний определяет направление;
нижний несет ответственность за правильное воплощение воли верхнего.
Таким образом, вся система приобретает вождистскую фрактальность.
25.5. Парадокс: абсолютный вождь не должен управлять всем лично
На первый взгляд можно подумать:
если лидер абсолютен, он должен принимать каждое решение.
На практике это невозможно.
Зрелая вождистская система способна работать иначе.
Подчиненный должен понимать:
«чего хотел бы вождь?»
И действовать соответственно.
USHMM отмечает, что нацистский «F;hrer Executive» позволял инициативе снизу оправдываться предполагаемым более глубоким пониманием долгосрочных целей вождя; принцип не сводился к механическому исполнению каждой непосредственной команды.
Это дает удивительный эффект:
персональная абсолютность наверху способна производить инициативную радикализацию внизу.
Человек не ждет приказа.
Он стремится предвосхитить желание сакрализованного центра.
Таким образом, вождизм может быть одновременно:
сверхцентрализованным по легитимности
и
относительно децентрализованным по исполнению.
25.6. Лидер как источник политической истины
В обычной политике утверждение оценивается по аргументам и фактам.
Вождистская система меняет эпистемологию.
Слова лидера становятся значимыми не только благодаря содержанию, но и благодаря источнику.
Если вождь представляет историческую волю народа, несогласие с ним становится чем-то большим, чем интеллектуальная ошибка.
Оно может означать:
нелояльность;
моральную дефектность;
непонимание национального интереса;
принадлежность к чужой системе координат.
Таким образом, вождь приобретает эпистемическую привилегию.
Он не только правит.
Он знает, что действительно нужно народу.
25.7. Культ Гитлера как сознательно создаваемая конструкция
Именно поэтому культ вождя нельзя полностью объяснить стихийным обожанием масс.
Нацистский культ Гитлера был систематически произведен политической коммуникацией: его изображали спасителем, человеком, восстановившим порядок, занятость и национальное величие; публичная лояльность вождю приобрела ритуализированные, в том числе квазирелигиозные формы.
Это позволяет сделать важное различение:
харизма может быть личностным ресурсом, но культ является институциональным продуктом.
Даже очень харизматичный человек не способен сам повесить свой портрет в каждом учреждении.
Для этого необходима система.
25.8. Муссолини и конструирование харизмы
Аналогично, исследователи итальянского фашизма показывают, что политическая харизма Муссолини существовала до полного оформления режима, однако впоследствии движение и государство институционализировали и расширили ее через культ личности.
Следовательно:
вождь производит культ, но культ одновременно производит вождя.
Чем больше общество видит лидера в роли исторического спасителя, тем более естественной становится эта роль.
Так политический образ постепенно превращается в социальный факт.
25.9. Политическая сакрализация
Но вождизм представляет собой только часть более широкого процесса — сакрализации политики.
Исследования Эмилио Джентиле и последующая литература о фашизме как политической религии показывают, как государство, нация, движение, ритуалы, символы и политическая миссия могут приобретать священноподобный статус.
Это не означает, что фашизм обязательно уничтожает традиционную религию.
Напротив, политическая религия способна:
конфликтовать с религиозными институтами;
подчинять их;
заимствовать их символику;
или вступать с ними в своеобразный симбиоз.
Применительно к итальянскому фашизму исследователи отмечают именно попытки включить традиционную религиозность в более широкий мифико-символический универсум режима.
То есть сакрализация политики не обязательно означает:
«Бога больше нет».
Она может означать:
«нация и государство теперь также получают священное измерение».
25.10. Зачем политике становиться религией
У обычной политической программы есть слабость.
Ее можно сравнить с другой программой.
Если налоговая политика не работает, ее можно изменить.
Если министр некомпетентен, его можно заменить.
Сакральный объект устроен иначе.
Его не оценивают только по эффективности.
Ему верят.
За него жертвуют.
Сомнение приобретает моральный оттенок.
Именно поэтому сакрализация резко повышает устойчивость политической системы.
Политическая неудача больше не обязательно опровергает идеологию.
Она может интерпретироваться как:
испытание;
предательство;
недостаточная вера;
происки врагов.
Вера способна пережить факт.
25.11. Политические святыни
Сакрализация требует материальных носителей.
Флаг.
Гимн.
Мемориал.
Могила героя.
Портрет вождя.
Историческая дата.
Место битвы.
Архитектурный комплекс.
Ритуал.
Каждый из этих объектов способен выполнять вполне нормальную гражданскую функцию.
Практически любое государство имеет символы.
Фашизирующая трансформация происходит тогда, когда символ выводится из пространства критики.
Оскорбить флаг становится почти то же, что оскорбить сам народ.
Критиковать исторический миф — предавать память погибших.
Критиковать вождя — оскорблять государство.
Символическое и политическое сливаются.
25.12. Ритуал как технология коллективного тела
Ритуал имеет еще одну функцию.
Он синхронизирует людей.
Тысячи человек:
встают одновременно;
произносят одинаковые слова;
делают один жест;
смотрят в одну сторону.
На несколько минут множество индивидуальных тел превращается в единое коллективное тело.
Именно поэтому массовые политические ритуалы чрезвычайно важны для вождистской системы.
Они не только показывают единство.
Они дают человеку телесное переживание единства.
Теория становится опытом.
В нацистской молодежной политике массовые мероприятия, ритуалы и организованные групповые практики сознательно использовались для создания переживания единой национальной общности и преданности режиму.
25.13. Вождь как посредник между живыми, мертвыми и будущими
Политическая сакрализация особенно сильна, когда лидер начинает связывать три временных измерения.
Он говорит от имени:
прошлого — наших предков и погибших;
настоящего — ныне живущего народа;
будущего — еще не родившихся поколений.
Тогда оппозиция вождю оказывается не просто конфликтом с нынешней властью.
Она может изображаться как предательство:
памяти предков;
интересов современников;
будущего детей.
Это практически максимальное расширение моральной власти лидера.
Он получает право говорить от имени людей, которые:
умерли;
живут;
еще не родились.
25.14. Вождь и смерть
Здесь соединяются главы 24 и 25.
Вождь не только требует жертвы.
Он придает ей смысл.
Без сакрального нарратива погибший просто умер.
Внутри политической религии он:
пал за нацию;
вошел в историю;
стал примером;
обязал живых продолжать борьбу.
Лидер становится своеобразным интерпретатором смерти.
Он сообщает обществу:
за что человек умер;
что эта смерть означает;
какого дальнейшего действия она требует.
Таким образом, контроль над памятью погибших становится формой контроля над поведением живых.
25.15. Вождизм и право
Наиболее опасный институциональный скачок происходит тогда, когда воля вождя начинает конкурировать с нормой права.
В правовом государстве даже самый популярный лидер ограничен процедурой.
Его полномочия определены заранее.
Вождистская логика говорит:
чрезвычайная историческая миссия не может быть связана формальностями.
В нацистском государстве F;hrerprinzip действительно означал не только символическое лидерство, но вертикальную систему власти, в которой Гитлер занимал положение над обычными ограничениями правового государства.
Это морфологически чрезвычайно важно:
право перестает ограничивать политическую волю и начинает оформлять ее.
До этого закон отвечал:
«можно ли это делать?»
После:
«как юридически реализовать то, что необходимо вождю и коллективному целому?»
25.16. Вождь как узел морального disengagement
Вождизм также облегчает насилие психологически.
Исполнитель может сказать:
«я выполнял приказ».
Чиновник:
«я действовал в соответствии с политикой».
Гражданин:
«руководству виднее».
Происходит смещение ответственности вверх.
А наверху ответственность растворяется в сверхцели:
«этого требовало существование народа».
Бандура рассматривал displacement и diffusion of responsibility как ключевые механизмы морального disengagement.
Вождистская система способна институционализировать именно такую психологическую структуру.
25.17. Не каждый культ лидера — фашизм
И здесь снова требуется ограничение.
Культ личности существовал:
в монархиях;
религиозных движениях;
коммунистических режимах;
популистских системах;
военных диктатурах.
Следовательно:
вождизм не является достаточным признаком фашизма.
Фашистским он становится в составе специфической конфигурации:
сакрализованное коллективное сверхцелое
массовая мобилизация
производство врага
антиплюрализм
культ силы и жертвы
нормативное насилие
лидер как воплощение исторической воли коллектива.
Именно система важнее отдельного признака.
25.18. Вождизм без вождя?
Однако для нашей будущей теории XXI века необходимо поставить еще более интересный вопрос:
может ли существовать фашистская морфология без единственного физического вождя?
Классический опыт заставляет ожидать:
Муссолини;
Гитлера;
одного центра.
Но современная информационная среда потенциально позволяет распределить функции вождя между:
медиаэкосистемой;
множеством лидеров мнений;
сетевыми сообществами;
алгоритмами;
символическим образом «истинного народа».
Тогда вместо:
одного вождя
может возникнуть:
распределенный вождистский контур.
Никто не обладает абсолютной персональной властью, но сама среда постоянно производит:
единственно правильную линию;
врагов;
ритуалы лояльности;
наказание за отклонение.
Это одна из гипотез, которую особенно важно будет проверить при исследовании постклассического фашизма.
25.19. Политическая сакрализация глубже персонального культа
Поэтому более глубоким понятием является не вождизм, а политическая сакрализация.
Вождь может умереть.
Но священными остаются:
нация;
миссия;
жертва;
историческая травма;
территория;
идея возрождения.
Новый лидер получает готовую сакральную инфраструктуру.
Именно поэтому падение персонального диктатора не обязательно означает исчезновение фашистской морфологии.
Она способна пережить своего создателя.
25.20. Итог четырех глав: механизм отмены обычной морали
Теперь перед нами уже значительно более полная цепь.
Сначала личность превращается в представителя категории.
Затем категории получают различную ценность.
Из части категорий создаются внутренние и внешние враги.
После этого:
дегуманизация и моральное исключение уменьшают объем нравственных обязательств перед врагом.
Затем:
насилие превращается из вынужденного инструмента в нормативно одобряемое средство очищения, защиты и возрождения.
Далее:
культ силы, жертвы, героизма и смерти делает насилие привлекательным не только против врага, но и как форму самореализации своих.
Наконец:
вождь и политическая сакрализация соединяют сверхцелое, насилие и жертву в единую систему исторического смысла.
Мы получаем уже достаточно развитую морфологическую последовательность:
коллективное сверхцелое
;
коллективизация личности
;
иерархизация человеческих групп
;
внутренний и внешний враг
;
дегуманизация
;
моральное исключение
;
нормативное насилие
;
героизация борьбы и жертвы
;
политическая сакрализация
;
вождь как воплощение коллективной воли.
Но даже этого еще недостаточно для законченного фашистского режима.
Вождь должен получить массу.
Политическая вера должна стать массовой мобилизацией.
Мобилизация должна трансформировать государство.
Государство должно определить отношение к:
демократии;
праву;
экономике;
религии;
семье;
культуре;
демографии;
экспансии.
Именно поэтому следующие главы чрезвычайно важны. Нам предстоит перейти от морально-психологического ядра фашизма к его институциональной морфологии — массовой мобилизации, конструкции государства, уничтожению политического плюрализма и трансформации права.
Только после этого мы сможем увидеть фашизм уже не как набор радикальных убеждений, а как целостную технологию организации общества.
***
Глава 26. Массовая мобилизация
Фашизм невозможно понять только как диктатуру сверху.
Обычная авторитарная власть в принципе может быть удовлетворена политической пассивностью населения.
Ей достаточно, чтобы человек:
не сопротивлялся;
платил налоги;
выполнял законы;
не вмешивался в дела государства.
Фашистская система претендует на значительно большее.
Ей необходим человек, который не просто подчиняется, а участвует.
Он должен:
верить;
демонстрировать веру;
присутствовать на массовых мероприятиях;
голосовать;
маршировать;
вступать в организации;
доносить;
жертвовать;
работать сверх нормы;
рожать детей для будущего нации;
служить;
воевать;
убеждать других.
Именно поэтому массовая мобилизация является одним из важнейших отличий фашизма от многих традиционных разновидностей авторитаризма.
26.1. Подданный, гражданин и мобилизованный человек
Можно выделить три принципиально различные модели отношения личности и государства.
Подданный должен повиноваться.
Гражданин должен обладать правом участвовать.
Фашистски мобилизованный человек обязан участвовать в предписанном коллективном проекте.
Разница между второй и третьей моделями принципиальна.
Демократия говорит:
«Ты имеешь право политического участия».
Фашистская мобилизация говорит:
«Ты обязан участвовать правильно».
Таким образом, участие само по себе еще не является свободой.
Можно создать общество с чрезвычайно высокой политической активностью и одновременно практически уничтожить политический выбор.
Миллионы людей могут:
голосовать;
маршировать;
собираться;
участвовать в организациях,
не имея возможности реально выбирать направление движения.
Это мобилизация без плюрализма.
26.2. Почему фашизму недостаточно пассивного подчинения
Причина находится в самой структуре фашистского проекта.
Если нация:
возрождается;
находится в смертельной опасности;
ведет историческую борьбу;
строит новое государство;
очищается от внутреннего разложения,
невозможно оставаться просто частным человеком.
История требует участия.
Нейтральность становится подозрительной.
Пассивность — морально сомнительной.
Возникает принцип:
кто не участвует в спасении коллективного целого, тот объективно помогает его врагам.
Именно поэтому фашизм склонен политизировать ранее относительно автономные пространства человеческой жизни.
Школа.
Спорт.
Искусство.
Семья.
Профессия.
Досуг.
Молодежные организации.
Даже тело.
Все начинает рассматриваться через вопрос:
насколько это способствует силе коллективного целого?
26.3. Масса — не просто большое количество людей
Массовая мобилизация не равна огромной толпе.
Десять миллионов индивидуально мыслящих граждан — это множество.
Масса возникает тогда, когда индивидуальные различия временно или постоянно подчиняются единому эмоционально-политическому ритму.
Особенно важны:
синхронность;
повторение;
ритуал;
единый символ;
единый враг;
единый лидер;
единая эмоциональная реакция.
Человек начинает переживать себя не только как:
«я среди других»,
но как:
«я — часть общего тела».
Это принципиально другое психологическое состояние.
26.4. Ритуальная синхронизация
Марш имеет политическое значение не потому, что ходьба строем сама по себе является фашистской.
Его функция глубже.
Сотни или тысячи людей:
двигаются одинаково;
останавливаются одинаково;
делают одинаковый жест;
повторяют одни слова.
Индивидуальная пластика временно исчезает.
Возникает визуальное воплощение коллективного сверхцелого.
Человек видит единство и одновременно физически участвует в его производстве.
Отсюда особая роль:
парадов;
униформы;
знамен;
массовых песен;
факельных шествий;
монументальных пространств;
массовой хореографии.
Все это превращает политическое единство из абстракции в телесный опыт.
26.5. Символическая компрессия
Массовому движению необходимы простые символы.
Сложная теория плохо мобилизует миллионы людей.
Поэтому огромные интеллектуальные конструкции должны быть сжаты до:
слогана;
цвета;
знака;
жеста;
портрета;
песни;
короткой формулы.
Это можно назвать символической компрессией идеологии.
Например, чрезвычайно сложная картина:
экономического кризиса;
территориальных конфликтов;
демографии;
международной конкуренции;
социального неравенства
может быть сжата в несколько слов:
«Нас предали».
Или:
«Вернем величие».
Или:
«Очистим страну».
Массовая мобилизация нуждается именно в такой компрессии, потому что политическое действие требует значительно более простой когнитивной конструкции, чем научное объяснение.
26.6. Эмоциональное государство
Фашистская мобилизация работает не только с убеждениями.
Она производит определенную последовательность эмоций:
унижение ; гнев ; страх ; надежда ; гордость ; готовность к действию.
Это почти идеальная мобилизационная дуга.
Сначала человеку объясняют:
ты унижен.
Затем:
вот тот, кто виноват.
После:
угроза становится еще сильнее.
Но затем:
мы способны победить.
И наконец:
участие в движении превращает тебя из жертвы в участника исторического возрождения.
Так индивидуальное бессилие трансформируется в коллективную мощь.
26.7. Массовая мобилизация как компенсация бессилия
Здесь снова возникает связь с психологией авторитаризма.
Один человек может ощущать себя:
бедным;
униженным;
одиноким;
социально незначимым.
Но на площади среди сотен тысяч участников он ощущает:
мы огромны.
Политическое движение дает человеку возможность психологически присвоить силу массы.
Его личная слабость компенсируется коллективной мощью.
Это один из наиболее сильных эмоциональных ресурсов фашистской политики.
26.8. Мобилизация через принадлежность
Фашистское движение предлагает человеку не только программу.
Оно предлагает:
товарищей;
ритуалы;
форму;
иерархию;
миссию;
новую биографию.
Человек, который прежде был никем, может стать:
активистом;
бойцом;
ветераном;
организатором;
носителем специального статуса.
Именно поэтому политические движения особенно сильны там, где традиционные структуры принадлежности:
разрушены;
ослаблены;
дискредитированы.
Массовое движение заполняет социальный вакуум.
26.9. Молодежь как объект мобилизационной политики
Особое место принадлежит молодежи.
Молодому человеку легче предложить:
приключение;
новую идентичность;
братство;
радикальную цель;
героическое предназначение.
Фашистская система поэтому стремится не ждать, пока гражданин сформируется самостоятельно.
Она стремится формировать его заранее.
Отсюда молодежные организации, военизированное воспитание, ритуалы, лагеря, спортивные программы, массовое политическое образование.
Цель состоит не только в передаче знаний.
Необходимо создать тип личности, для которого коллективная мобилизация ощущается естественно.
26.10. Массовая организация как промежуточный институт
Фашистское общество не состоит только из:
индивида
и
государства.
Между ними появляется огромное количество структур, но эти структуры не обязательно автономны.
Напротив, они могут быть встроены в общий мобилизационный контур:
молодежная организация;
профессиональная корпорация;
женская организация;
ветеранское объединение;
спортивный союз;
культурная ассоциация;
профсоюз нового типа.
На первый взгляд это напоминает развитое гражданское общество.
Различие принципиально.
Независимое гражданское общество существует между человеком и государством.
Фашистская массовая организация существует как продолжение государства и движения внутри общества.
26.11. Мобилизация и контроль
Именно поэтому мобилизация одновременно является технологией контроля.
Если каждый человек включен в:
рабочую;
профессиональную;
молодежную;
районную;
партийную
структуру, его социальная видимость резко возрастает.
Становится проще знать:
кто участвует;
кто отсутствует;
кто энтузиаст;
кто пассивен;
кто сомневается.
Таким образом:
организация принадлежности одновременно становится организацией наблюдения.
Фашистская мобилизация решает две задачи сразу:
объединяет
и
контролирует.
26.12. Мобилизация не равна тотальному энтузиазму
Но было бы ошибкой представлять фашистское общество как население, состоящее исключительно из фанатиков.
Реальные общества значительно сложнее.
В них могут одновременно существовать:
убежденные сторонники;
карьеристы;
пассивные приспособленцы;
запуганные граждане;
скрытые противники;
люди, желающие просто жить.
Поэтому высокая внешняя мобилизация еще не означает абсолютного внутреннего согласия.
Здесь необходимо различать:
демонстрируемое участие
и
реальную внутреннюю идентификацию.
Чем сильнее принуждение к демонстрации лояльности, тем менее надежным показателем общественных убеждений становится сама демонстрация.
26.13. Мобилизация как самоподтверждающаяся реальность
Но возникает парадокс.
Даже если часть людей участвует из конформизма, массовая демонстрация создает для остальных впечатление:
«все действительно поддерживают».
Каждый видит миллионы сторонников.
Но каждый не видит сомнений в их сознании.
Так публичная мобилизация способна производить иллюзию тотального консенсуса.
А иллюзия консенсуса заставляет сомневающегося еще сильнее скрывать сомнения.
Получается петля:
демонстрация единства
; ощущение всеобщего согласия
; молчание несогласных
; еще более убедительная демонстрация единства.
26.14. Демобилизация как угроза системе
Если фашистская система получает значительную часть легитимности через мобилизацию, возникает проблема мира и нормальности.
Что происходит, когда:
война заканчивается;
враг отступает;
экономика стабилизируется;
массовая чрезвычайность исчезает?
Человек начинает возвращаться к частной жизни.
Политическое напряжение снижается.
Коллективное сверхцелое перестает полностью заполнять горизонт.
Следовательно, некоторые мобилизационные системы объективно заинтересованы в постоянном воспроизводстве исторической чрезвычайности.
Не обязательно в непрерывной войне.
Но в ощущении:
«решающий момент еще не закончился».
26.15. Массовая мобилизация как морфологический элемент
Таким образом, массовая мобилизация является важным, но не достаточным критерием фашизма.
Массовыми бывают:
демократические движения;
революции;
антиколониальные движения;
религиозные движения;
профсоюзные кампании.
Специфика фашистской мобилизации заключается в ее соединении с:
коллективным сверхцелым;
антиплюрализмом;
производством врага;
культом силы;
жертвой;
вождизмом;
стремлением поглотить автономные общественные пространства.
Именно после массовой мобилизации возникает вопрос:
кто организационно воплощает мобилизованное целое?
Ответы фашистских систем различны.
Это может быть:
государство;
партия;
народ;
раса;
империя.
И именно их отношения образуют следующую центральную проблему.
Глава 27. Государство, партия, народ, раса и империя
Одной из причин сложности общей теории фашизма является отсутствие единого ответа на вопрос:
что именно является высшим субъектом фашистской политики?
В итальянском случае особенно мощно сакрализуется государство.
В германском национал-социализме огромное значение приобретает расово определяемый народ.
В других движениях центральным может быть:
этнос;
религиозная нация;
империя;
цивилизация.
Следовательно, нельзя просто утверждать:
фашизм — это культ государства.
Такое определение оказалось бы слишком италоцентричным.
Необходимо рассмотреть более общую структуру отношений между:
государством;
партией;
народом;
расой или этносом;
империей.
27.1. Пять возможных центров
Каждый из этих элементов способен претендовать на статус высшего политического субъекта.
Государство говорит:
организованная политическая власть выше частных интересов.
Партия:
только революционный авангард способен выразить настоящую историческую волю.
Народ:
легитимность исходит из органического национального целого.
Раса или этнос:
государство является инструментом сохранения и расширения конкретной группы происхождения.
Империя:
историческая миссия требует пространства, иерархии и подчинения других территорий.
Фашистские фенотипы различаются тем, какой из этих элементов получает первичный статус и как остальные подчиняются ему.
27.2. Итальянская модель: государство как абсолют
Классический итальянский фашизм особенно последовательно разрабатывал идею государства как этического и исторического целого.
Нация становится политически действительной через государство.
Индивидуальные и групповые интересы должны быть включены в его единство.
Такая модель позволяет назвать государство:
организованной формой коллективной воли.
Однако даже здесь партия играет необходимую роль.
Кто превращает абстрактное государственное целое в реальную политическую силу?
Фашистское движение.
Таким образом:
движение захватывает государство, чтобы затем объявить государство высшим выражением целого.
Возникает интересный переход от революционной партии к институциональному государственному абсолюту.
27.3. Германская модель: государство как инструмент Volk
Национал-социалистическая конструкция устроена иначе.
Государство не является конечной целью.
Оно должно служить расово определяемому народному сообществу.
То есть:
государство имеет ценность постольку, поскольку обеспечивает биологическое, территориальное и историческое будущее Volk.
Это принципиально.
Государственная граница сама может оказаться недостаточной.
Если «настоящие представители народа» живут за ее пределами, появляется требование объединения.
Если внутри живут лица, формально являющиеся гражданами, но не относимые к расовому целому, гражданство становится вторичным.
Так расовая граница получает приоритет перед юридической.
27.4. Этнический вариант
Биологическая раса не является обязательной.
Функционально сходную роль может играть этнос.
Тогда государство рассматривается как:
историческая собственность определенного народа.
Остальные группы могут:
жить в нем;
пользоваться частью прав;
сохранять культуру,
но их принадлежность оказывается производной.
Возникают понятия:
«хозяин государства»;
«государствообразующий народ» в эксклюзивном смысле;
«гости»;
«коренное большинство»;
«чужие элементы».
Опять же, само обсуждение исторической роли большинства не является фашизмом.
Критическая граница проходит там, где историческая роль начинает обосновывать неравный объем политического достоинства.
27.5. Партия как воплощение истинного народа
Но возникает очевидная проблема.
Реальный народ никогда не говорит одним голосом.
В нем существуют:
левые;
правые;
религиозные;
светские;
различные классы;
различные регионы.
Фашистская партия решает проблему следующим образом:
она объявляет себя не одной из политических частей народа, а организацией его подлинной воли.
Это фундаментальное изменение природы партии.
Демократическая партия говорит:
«Мы представляем часть общества и предлагаем ей свою программу».
Фашистская партия:
«Мы выражаем настоящий народ».
Следовательно, противники партии начинают автоматически вытесняться из символического народа.
27.6. Партия-государство и государство-партия
После захвата власти отношения партии и государства могут развиваться по-разному.
Возможны две предельные логики.
Первая:
партия поглощает государство.
Государственный аппарат постепенно превращается в механизм партийного проекта.
Вторая:
государство поглощает движение.
Революционная организация бюрократизируется и становится частью аппарата.
На практике возможно сложное сосуществование:
партии;
государственной бюрократии;
армии;
полиции;
парамилитарных структур;
экономических элит;
личной власти вождя.
Поэтому реальный фашистский режим может быть не идеально централизованной пирамидой, а конкурирующей системой институтов, объединенных общей политической лояльностью.
27.7. Полицентризм внутри анти-плюралистической системы
Это важный парадокс.
Фашизм анти-плюралистичен идеологически.
Но его государственная структура может содержать множество конкурирующих центров власти.
Министерство конфликтует с партией.
Партия — с парамилитарной организацией.
Армия — со специальными службами.
Региональные лидеры — друг с другом.
Но это не демократический плюрализм.
Потому что конкурируют не альтернативные легитимные проекты общества, а аппараты, борющиеся за право лучше воплотить одну общую миссию.
Это можно назвать:
внутрисистемным полицентризмом без политического плюрализма.
27.8. Народ как объект и как источник легитимности
Фашизм постоянно апеллирует к народу.
Но слово «народ» имеет по меньшей мере два значения.
Эмпирический народ — все реально существующие граждане.
Метафизический народ — «истинная» национальная общность.
Именно различие между ними позволяет произвести важнейшую операцию.
Если часть реальных граждан не поддерживает движение, это не обязательно означает отсутствие народной поддержки.
Можно сказать:
«они не являются подлинной частью народа».
Так метафизическая конструкция получает приоритет перед эмпирической реальностью.
Именно поэтому фашистская риторика способна одновременно:
говорить от имени всего народа
и
исключать значительную часть населения.
27.9. Народ как организм
Органическая метафора играет здесь исключительную роль.
Народ представляется как единое тело.
У тела:
одна голова;
одна воля;
одна система кровообращения;
общая судьба.
Отсюда легко вывести:
политический конфликт подобен болезни.
Партия — мозг.
Вождь — воля.
Враги — инфекция.
Несогласные — поврежденные элементы.
Таким образом, биологическая метафора общества почти автоматически создает медицинскую логику политики.
Если общество — организм, репрессия может быть названа хирургией.
27.10. Раса как сверхгосударственный субъект
Расовая модель радикализирует эту конструкцию.
Государство имеет границы.
Раса — нет.
Она может существовать:
в нескольких странах;
на нескольких территориях;
в диаспоре.
Следовательно, расовая политика потенциально делает государственные границы вторичными.
Возникает право:
объединять;
переселять;
аннексировать;
колонизировать
ради предполагаемого биологического целого.
И одновременно — исключать собственных граждан, если они не подходят под расовое определение народа.
Юридическая принадлежность уступает место происхождению.
27.11. Империя как максимальное расширение сверхцелого
Следующий уровень — империя.
Национальное государство говорит:
«мы должны владеть своей территорией».
Имперская логика добавляет:
«наше историческое предназначение требует большего пространства».
Это может оправдываться:
безопасностью;
цивилизаторской миссией;
демографической необходимостью;
историческими правами;
ресурсами;
величием.
Фашистская имперская модель возникает тогда, когда территориальная экспансия соединяется с уже исследованными механизмами:
иерархией народов;
сакрализацией коллективного целого;
культом силы;
правом господства;
дегуманизацией сопротивляющихся.
27.12. Национальное государство и империя: внутреннее противоречие
Здесь возникает важная коллизия.
Если государство должно быть этнически чистым, как можно строить многонациональную империю?
Исторические фашистские проекты отвечали по-разному.
Один вариант:
включить новые территории, но создать расовую иерархию.
Другой:
вытеснить часть местного населения.
Третий:
ассимилировать его.
Четвертый:
использовать как подчиненную рабочую силу.
Таким образом, противоречие между:
этнической гомогенностью
и
имперской экспансией
может разрешаться посредством иерархической империи.
Разнообразие сохраняется, но не как равноправие.
27.13. Цивилизация как новый кандидат на сверхцелое
Для постклассических форм особенно важна возможность замены расы цивилизацией.
Политическая формула может звучать:
«Мы защищаем не этнос, а цивилизацию».
Это потенциально значительно шире и гуманнее расовой модели.
Но структурный вопрос остается.
Что происходит с человеком, который:
живет внутри территории;
имеет гражданство;
но считается носителем другой цивилизации?
Если он автоматически приобретает пониженный уровень доверия, мы видим функциональный аналог старого механизма.
Поэтому при Паспортизации необходимо исследовать не название коллективного сверхсубъекта, а последствия его определения.
27.14. Иерархия субъектов как параметр Паспорта
Для каждой национальной разновидности нам потребуется установить:
кто первичен — государство или народ?
народ или раса?
партия или государство?
вождь или партия?
нация или империя?
кто определяет принадлежность?
может ли человек стать своим?
что важнее — гражданство, происхождение, культура, вера?
Именно комбинация этих ответов позволяет понять национальный фенотип.
27.15. От государства к демократии
Но независимо от того, какое сверхцелое избрано, возникает проблема политического представительства.
Если существует:
единый народ;
единая судьба;
единая историческая воля,
то зачем необходима конкуренция партий?
Зачем нужны несовместимые программы?
Зачем оппозиция?
Зачем медленная процедура?
Именно поэтому морфология сверхцелого почти неизбежно приводит нас к следующему вопросу:
каково отношение фашизма к демократии?
Глава 28. Фашизм и демократия
Отношение фашизма к демократии значительно сложнее простой формулы:
«фашизм против выборов».
Исторически фашистские движения могли:
участвовать в выборах;
использовать парламент;
создавать коалиции;
апеллировать к большинству;
проводить плебисцитарные процедуры.
Следовательно, фундаментальный конфликт проходит глубже.
Он проходит между двумя принципами:
плюралистической демократией
и
идеей единой подлинной воли народа.
28.1. Демократия — не только голосование
Если определить демократию как:
наличие выборов,
мы получим чрезвычайно слабую категорию.
Для полноценной демократии необходимы по меньшей мере:
реальная политическая конкуренция;
право оппозиции существовать;
свобода организации;
свобода информации;
возможность критиковать власть;
юридическое равенство;
возможность мирной смены руководства.
Выборы имеют значение только внутри этой системы.
Без нее голосование может превратиться в:
ритуал подтверждения;
плебисцит;
измерение демонстрируемой лояльности.
То есть:
электоральность не равна демократии.
28.2. Фашизм может использовать демократию против демократии
Это один из наиболее важных исторических уроков.
Антидемократическое движение способно использовать демократические свободы:
собраний;
слова;
организации;
выборов
для достижения власти.
После чего изменить сами условия политической конкуренции.
Возникает парадокс:
демократическая процедура может быть использована для ликвидации демократической системы.
Следовательно, недостаточно спрашивать:
«получил ли лидер много голосов?»
Нужно спрашивать:
признает ли он право проиграть следующие выборы?
Именно это является гораздо более глубоким критерием.
28.3. Принцип обратимости власти
Демократическая власть по своей природе временна.
Победитель сегодня может проиграть завтра.
Оппозиция сегодня может стать правительством.
Это означает, что все участники признают:
политическое поражение не равно национальной катастрофе.
Фашистская логика затрудняет такое признание.
Если движение является:
спасителем нации;
выразителем ее исторической сущности;
единственной силой, способной победить врага,
его поражение невозможно воспринимать как обычную смену кабинета.
Оно становится:
победой врагов;
предательством;
разрушением страны.
Следовательно:
одним из глубочайших антидемократических свойств фашизма является невозможность легитимного проигрыша.
28.4. Народ и большинство — не одно и то же
Фашистский популизм способен апеллировать к большинству.
Но понятие народа здесь качественно отличается от подсчета голосов.
Реальное большинство может ошибаться.
«Настоящий народ» — нет.
Если электоральный результат противоречит предполагаемой исторической воле народа, можно объявить:
результат фальсифицированным;
избирателей обманутыми;
процесс захваченным чужими силами;
часть населения ненастоящей.
Так метафизический народ получает приоритет над арифметическим.
Это чрезвычайно мощный антидемократический механизм:
мы представляем народ даже тогда, когда значительная часть реального населения против нас.
28.5. Плебисцитарная демократия
Фашистская система может не уничтожать массовое голосование.
Напротив, оно может быть политически полезным.
Но функция меняется.
Выбор между несколькими независимыми альтернативами заменяется вопросом:
«Подтверждаете ли вы курс национального руководства?»
Так демократия из механизма выбора превращается в механизм аккламации.
Народ уже не формирует власть.
Он публично подтверждает единство с ней.
Это можно назвать плебисцитарной или аккламационной формой участия.
28.6. Антиплюрализм как главное противоречие
Здесь находится более фундаментальная граница.
Демократия предполагает:
общество законно неоднородно.
Фашистская политическая антропология стремится к:
органическому единству.
Для демократии несогласие — нормальное состояние.
Для фашизма оно легко становится симптомом:
разложения;
раскола;
чужого влияния;
предательства.
Именно поэтому сущность конфликта находится не только между:
диктатурой
и
выборами,
а между:
легитимной множественностью
и
политической монополией на национальную истину.
28.7. Оппозиция и враг
В демократии оппозиционер говорит:
«Правительство ошибается».
И обладает правом попытаться заменить его.
Фашистская логика задает другой вопрос:
«Если правительство реализует историческую волю народа, против кого выступает оппозиционер?»
Ответ почти предопределен:
против народа.
Так политический противник превращается в морального.
А затем — в экзистенциального.
Именно эта трансформация:
оппонент ; предатель ; враг
является одним из важнейших механизмов разрушения демократии.
28.8. Демократия как слабость
Фашистская критика демократии обычно обладает серьезным психологическим преимуществом.
Демократия действительно:
медленная;
шумная;
конфликтная;
часто неэффективная;
требует компромисса.
Фашистская система предлагает простое решение:
прекратить спор и начать действовать.
В кризисной ситуации это может быть чрезвычайно привлекательным.
Но цена состоит в том, что механизм исправления ошибки также ослабляется.
Плюрализм раздражает именно потому, что постоянно демонстрирует неопределенность.
Фашистская система предлагает уверенность вместо процедуры.
28.9. Ошибка и коррекция
Здесь возникает принципиально эпистемологическое различие.
Демократическая система построена на предположении:
власть может ошибаться.
Поэтому необходимы:
оппозиция;
суды;
пресса;
выборы;
парламент;
эксперты;
общественные организации.
Все они создают избыточность каналов коррекции.
Фашистское единство стремится устранить множество центров как источники хаоса.
Но вместе с хаосом оно может устранить механизм обнаружения собственной ошибки.
В результате система становится способной чрезвычайно эффективно реализовывать неправильное решение.
28.10. Демократия и чрезвычайность
Особенно опасен режим постоянного чрезвычайного положения.
Любая демократия может временно ограничивать часть свобод во время:
войны;
эпидемии;
массового насилия;
катастрофы.
Само по себе это не фашизм.
Критический вопрос:
возвращается ли система к нормальному состоянию?
Фашизация начинается там, где чрезвычайное становится постоянной политической онтологией.
Враг никогда не исчезает.
Опасность никогда не заканчивается.
Следовательно, полномочия никогда не могут быть возвращены.
Так временное исключение превращается в норму.
28.11. Тирания большинства и фашизм
Необходимо различать и два других явления.
Большинство способно дискриминировать меньшинство в демократической системе.
Это серьезная политическая проблема.
Но не всякая тирания большинства является фашизмом.
Для фашистской квалификации необходимо более широкое соединение:
сверхцелого;
антиплюрализма;
категориальной иерархии;
врага;
мобилизации;
нормативного насилия;
сакрализации.
Иначе мы вновь превратим понятие в синоним всякой несправедливости.
28.12. Демократия без либерализма
Возможен и другой промежуточный тип.
Большинство регулярно голосует.
Но:
права меньшинства слабо защищены;
суды зависимы;
информационная среда асимметрична;
оппозиция формально существует, но структурно ограничена.
Такой режим может быть:
нелиберальным;
электорально-авторитарным;
гибридным,
не являясь автоматически фашистским.
Это чрезвычайно важно для нашей классификации.
Мы должны сопротивляться соблазну:
любое ухудшение демократии = фашизация.
Фашизация является более специфическим процессом.
28.13. Демократия как иммунный механизм
Однако полноценная демократия обладает несколькими свойствами, способными тормозить фашизацию.
Плюрализм не позволяет одной группе полностью монополизировать национальную идентичность.
Свободная пресса делает сложнее создание единственного образа врага.
Суд препятствует коллективной ответственности.
Смена власти не позволяет одному движению объявить себя вечным выражением народа.
Федерализм и местное самоуправление могут распределять власть.
Гражданское общество сохраняет горизонтальные связи.
Все это не гарантирует иммунитета.
Но создает структурные тормоза концентрации коллективной воли.
28.14. Антифашизм не равен абсолютной демократии
Вместе с тем здесь требуется дополнительная осторожность.
Демократия может:
вести колониальные войны;
дискриминировать;
сегрегировать;
совершать преступления.
Поэтому демократическая форма метрополии сама по себе еще не исключает существования фашистогенных или даже потенциально фашистских практик в отношении исключенной группы.
Именно этот парадокс позднее станет центральным для анализа:
колониального предфашизма
и
режимной асимметрии.
То есть вопрос должен звучать:
демократия для кого?
28.15. Главная граница
Предварительно можно сформулировать:
Фашизм конфликтует с демократией не прежде всего потому, что не любит избирательные урны, а потому, что не способен устойчиво признать легитимность политической множественности, ограниченность власти и право противника стать правительством.
Но политический плюрализм защищается не только выборами.
Его фундаментальный институциональный щит — право.
Именно поэтому следующий вопрос еще глубже:
что происходит с правом, когда историческая воля коллективного сверхцелого объявляется выше любой формальной нормы?
Глава 29. Фашизм и право
На первый взгляд фашизм и право могут казаться противоположностями.
Фашизм ассоциируется с:
насилием;
произволом;
полицией;
репрессией.
Право — с:
нормой;
процедурой;
судом;
ограничением власти.
Однако такое противопоставление слишком просто.
Фашистский режим не обязательно уничтожает право.
Он способен производить огромное количество законов.
Более того, многие дискриминационные, репрессивные и мобилизационные мероприятия могут быть тщательно юридически оформлены.
Поэтому главная проблема состоит не в различии:
закон или беззаконие,
а в более глубоком:
право ограничивает власть или обслуживает ее политическую цель?
29.1. Право и закон — не одно и то же
Для начала необходимо провести различие между:
верховенством права
и
правлением посредством законов.
В системе верховенства права власть сама связана нормой.
Закон должен:
действовать заранее;
быть относительно общим;
применяться процедурно;
предоставлять защиту;
ограничивать государство.
Но авторитарное или фашистское государство также способно создавать закон.
Тогда закон становится:
инструментом оформления политической воли власти.
Различие можно выразить формулой.
В правовом государстве:
власть подчинена праву.
В инструментальном законодательстве:
право подчинено власти.
29.2. Правовая революция может проходить законно
Это один из наиболее опасных парадоксов.
Разрушение правового государства может происходить не только через военный переворот.
Оно способно осуществляться:
поправками;
чрезвычайными указами;
парламентскими решениями;
изменением судебной системы;
новыми административными полномочиями.
Каждый отдельный шаг может обладать юридической формой.
Поэтому:
законность происхождения нормы еще не гарантирует правовой характер создаваемой системы.
Если большинство законно принимает закон, отменяющий политическое равенство меньшинства, формальная процедура не устраняет содержательную проблему.
29.3. Чрезвычайное право
Особое место принадлежит чрезвычайным полномочиям.
В реальном кризисе государству иногда действительно требуется действовать быстрее.
Проблема возникает, когда чрезвычайность превращается в способ системного изменения правового порядка.
Сначала говорят:
«Временно необходимо ограничить право ради безопасности».
Затем:
«Угроза пока сохраняется».
Потом:
«Возврат к прежней норме создал бы опасность».
И наконец:
исключение само становится новой нормой.
Так право чрезвычайного положения превращается в нормальное право мобилизационного государства.
29.4. Право врага
Следующим этапом становится разделение правовой системы на две логики.
Для своих:
обычные гарантии.
Для врагов:
исключительные процедуры.
Это можно назвать правовым дуализмом.
Например:
свой гражданин рассматривается индивидуально;
представитель подозрительной категории — прежде всего как носитель риска.
Права перестают быть универсальными.
Они зависят от статуса принадлежности.
Именно здесь ранее исследованная иерархия человеческих групп материализуется юридически.
29.5. От равенства перед законом к статусному праву
Современная универсалистская идея права утверждает:
одинаковая правовая норма применяется к людям независимо от происхождения.
Фашистская морфология способна вернуться к статусной конструкции:
правовой объем человека зависит от того, кто он по категории.
Это может касаться:
гражданства;
брака;
собственности;
профессии;
образования;
политических прав;
места проживания.
В предельном случае человек получает юридическую судьбу еще до собственного поступка.
То есть право перестает спрашивать:
«что ты сделал?»
и начинает спрашивать:
«кто ты?»
Это один из наиболее сильных критериев структурной фашизации права.
29.6. Юридизация коллективной идентичности
Особенно опасен момент, когда государство вынуждено официально определить:
кто является представителем группы.
Пока этническая или расовая категория существует только в общественном сознании, она может быть нечеткой.
Но закон нуждается в критерии.
Тогда появляются:
происхождение родителей;
происхождение дедов;
религиозная принадлежность предков;
документы;
язык;
самоидентификация;
административные реестры.
Так политическая фантазия о «чистой» категории превращается в бюрократическую классификацию.
Государство начинает производить группу юридически.
29.7. Закон как производитель реальности
Это важнейший момент.
Право не только регулирует уже существующий социальный мир.
Оно способно создавать его категории.
Если закон делит население на:
полноценных граждан;
ограниченных граждан;
чужеземцев;
расовые категории;
нежелательные группы,
эти различия постепенно приобретают объективную материальную силу.
Человек теряет работу.
Не может учиться.
Не может вступить в брак.
Не может жить в определенном месте.
После этого социальная дистанция становится реальной.
И затем сторонник системы может сказать:
«Посмотрите, они действительно живут отдельно».
То есть право способно создать факт, которым затем оправдывается право.
29.8. Суд и политическая миссия
В независимой правовой системе судья должен спрашивать:
соответствует ли действие норме?
В фашизированной системе возникает соблазн другого вопроса:
способствует ли решение интересам коллективного целого?
Это огромная трансформация.
Суд перестает быть внешним ограничителем политического проекта.
Он становится его участником.
Тогда формально юридический язык сохраняется, но функция меняется.
Право начинает не проверять политику, а переводить политическую волю в юридические решения.
29.9. Правовая определенность как препятствие мобилизации
Право по своей природе относительно медленно.
Оно требует:
доказательства;
процедуры;
компетенции;
сроков;
обжалования.
С точки зрения мобилизационной политики это может выглядеть раздражающей формальностью.
Враг действует быстро.
Государство вынуждено ждать суда.
Отсюда характерная фашизирующая риторика:
«закон защищает преступников»;
«формальности мешают безопасности»;
«суды слишком мягки».
Иногда такая критика может быть обоснованной.
Правовая система действительно способна быть неэффективной.
Но критический переход происходит тогда, когда проблема неэффективности используется для дискредитации самого принципа ограничения власти процедурой.
29.10. Презумпция невиновности и политическая подозрительность
Презумпция невиновности индивидуализирует ответственность.
Необходимо доказать конкретную вину.
Фашизирующаяся система, напротив, склонна использовать:
презумпцию риска;
презумпцию нелояльности;
презумпцию чуждости.
Тогда логика меняется:
«докажите, что он виноват»
на
«пусть он докажет, что ему можно доверять».
Особенно опасна эта трансформация применительно к категориям происхождения.
Потому что человек начинает бесконечно доказывать то, что невозможно окончательно доказать:
свою достаточную лояльность.
29.11. Коллективное наказание
Коллективное наказание является естественным юридическим продолжением коллективизации личности.
Если группа рассматривается как коллективный субъект преступления, возникает соблазн наказать:
семью;
общину;
этнос;
регион.
Но здесь право окончательно перестает быть индивидуальным.
Один из фундаментальных антифашистских принципов поэтому можно сформулировать так:
ответственность должна следовать за доказанным действием человека, а не за его происхождением или групповой принадлежностью.
Это не просто гуманистическая декларация.
Это один из главных структурных барьеров против фашизации.
29.12. Административное право как зона риска
Наиболее жесткая дискриминация не всегда возникает через уголовный кодекс.
Она может проходить через:
разрешения;
регистрацию;
миграционные правила;
лицензии;
градостроительные решения;
образовательные ограничения;
административные проверки.
То есть через сферы, где государственный аппарат обладает большим усмотрением.
Именно поэтому полноценный анализ фашистской правовой системы должен изучать не только громкие уголовные процессы, но и массовую повседневную административную практику.
Иногда она значительно сильнее определяет реальную жизнь человека.
29.13. Право и бюрократическая дистанция
Юридическое оформление обладает еще одной функцией.
Оно психологически дистанцирует исполнителя от результата.
Чиновник говорит:
«Я не дискриминирую. Я применяю норму».
Полицейский:
«Я только исполняю предписание».
Судья:
«Таков закон».
Так моральная ответственность переводится в процедурную.
Именно здесь право может стать мощным механизмом морального disengagement.
Насилие перестает выглядеть насилием.
Оно становится административным актом.
29.14. Нормативная лестница исключения
Правовая фашизация редко обязана начинаться с предельной меры.
Она может двигаться постепенно:
обозначение категории
; регистрация
; ограничение отдельного права
; профессиональные запреты
; пространственная сегрегация
; ограничение собственности
; лишение гражданского статуса
; депортация
; физическое устранение.
Важно не утверждать, что первая ступень неизбежно ведет к последней.
Это было бы историческим детерминизмом.
Но существует структурная закономерность:
каждая предыдущая ступень способна уменьшать нормативный барьер перед следующей.
Именно поэтому фашизацию следует анализировать процессуально.
29.15. Формальная законность и материальная несправедливость
Здесь становится очевидным принцип:
не все законное является правовым в содержательном смысле.
Рабство может быть законным.
Сегрегация может быть законной.
Дискриминация может быть законной.
Депортация может быть оформлена нормативным актом.
Поэтому историк фашизма не должен удовлетворяться вопросом:
«существовала ли юридическая база?»
Наоборот.
Иногда наличие тщательно разработанной юридической базы показывает более глубокую институционализацию исключения.
29.16. Право как защита от фашизма
Именно поэтому право одновременно может быть одним из главных антифашистских институтов.
Если оно реально гарантирует:
индивидуальную ответственность;
равенство граждан;
право на защиту;
независимый суд;
обжалование действий власти;
ограниченность чрезвычайных полномочий;
запрет коллективного наказания,
оно разрывает несколько центральных цепочек фашистской морфологии.
Враг не может быть просто объявлен виновным.
Необходимо доказательство.
Группа не может быть наказана за человека.
Политическое решение может быть отменено судом.
Чрезвычайная власть имеет границы.
Таким образом, право является не только системой норм.
Оно представляет собой технологию деколлективизации ответственности.
29.17. Но и право не обладает абсолютным иммунитетом
Однако формальные юридические институты сами могут быть захвачены.
Судьи могут разделять идеологию.
Парламент — принимать дискриминационные нормы.
Юристы — создавать sophisticated аргументацию в пользу исключения.
Поэтому нельзя противопоставлять:
политика плохая, право хорошее.
Право является частью социальной системы.
Оно может быть:
защитой личности
или
инженерией ее исключения.
Это нужно будет обязательно включить в Паспорт национальной разновидности фашизма.
29.18. Правовой паспорт фашистского режима
При исследовании каждого случая мы должны будем задавать как минимум следующие вопросы:
Кто считается полноценным субъектом права?
От чего зависит гражданство?
Существует ли равенство перед законом?
Индивидуализирована ли ответственность?
Есть ли группы с особым статусом?
Насколько независим суд?
Каковы чрезвычайные полномочия?
Есть ли внесудебные механизмы?
Как право взаимодействует с партийной идеологией?
Защищает ли закон меньшинство от большинства?
Может ли политическая целесообразность отменить юридическую норму?
Именно ответы на эти вопросы позволят увидеть юридический фенотип фашизма.
29.19. Общий итог четырех глав
Теперь морфология фашизма существенно усложнилась.
Ранее мы исследовали:
коллективное сверхцелое;
категоризацию личности;
иерархию;
врага;
дегуманизацию;
насилие;
жертву;
вождя.
Теперь к ним добавились четыре институциональных механизма.
Массовая мобилизация превращает мировоззрение в энергию миллионов людей.
Связка государства, партии, народа, расы и империи определяет, какой именно субъект получает высший политический статус.
Антиплюралистическое отношение к демократии уничтожает легитимность альтернативной воли.
Трансформация права превращает политическое исключение в устойчивую административную и юридическую систему.
Получается уже значительно более полная последовательность:
коллективное сверхцелое
;
коллективизация личности
;
иерархия групп
;
внутренний и внешний враг
;
дегуманизация и моральное исключение
;
нормативное насилие
;
культ силы, жертвы и героизма
;
вождистская сакрализация
;
массовая мобилизация
;
партия как носитель подлинной коллективной воли
;
захват или преобразование государства
;
ликвидация легитимного плюрализма
;
юридическая институционализация исключения.
Именно на этом этапе фашизм перестает быть только:
идеей;
эмоцией;
движением.
Он становится способом организации общества.
Но политическая организация не существует отдельно от материальной и духовной жизни.
Чтобы получить полный морфологический профиль, необходимо исследовать, каким образом фашистская система пытается организовать:
экономику;
религию;
культуру;
семью;
гендер и демографию;
территориальную экспансию.
Только после этого станет возможно отделить ядро генотипа от тех элементов, которые являются характерными, но вариативными национальными фенотипами.
****
Глава 30. Фашизм и экономика
Одна из наиболее устойчивых ошибок в попытках определить фашизм состоит в поиске единой фашистской экономической модели.
Фашизм пытаются определить то как крайний капитализм, то как особую разновидность социализма, то как корпоративизм, то как государственный капитализм, то как экономику военной мобилизации.
Каждое из этих определений способно описать отдельные стороны некоторых исторических режимов.
Но ни одно из них не позволяет надежно выделить фашизм как общий политический феномен.
Итальянский фашизм действительно создал развернутую доктрину корпоративного государства. В германском национал-социализме сохранились частная собственность и частные предприятия, одновременно с резко возросшим государственным дирижизмом, перевооружением и военным планированием. В обоих случаях экономика все сильнее подчинялась целям национальной мощи, но конкретные институциональные формы различались. Итальянская Carta del Lavoro 1927 года прямо определяла производство как единое национальное целое, подчиненное развитию национальной силы, а корпорации — как государственно признанные органы регулирования интересов работодателей и работников.
Следовательно, искать экономический генотип фашизма следует не прежде всего в вопросе:
кому формально принадлежат фабрики?
А в другом:
какому высшему субъекту подчиняется экономическая деятельность и какие автономные экономические интересы признаются легитимными?
30.1. Фашизм не сводится ни к капитализму, ни к социализму
Начнем с принципиального отрицательного определения.
Частная собственность сама по себе не делает экономику фашистской.
Государственное планирование — тоже.
Протекционизм.
Военные заказы.
Социальная политика.
Национализация.
Корпоративное представительство.
Все эти институты встречаются в совершенно различных политических системах.
Поэтому формула:
«есть частный капитал — значит, фашизм является просто капитализмом»
столь же недостаточна, как и обратная:
«государство активно вмешивается в экономику — значит, фашизм является разновидностью социализма».
Политическая морфология здесь проходит на другом уровне.
Фашизм способен сохранять частного собственника, но лишать его политической автономии.
Он может позволять капиталу получать прибыль, но требовать, чтобы производство соответствовало:
национальной стратегии;
военному строительству;
автаркии;
демографической политике;
имперской экспансии.
Таким образом, собственность может оставаться частной, а суверенитет экономического решения становиться все менее частным.
30.2. Итальянский корпоративизм: преодоление классовой борьбы
Итальянский фашизм предложил одну из наиболее отчетливых попыток институционализировать этот принцип.
Carta del Lavoro определяла итальянскую нацию как организм и одновременно моральное, политическое и экономическое единство, реализуемое в фашистском государстве. Производство рассматривалось как единое национальное целое, а противоположные интересы работодателей и работников должны были согласовываться и подчиняться высшим интересам производства.
Здесь непосредственно продолжается уже исследованная нами морфология сверхцелого.
Классовый конфликт объявляется не естественным выражением различных социальных интересов, а дефектом национального организма.
Работодатель и рабочий могут иметь разные интересы.
Но они не должны превращаться в автономные политические силы.
Именно государство должно определить, как их согласовать.
Получается характерная формула:
не уничтожить классы, а лишить классовый конфликт политического суверенитета.
Это существенно отличается и от классического либерализма, и от марксизма.
Либеральная модель предполагает конкуренцию экономических интересов.
Марксистская — фундаментальность классового конфликта.
Фашистская корпоративная модель утверждает:
классы существуют, но должны сотрудничать как органы одного национального тела.
30.3. Корпорация как экономический орган сверхцелого
Сам термин «корпоративизм» здесь может вводить современного читателя в заблуждение.
Речь не идет о господстве крупных коммерческих корпораций в нынешнем смысле.
Корпорация в фашистской конструкции должна представлять отрасль или функциональную сферу производства как единое организованное образование.
Внутри нее соединяются представители:
труда;
капитала;
профессиональных структур;
государства.
Но конечным арбитром остается не свободное соглашение сторон.
Высшим критерием становится национальный интерес, интерпретируемый государством.
Таким образом, экономика постепенно приобретает ту же морфологию, которую мы уже обнаружили в политике:
множество интересов
; их включение в единое целое
; лишение автономности
; государственный арбитр
; подчинение высшей коллективной цели.
30.4. Уничтожение автономии труда
Особенно показательно отношение фашизма к независимому рабочему движению.
Если труд и капитал являются органами единого национального организма, независимый профсоюз, способный противостоять работодателю и государству, становится структурно подозрительным.
Он возвращает классовый конфликт туда, где идеология объявила его преодоленным.
Именно поэтому корпоративное «примирение классов» может скрывать принципиально важный политический факт:
работник теряет возможность независимо организовываться против системы, которая утверждает, что уже представляет его настоящий интерес.
В итальянской Carta del Lavoro юридическое представительство трудовых и предпринимательских категорий было связано с организациями, признанными и контролируемыми государством.
Это еще один вариант уже знакомого нам механизма:
партия говорит от имени истинного народа;
корпоративная структура говорит от имени истинного труда.
В обоих случаях объект представительства утрачивает право сказать:
«Нет, вы нас не представляете».
30.5. Частная собственность как условное право
Фашистская экономика поэтому способна сохранять частную собственность, но изменять ее политический смысл.
В либеральной модели собственность рассматривается как относительно автономное право.
В фашистской:
собственник управляет ресурсом постольку, поскольку его деятельность не противоречит интересам коллективного сверхцелого.
Carta del Lavoro признавала частную инициативу в сфере производства, но одновременно определяла производство как функцию национального интереса и устанавливала ответственность предприятия перед государством за направление производственной деятельности.
Это позволяет сделать важное различение:
собственность может быть частной юридически и политически условной.
Государству не обязательно владеть заводом, чтобы заставить завод производить то, что необходимо режиму.
30.6. Германский вариант: экономика мобилизации
Национал-социалистическая Германия демонстрирует иной экономический фенотип.
Здесь не была просто ликвидирована частная экономика и введено универсальное государственное владение. Но государственный контроль над приоритетами производства резко усиливался по мере подготовки к войне. Четырехлетний план, начатый в 1936 году под руководством Германа Геринга, был непосредственно ориентирован на подготовку Германии к войне; архивное описание его аппарата показывает масштаб регулирования финансов, валюты, импорта и отраслей экономики.
Это принципиально важно для нашей морфологии.
Экономическая система перестает оптимизироваться преимущественно вокруг:
индивидуального потребления;
прибыли;
конкуренции;
социального благополучия.
Она все сильнее оптимизируется вокруг:
мощи.
Военной.
Промышленной.
Ресурсной.
Демографической.
Геополитической.
Таким образом, одним из наиболее характерных экономических признаков фашистской системы может оказаться не конкретная форма собственности, а примат экономики национальной мощи над экономикой автономных интересов.
30.7. Автаркия и политизация взаимозависимости
Если внешний мир описывается как пространство постоянной борьбы, экономическая зависимость становится проблемой безопасности.
Отсюда стремление к:
автаркии;
контролю сырья;
замещению импорта;
стратегическим резервам;
контролю продовольствия;
военно-промышленной автономии.
Само стремление государства к экономической безопасности, разумеется, не является фашизмом.
Любое рациональное государство должно учитывать стратегические зависимости.
Фашистская морфология проявляется тогда, когда экономика в целом начинает интерпретироваться через онтологию войны между коллективными субъектами.
Тогда торговый партнер легко превращается в соперника.
Экономическая взаимозависимость — в уязвимость.
Мировая экономика — в арену борьбы за пространство и ресурсы.
30.8. Экономика и экспансия
Здесь экономика непосредственно соединяется с имперской политикой.
Если национальному сверхцелому необходимы:
сырье;
земля;
продовольствие;
рабочая сила;
рынки,
а внешний мир рассматривается как пространство борьбы, появляется соблазн решить экономическую проблему территориально.
Нацистский проект Lebensraum соединял именно территорию, демографию, расовую иерархию и хозяйственную эксплуатацию Восточной Европы. USHMM характеризует завоевание обширной империи на Востоке как одну из центральных целей нацистской внешней политики.
Экономика тогда превращается в аргумент войны:
нам нужны ресурсы, следовательно, нам нужно пространство.
Но поскольку пространство населено людьми, экономическая экспансия быстро превращается в антропологическую проблему:
что делать с населением территории?
И здесь вновь включается иерархия групп.
30.9. Социальная политика для своих
Еще одна ошибка состоит в представлении, будто фашистская экономика должна обязательно полностью игнорировать благополучие населения.
Наоборот.
Система может активно создавать:
страхование;
семейные пособия;
доступное жилье;
организованный досуг;
трудовые программы;
поддержку многодетных семей.
Итальянская Carta del Lavoro содержала положения о социальном страховании, защите материнства и безработицы; фашистская демографическая политика также включала целую систему льгот семьям и стимулов рождаемости.
Проблема заключается не в наличии социальной политики.
Необходимо спросить:
для кого она существует и какой цели служит?
Социальное государство может быть универсалистским:
благополучие человека является ценностью.
А может быть инструментальным:
здоровый, многочисленный и дисциплинированный человек является ресурсом национальной мощи.
Внешне некоторые институты могут совпадать.
Внутренняя политическая телеология — различаться радикально.
30.10. Включающая и исключающая перераспределительная система
Это позволяет поставить еще более важный вопрос.
Возможно существование системы, которая весьма щедра по отношению к своим и одновременно осуществляет экономическое исключение чужих.
Рабочие места.
Собственность.
Контракты.
Социальные пособия.
Образование.
Все это может распределяться не только по экономическим, но и по этнополитическим критериям.
Тогда экономическая политика становится механизмом:
материализации границы «свой — чужой».
Привилегия своих повышает заинтересованность в системе.
Экспроприация чужих создает дополнительный материальный стимул преследования.
Таким образом, идеологическая иерархия может получать экономическую ренту.
30.11. Трансценденция классового конфликта
Здесь мы возвращаемся к одному из общих мотивов фашизма.
Он предлагает обществу:
не классовую революцию;
не бесконечную конкуренцию групп;
а национальную интеграцию производительных сил.
Это чрезвычайно привлекательная идея.
Общество действительно нуждается в сотрудничестве.
Но фашистское решение специфично тем, что единство достигается через лишение конфликтующих интересов автономного политического представительства.
Конфликт не всегда разрешается.
Он административно включается в сверхцелое.
Поэтому формула:
«классовая борьба закончилась»
может означать:
классам запретили вести независимую борьбу.
30.12. Экономика как средство, а не высшая цель
Именно здесь проявляется, вероятно, наиболее глубокая экономическая особенность фашизма.
Ни капитал, ни труд, ни потребитель, ни даже экономический рост сами по себе не являются высшей ценностью.
Высшей ценностью становится:
могущество коллективного сверхцелого.
Экономика должна производить:
силу;
самодостаточность;
оружие;
демографический ресурс;
имперскую способность;
политическое единство.
Поэтому различные фашистские фенотипы могут иметь различные хозяйственные институты, сохраняя общий принцип:
экономическое подчинено политико-цивилизационной мобилизации.
30.13. Экономический критерий фашизма
Следовательно, мы не должны включать в генотип конкретную экономическую модель.
Более точным будет следующий критерий:
Фашистская экономическая морфология возникает тогда, когда автономность труда, капитала и иных экономических субъектов системно подчиняется сакрализованной коллективной цели, классовый конфликт административно деполитизируется, а производство все более рассматривается как инструмент национальной, военной, демографической или имперской мощи.
Это еще не достаточный признак фашизма.
Но внутри уже исследованной нами системы он становится важным функциональным элементом.
Глава 31. Фашизм и религия
Отношение фашизма к религии является одним из лучших примеров того, почему нельзя определять общий феномен через конкретную национальную форму.
Можно представить фашизм:
антирелигиозным;
религиозным;
клерикальным;
языческим;
христианским;
секулярным;
мистическим.
История предоставляет примеры самых различных сочетаний.
Следовательно, ни атеизм, ни религиозность не могут быть универсальным признаком фашизма.
Гораздо важнее другой вопрос:
может ли религиозный институт сохранять автономную моральную и символическую власть рядом с политическим сверхцелым?
Именно здесь находится структурный конфликт.
31.1. Два претендента на высшую лояльность
Религия способна утверждать:
над государством существует более высокий моральный закон.
Фашистское государство или движение склонно утверждать:
высший политический долг человека принадлежит коллективному историческому целому.
Пока эти требования совпадают, возможен союз.
Но если возникает конфликт, человек должен выбрать:
государство
или
совесть;
вождя
или
религиозный принцип;
национальную миссию
или
универсальный нравственный запрет.
Именно поэтому автономная религия одновременно может быть:
мощным союзником фашизма
и
мощным препятствием его тотализации.
31.2. Итальянский фашизм и католицизм
Итальянский случай демонстрирует не простую ликвидацию религии, а сложный политический компромисс.
Латеранские соглашения 11 февраля 1929 года между Святым Престолом и итальянским государством урегулировали «римский вопрос», взаимное признание суверенитета и положение Католической церкви в Италии; сам Пий XI фиксировал подписание договора и конкордата представителем Святого Престола и Муссолини как представителем короля.
Следовательно, фашизм способен не уничтожать традиционную церковь.
Он способен заключить с ней раздел сфер легитимности.
Государство получает поддержку и нормализацию отношений с огромным религиозным институтом.
Церковь получает институциональные гарантии и особый статус.
Но потенциальный конфликт остается:
кто формирует человека?
Церковь?
Или фашистское государство?
31.3. Конфликт за молодежь и социальную автономию
Именно эта скрытая проблема проявилась достаточно быстро.
В энциклике Non abbiamo bisogno 1931 года Пий XI открыто критиковал действия фашистского режима против католических организаций и претензии государства на контроль над молодежным воспитанием и общественной жизнью.
Это очень показательно.
Союз возможен до тех пор, пока религиозная организация не превращается в независимый центр массовой социализации.
Фашистская система способна мириться с верой.
Ей значительно труднее мириться с автономной организацией, которая говорит человеку:
«твоя совесть имеет источник, не контролируемый государством».
31.4. Нацистская Германия: компромисс, адаптация и конфликт
В Германии ситуация была еще сложнее.
В 1933 году между Святым Престолом и Германским рейхом был заключен конкордат, регулирующий положение Католической церкви. Одновременно внутри германского протестантизма возникло движение «Немецких христиан», стремившееся приспособить церковь к национал-социалистической идеологии и даже распространить расовые критерии на церковную жизнь. Наряду с ним существовали церковные круги, сопротивлявшиеся подобной нацификации.
Таким образом, возможны сразу несколько отношений:
союз;
компромисс;
подчинение;
идеологическая гибридизация;
сопротивление.
Это подтверждает невозможность определить фашизм как просто «религиозный» или «антирелигиозный».
31.5. Религия может быть национализирована
Особенно интересен процесс, когда универсальная религия получает этническую интерпретацию.
Религиозная традиция изначально может обращаться:
ко всем людям.
Но политическая национализация начинает задавать вопрос:
какова наша национальная форма этой религии?
Затем:
какие элементы религии являются «чужими» нашему народу?
Движение «Немецких христиан» как раз пыталось перестроить протестантизм в соответствии с нацистской расовой идеологией и очистить христианство от того, что объявлялось «еврейскими элементами».
Это чрезвычайно важный механизм:
политическое сверхцелое начинает редактировать религию.
Не религия оценивает национализм.
Национализм оценивает религию.
31.6. Политическая религия
Но фашизм способен пойти еще дальше.
Ему вообще необязательно полностью зависеть от традиционной религии.
Он способен сам производить квазирелигиозную структуру.
Священная история.
Мученики.
Ритуалы.
Символы.
Вождь.
Национальная миссия.
Праздники.
Жертвоприношение.
Возрождение.
Так политика приобретает функцию, которую исторически часто выполняла религия:
отвечает не только на вопрос «как управлять государством?», но и на вопрос «ради чего жить и умирать?»
Именно поэтому понятие политической сакрализации, введенное нами ранее, оказывается глубже простого отношения режима к церкви.
31.7. Сакральная нация
Нация сама может превращаться в объект религиозноподобного переживания.
У нее появляются:
отцы-основатели;
святые места;
мученики;
священные войны;
неприкосновенная память;
историческое откровение;
обещанное будущее.
Тогда критика некоторых политических решений приобретает эмоциональную форму кощунства.
Это очень опасный переход.
Политическая система перестает быть исправимым человеческим устройством.
Она начинает претендовать на священность.
31.8. Почему универсальная религиозная этика может мешать фашизации
Любая религиозная традиция внутренне сложна и исторически противоречива.
Но универсалистская этическая формула вида:
каждый человек обладает достоинством независимо от происхождения
структурно конфликтует с фашистской иерархизацией.
Если враг остается человеком перед Богом, его значительно труднее полностью исключить из морального круга.
Именно поэтому для глубокой фашизации может потребоваться:
либо подчинить религию;
либо национализировать ее;
либо вытеснить универсалистские элементы;
либо создать конкурирующую политическую сакральность.
31.9. Но религия сама по себе не является антифашистским иммунитетом
Обратное также неверно.
Религиозные институты способны:
поддерживать национализм;
воспроизводить предрассудки;
санкционировать войны;
сотрудничать с репрессивными государствами.
USHMM отмечает сложную картину поведения германских католических и протестантских церковных лидеров при нацизме: наряду с отдельными формами сопротивления существовали компромисс, адаптация и участие некоторых церковных деятелей в антисемитской среде режима.
Следовательно:
религиозность не гарантирует гуманизма так же, как секулярность не гарантирует фашизма.
Нужно исследовать конкретное содержание.
31.10. Фашизм и религиозное большинство
Особенно опасной может быть ситуация, когда национальная и религиозная идентичности практически сливаются.
Тогда:
«настоящий представитель нации»
начинает означать:
«представитель правильной религии».
Гражданин другой веры может формально иметь паспорт, но восприниматься как менее органичный член политического тела.
Это функционально напоминает этническую иерархизацию.
Только критерием становится не кровь, а вера или предполагаемая цивилизационная принадлежность.
31.11. Этнорелигиозный фашизм
Именно поэтому в нашей будущей типологии потребуется специальная категория:
этнорелигиозный фашистский фенотип.
Его сверхцелое формируется не чисто этнически и не чисто религиозно.
Оно соединяет:
народ;
веру;
землю;
историческую миссию.
Тогда противник оказывается одновременно:
чужим народу;
чужим вере;
чужим территории;
чужим истории.
Это чрезвычайно мощная конструкция, потому что несколько идентичностей накладываются друг на друга.
31.12. Религиозный критерий фашизации
Следовательно, для Паспорта необходимо будет исследовать не вопрос:
религиозен ли режим?
А гораздо более сложный комплекс:
Каково место религии в национальном мифе?
Признает ли государство автономию религиозных институтов?
Можно ли быть полноценным представителем политической общности, исповедуя другую религию?
Подчиняется ли религиозная этика национальной целесообразности?
Сакрализуется ли политика?
Превращается ли вождь в квазирелигиозный объект?
И главное:
существует ли моральный источник, способный сказать государству «нет»?
Вопрос именно в этом.
Глава 32. Фашизм, семья, пол и демография
Если фашизм рассматривает народ, этнос или расу как исторический организм, он неизбежно приходит к вопросу:
как этот организм воспроизводится?
Именно здесь политика входит в область, которая в либеральной модели считается преимущественно частной:
любовь;
брак;
сексуальность;
рождение детей;
семья.
Для фашистской биополитики эти явления перестают быть только индивидуальными.
Они становятся вопросом будущего коллективного тела.
32.1. Ребенок как частное лицо и как национальный ресурс
Рождение ребенка можно рассматривать прежде всего как событие семьи.
Но можно рассматривать его и демографически:
появился новый гражданин.
Фашистская морфология делает следующий шаг:
родился новый носитель коллективной силы.
Ребенок становится:
будущим солдатом;
матерью будущих детей;
работником;
носителем языка;
продолжателем этноса;
элементом демографического баланса.
Таким образом, репродукция получает стратегическое значение.
32.2. Демография как поле войны
Если история мыслится как борьба коллективов, численность становится силой.
Возникает демографическое сравнение:
сколько нас?
сколько их?
кто быстрее растет?
кто кого заменит?
Рождаемость перестает быть просто социальной статистикой.
Она становится геополитическим показателем.
Именно здесь могут возникать выражения:
«демографическая война»;
«замещение»;
«вымирание народа»;
«демографический захват».
Иногда демографические проблемы действительно существуют.
Но фашизирующая трансформация происходит тогда, когда индивидуальная репродукция интерпретируется как фронт борьбы между коллективными телами.
32.3. Итальянская политика рождаемости
Фашистская Италия дает отчетливый пример такого вмешательства.
Политика режима включала поощрение брака и многодетности, налог на холостяков, льготы многодетным семьям, пособия, брачные займы, символическое награждение многодетных матерей и меры по ограничению женской занятости в отдельных сферах. Эти инструменты прямо описывались в тогдашней системе демографической политики государства.
Сами по себе:
семейные пособия;
поддержка материнства;
помощь детям
не являются фашистскими.
Они существуют в огромном числе демократических социальных государств.
Значение имеет телос:
зачем государству дети?
Если ответ:
чтобы люди могли реализовать свободно выбранное семейное желание,
это одна система.
Если:
чтобы увеличить человеческий материал национальной мощи,
политическая логика меняется.
32.4. Мать как функция народа
В фашистской демографической антропологии женщина может приобретать исключительно почетный и одновременно ограничивающий статус.
Она возвышается как:
мать;
хранительница народа;
воспроизводительница будущего.
Но именно такое возвышение способно скрывать редукцию.
Женщина начинает оцениваться не как автономная личность с множеством возможных жизненных проектов, а преимущественно через репродуктивную функцию коллективного тела.
Получается характерный парадокс:
символически возвысить женщину можно одновременно с политическим сужением пространства ее индивидуального выбора.
32.5. Мужчина как воин
Мужская роль организуется симметрично.
Мужчина должен:
защищать;
сражаться;
работать;
быть сильным;
продолжать род;
не проявлять слабости.
Так возникает уже знакомая нам героическая антропология.
Женщина воспроизводит коллективное тело.
Мужчина его защищает и расширяет.
Две гендерные роли подчиняются одной общей логике:
индивидуальное тело получает функцию внутри коллективного организма.
32.6. От рождаемости к качеству рождения
Нацистский вариант идет значительно дальше.
Если существуют иерархии человеческих групп, государство начинает интересоваться не только:
сколько детей рождается?
Но и:
какие дети рождаются?
Так демографическая политика превращается в евгеническую.
Нацистская «расовая гигиена» включала принудительную стерилизацию лиц, считавшихся наследственно больными; нацистская евгеника также стала частью более широкой политики преследования и убийства людей, объявленных биологически нежелательными.
Это предельная форма биополитической иерархии:
государство присваивает себе право определять, чье продолжение желательно.
32.7. Позитивная и негативная евгеника
Можно различить две логики.
Позитивная:
пусть «желательные» группы рожают больше.
Негативная:
пусть «нежелательные» воспроизводятся меньше или не воспроизводятся вовсе.
Нацистская политика использовала обе.
Программа Lebensborn стимулировала рождение детей, считавшихся «расово ценными», а в военный период была связана также с присвоением некоторых детей на оккупированных территориях, если их внешность соответствовала расовым критериям режима.
Таким образом, семья перестает принадлежать семье.
Она становится участком государственной селекции населения.
32.8. Брак как политический институт
Следующий логический шаг — регулирование брака.
Если смешение определенных групп воспринимается как ухудшение коллективного тела, любовь перестает быть частным выбором.
Государство начинает спрашивать:
имеют ли эти люди право вступить в брак?
Нюрнбергские законы юридически запрещали браки и интимные отношения между евреями и лицами «немецкой или родственной крови», опираясь на расово-генеалогическую классификацию.
Это одна из наиболее глубоких форм фашистской власти.
Государство вторгается непосредственно в решение:
кого человек имеет право любить и с кем создавать семью.
Граница «свой — чужой» проходит уже не между территориями.
Она проходит через спальню.
32.9. Почему смешанная семья опасна для этнического фашизма
На морфологическом уровне это вполне объяснимо.
Этнический фашизм требует относительно четкой границы:
мы / они.
Смешанная семья эту границу разрушает.
К какой категории относится ребенок?
Если его мать из группы А, отец из Б, а сам он говорит на трех языках и считает обе культуры своими, бинарная система начинает давать сбой.
Именно поэтому жестко этнизированная политика часто испытывает тревогу перед смешением.
Смешанная идентичность демонстрирует на практике:
граница, которую идеология представляет естественной и абсолютной, может быть проницаемой.
Это будет иметь огромное значение позднее для нооэтнизма.
32.10. Сексуальность и коллективная функция
Фашистская демографическая логика влияет и на отношение к сексуальности.
Если основной смысл сексуального поведения связывается с воспроизводством национального тела, формы сексуальности, не ориентированные на нормативное деторождение, могут восприниматься как:
деградация;
упадок;
слабость;
демографическая потеря.
Но здесь опять необходимо избегать слишком широких выводов.
Консервативная сексуальная мораль существовала тысячелетиями и сама по себе не является фашистской.
Специфическая фашистская связь возникает тогда, когда сексуальная норма включается в комплекс:
национальная мощь ; репродуктивная обязанность ; биологическая селекция ; политический контроль тела.
32.11. Ребенок принадлежит будущему государства
Семья интересует фашистское государство не только как место рождения.
Это первый институт социализации.
Следовательно, возникает вопрос:
кто имеет высшее право формировать ребенка?
Родители?
Религиозная община?
Школа?
Государство?
Партия?
Чем тотальнее политический проект, тем труднее признать семью совершенно автономной.
Ребенок является слишком важным носителем будущего.
Отсюда молодежные организации, стандартизация воспитания, героические образы, военная подготовка и политическое образование.
Фашизм стремится получить гражданина еще до того, как тот способен самостоятельно выбрать политическую позицию.
32.12. Семья как ячейка воспроизводства сверхцелого
В итоге семья получает двойную функцию.
Биологическую:
производить новых членов коллективного тела.
Культурно-политическую:
производить правильный тип человека.
Так частное становится публичным.
Любовь — демографией.
Рождение — политикой.
Воспитание — идеологией.
32.13. Не всякая демографическая политика фашистская
Это различение принципиально.
Государство имеет право:
поддерживать семьи;
снижать детскую бедность;
строить детские сады;
помогать людям, которые хотят детей;
решать проблемы демографического старения.
Ничего фашистского здесь нет.
Морфологическая граница проходит там, где человек превращается из субъекта репродуктивного выбора в демографический инструмент группы, а государство начинает оценивать репродукцию в зависимости от происхождения и предполагаемого «качества» человека.
32.14. Демографический критерий
Следовательно, в Паспорт необходимо включить следующие вопросы:
Считается ли рождаемость долгом перед коллективом?
Различается ли ценность рождения детей разных групп?
Контролируются ли смешанные браки?
Каковы роли мужчины и женщины?
Насколько автономна семья?
Существует ли принудительная репродуктивная политика?
Используются ли генетические или расовые критерии?
Связывается ли демография с территориальной борьбой?
Это позволит определить биополитический фенотип фашизма.
Глава 33. Фашизм и культура
Фашизм не может ограничиться государственным аппаратом.
Если его целью является создание:
нового народа;
нового человека;
новой исторической эпохи,
он неизбежно должен изменить систему символов, посредством которых общество понимает само себя.
Именно поэтому культура занимает в фашистской морфологии центральное место.
Культура для такого проекта — не просто:
литература;
театр;
живопись;
кино.
Она представляет собой машину производства человеческих типов и коллективной памяти.
33.1. Культура как производство реальности
Политическая власть может запретить человеку говорить.
Культурная власть способна сделать больше:
изменить то, что ему вообще приходит в голову сказать.
Если с детства определенный образ мира воспроизводится через:
школьные учебники;
фильмы;
песни;
литературу;
памятники;
праздники;
героев,
он перестает восприниматься как идеология.
Он становится:
«просто реальностью».
Именно поэтому культурная политика потенциально глубже прямой цензуры.
Цензура подавляет нежелательную мысль.
Культурная инженерия стремится создать человека, у которого нежелательная мысль возникает реже.
33.2. От цензуры к формированию канона
Примитивная культурная диктатура запрещает.
Более развитая система одновременно:
запрещает одно;
прославляет другое;
производит третье.
Это принципиально.
Недостаточно уничтожить книгу.
Нужно дать другую книгу.
Недостаточно запретить картину.
Нужно показать нормативный образ искусства.
Недостаточно заставить человека молчать.
Нужно научить его говорить языком режима.
В нацистской Германии контроль культуры включал Министерство народного просвещения и пропаганды и Имперскую палату культуры, которые регулировали допустимость искусства, музыки, кино и литературы и возможность профессиональной деятельности в этих сферах.
Следовательно, речь идет не просто о цензуре.
О производстве культурного поля.
33.3. Сожжение книг как символ
Сожжения книг в Германии в мае 1933 года стали одним из наиболее известных символов этой трансформации: они были направлены против произведений, определявшихся как «негерманские», и символизировали стремление перестроить культурное пространство в соответствии с нацистским мировоззрением.
Политический смысл сожжения книги значительно глубже уничтожения конкретного экземпляра.
Книга представляет:
память;
идею;
альтернативную возможность.
Огонь символически сообщает:
эта мысль не просто ошибочна — она не должна принадлежать нашему миру.
Это культурный аналог политического исключения.
33.4. «Дегенеративное искусство»
Нацистская кампания против так называемого «дегенеративного искусства» особенно наглядно демонстрирует соединение эстетической, расовой и политической классификации.
Режим конфисковывал произведения, объявленные «дегенеративными», и противопоставлял им нормативное «германское» искусство; культурная политика связывала модернистские направления с предполагаемым моральным, политическим или расовым разложением.
Это очень важный морфологический механизм:
эстетическое различие превращается в диагноз политического тела.
Картина становится не просто плохой.
Она становится симптомом болезни нации.
33.5. Культурное «очищение»
Здесь вновь проявляется уже знакомый язык:
чистое;
чужое;
дегенеративное;
здоровое;
болезненное.
Культура интерпретируется как организм.
Следовательно, ее можно:
очищать;
лечить;
защищать от заражения.
Именно так культурная политика соединяется с более общей морфологией фашизма.
Схема одна и та же:
различие
; иерархия
; чуждость
; болезнь
; очищение.
Меняется только объект.
Сначала человек.
Теперь — книга, музыка, язык, архитектура.
33.6. Итальянский вариант культурной организации
Итальянский фашизм также последовательно развивал государственный контроль массовой культуры и информации.
В 1937 году Министерство печати и пропаганды было преобразовано в Министерство народной культуры — Ministero della Cultura Popolare; Treccani связывает эту институциональную перестройку с усилением тоталитарных амбиций режима. Институт LUCE, в свою очередь, стал важнейшим государственным инструментом кинематографической информации и пропаганды.
Но итальянский и германский случаи снова не следует механически отождествлять.
Степень контроля, формы репрессии, расовая составляющая и пространство культурной автономии различались. Именно поэтому нам нужен не шаблон, а Паспорт.
33.7. Культура как создание «нового человека»
Целью глубокой фашизации является не только послушание старого человека.
Нужно создать нового.
Новый человек должен:
мыслить коллективно;
испытывать правильные эмоции;
любить силу;
понимать историю через национальный миф;
правильно воспринимать врага;
быть физически дисциплинированным;
быть готовым к жертве.
Поэтому культура становится своего рода антропологической фабрикой.
Она должна производить не только картины и фильмы.
Она должна производить человека.
33.8. История как центральная культурная технология
Особое значение приобретает история.
Почему?
Потому что национальное сверхцелое существует во времени.
Ему необходимо прошлое, которое доказывает:
наше величие;
наше право;
наше страдание;
нашу миссию;
наших врагов.
История перестает быть исследованием, открытым к пересмотру.
Она превращается в генеалогию политической легитимности.
Удобные события становятся центральными.
Неудобные исчезают или переинтерпретируются.
Сложные конфликты превращаются в простые моральные сюжеты:
мы;
они;
предательство;
героизм;
возрождение.
33.9. Историческая травма и историческое величие
Фашистский национальный миф особенно эффективно соединяет два противоположных образа.
Первый:
мы велики.
Второй:
нас страшно унизили.
Именно их соединение производит реваншистскую энергию.
Если мы никогда не были великими, возвратить нечего.
Если нас никогда не унижали, мстить не за что.
Поэтому необходима конструкция:
великое прошлое
; катастрофическое падение
; виновный враг
; будущее возрождение.
Культура распространяет эту временную драматургию далеко за пределы политических программ.
33.10. Язык как политическая территория
Язык также становится объектом фашистской культурной политики.
Он способен выполнять несколько функций:
объединять;
различать;
маркировать происхождение;
определять «культурную лояльность».
Сильная общегосударственная языковая политика сама по себе не является фашистской.
Общее пространство коммуникации необходимо сложному обществу.
Граница возникает там, где язык превращается в показатель человеческой полноценности и политической принадлежности.
Тогда акцент становится подозрением.
Другой язык — недостаточной лояльностью.
Многоязычие — потенциальной угрозой.
В пределе культура большинства превращается в пропуск к полноценному статусу.
33.11. Высокая культура и массовая культура
Фашизм стремится соединить два уровня.
С одной стороны:
монументальное искусство;
архитектура;
официальная история;
литературный канон.
С другой:
радио;
кино;
песня;
плакат;
повседневный ритуал.
Именно массовые средства коммуникации позволяют политической мифологии проникнуть в ежедневную жизнь.
В этом смысле современная технология не противоположна фашистской архаике.
Она является ее усилителем.
Древний миф может распространяться новейшим медиа.
33.12. Культура и наука
Особенно опасен переход, когда политическая категория начинает определять допустимое научное знание.
Возникает:
«наша» наука;
«чужая» наука;
«национальная» истина;
«дегенеративное» знание.
Критерий истинности постепенно подменяется критерием политической полезности.
Это разрушительно уже не только морально, но и когнитивно.
Система начинает отбирать не лучшее объяснение действительности, а объяснение, наиболее соответствующее мифу.
Таким образом, фашизация культуры способна перерасти в фашизацию эпистемологии.
33.13. Цензура как последний, а не первый уровень
Можно поэтому сказать:
цензура — далеко не самый глубокий уровень культурного контроля.
Первый уровень:
запретить человеку говорить.
Более глубокий:
сделать альтернативное высказывание социально невозможным.
Еще глубже:
лишить человека языка, на котором он мог бы сформулировать альтернативу.
В предельной форме человек повторяет политический миф не из страха.
Он просто не располагает другой когнитивной картой.
Именно это является одной из высших степеней культурной фашизации.
33.14. Культурное многообразие как проблема
Для фашистской морфологии культурное многообразие создает постоянное напряжение.
Если коллективное сверхцелое должно обладать:
одним мифом;
одной судьбой;
одним историческим направлением,
что делать с множеством:
языков;
памятей;
традиций;
исторических интерпретаций?
Возможны разные решения:
ассимиляция;
иерархия культур;
фольклоризация меньшинств;
изоляция;
репрессия.
Фольклоризация особенно интересна.
Группа может сохранять:
танцы;
кухню;
костюм,
но утрачивать право на самостоятельный политический голос.
Таким образом, режим способен заявлять:
«мы сохраняем культурное многообразие»
и одновременно устранять его субъектность.
33.15. Фашистская культура и творчество
Но здесь возникает внутреннее противоречие.
Суперразвитие культуры требует:
новизны;
эксперимента;
ошибки;
смешения;
контакта;
нарушения канона.
Фашистская культурная логика стремится:
к чистоте;
нормативности;
единству;
предсказуемости.
Следовательно, чем более жестко осуществляется культурное очищение, тем сильнее оно способно разрушать комбинаторный потенциал самой культуры.
Это чрезвычайно важный мост к будущей теории нооэтнизма.
Фашизм видит культурную гибридизацию как угрозу.
Нооэтнизм, напротив, будет рассматривать ее как один из главных механизмов панкультурного гетерозиса.
33.16. Культурный критерий
В Паспорте необходимо будет исследовать:
существует ли официальный культурный канон;
какие формы объявляются чуждыми;
насколько автономны искусство и наука;
какова роль цензуры;
каким образом преподается история;
как изображаются меньшинства;
какое место занимает язык;
создается ли образ нового человека;
существует ли культ культурной чистоты.
И особенно:
допускает ли культура право человека создавать нечто, заранее не одобренное коллективным сверхцелым?
Именно этот вопрос непосредственно связан со свободой творчества.
Глава 34. Экспансия, реванш и «исторические территории»
Мы подошли к последней крупной области общей морфологии фашизма — пространству.
До сих пор коллективное сверхцелое существовало внутри людей, институтов, государства и культуры.
Но любой политический коллектив существует также на территории.
И здесь возникает фундаментальный вопрос:
какое пространство коллектив считает своим?
Совпадает ли оно с существующими международными границами?
Или национальный миф содержит другую карту?
Именно из различия между:
реальным государством
и
воображаемым историческим пространством
способна родиться одна из самых разрушительных форм фашистской политики.
34.1. Территориальный спор сам по себе не является фашизмом
Начнем с принципиального ограничения.
Государства имеют реальные территориальные споры.
Границы менялись.
Договоры оспаривались.
Народы разделялись государственными рубежами.
Существуют территории со сложным историческим наследием.
Следовательно:
претензия на территорию сама по себе не является фашистской.
Не является фашизмом и стремление к национальному объединению само по себе.
Для морфологической квалификации необходим более сложный комплекс.
34.2. Историческая территория как политический миф
Формула «исторически наша земля» обладает чрезвычайной эмоциональной силой.
Она превращает территорию из географического объекта в часть коллективного тела.
Если земля наша исторически, ее потеря становится почти телесной ампутацией.
Отсюда язык:
оторванная территория;
разделенный народ;
утраченные земли;
исконное пространство;
возвращение домой.
Политическое требование получает форму восстановления природной целостности.
34.3. Почему история территории почти всегда многослойна
Но практически любая территория с длинной историей принадлежала:
различным государствам;
различным народам;
различным империям.
Поэтому фраза:
«эта земля исторически наша»
всегда требует уточнения:
в какой момент истории?
Сто лет назад?
Пятьсот?
Тысячу?
До какого переселения?
До какой войны?
До какой империи?
История редко дает одну естественную границу.
Политический миф решает эту проблему путем селективной хронологии.
Он выбирает тот момент прошлого, который подтверждает нужную карту.
34.4. Реваншизм как временная структура
Именно здесь возникает реваншизм.
Его формула:
настоящее неправильно, потому что прошлое было правильнее.
Но к этому добавляется будущее:
мы должны восстановить утраченную справедливость.
Таким образом, реваншизм связывает три времени:
идеализированное прошлое;
униженное настоящее;
восстановительное будущее.
Эта структура чрезвычайно близка палингенетическому мифу:
величие ; падение ; возрождение.
Поэтому территориальный реванш способен стать одной из наиболее мощных форм фашистской мобилизации.
34.5. Версаль и германский реваншизм
Нацистская внешняя политика была прямо ориентирована на разрушение ограничений Версальского порядка, включение территорий с этническими немцами и создание новой империи в Восточной Европе.
Здесь соединялись:
национальное унижение;
этническое объединение;
историческая претензия;
военная мощь;
территориальная экспансия.
Но особенно важно, что проект не ограничивался возвращением территорий, населенных немцами.
Он переходил к значительно более масштабной идее Lebensraum.
34.6. Lebensraum: территория как условие существования народа
Нацистская концепция Lebensraum представляла Восточную Европу как необходимое «жизненное пространство» немецкого народа. В нацистской политике она соединилась с планом масштабного германского господства на Востоке, а в историческом воображении использовалась также идея «утраченного германского Востока».
Это принципиальный переход.
Территория нужна уже не потому, что:
там сейчас живут наши соотечественники.
А потому, что:
наш народ имеет историческую потребность в этом пространстве.
Именно такая формула радикально расширяет потенциальную экспансию.
Границы перестают определяться населением.
Они начинают определяться предполагаемой потребностью сверхцелого.
34.7. Что делать с населением «исторической территории»?
Именно здесь обнаруживается центральная моральная проблема.
Предположим, политическое движение утверждает:
эта земля наша.
Но на ней живут миллионы людей, которые:
не считают себя частью этого народа;
имеют собственную идентичность;
собственную культуру;
собственные политические права.
Что с ними делать?
Существуют принципиально разные ответы:
признать их равноправными гражданами;
создать автономии;
договориться;
разделить власть.
Но фашистская морфология предлагает иные возможности:
ассимиляцию;
вытеснение;
депортацию;
подчиненный статус;
колонизацию;
уничтожение.
Именно здесь территориальный реванш соединяется с иерархией человеческих групп.
34.8. Земля без людей
Фашистское территориальное воображение часто обладает удивительным свойством:
оно прекрасно видит карту и плохо видит людей на ней.
Территория окрашивается в национальный цвет.
Но население превращается в:
демографическую проблему;
препятствие;
чужой элемент.
Это можно назвать картографической дегуманизацией.
Миллионы биографий исчезают за линией на карте.
34.9. Демографическая геополитика
Но иногда люди на карте, наоборот, приобретают центральное значение — как доказательство территориального права.
Возникает формула:
где живут наши, там потенциально наша земля.
Это создает особую политическую проблему в мире смешанного расселения.
Если этническая принадлежность населения становится основанием государственных границ, появляется возможность бесконечного пересмотра карты.
Потому что практически нигде исторические ареалы не являются идеально однородными.
Следовательно:
принцип этнической территориализации содержит потенциально бесконечный источник конфликтов.
34.10. Ирредентизм и фашизм
Ирредентизм — стремление присоединить территории с населением, считающимся частью собственного национального сообщества, — не тождествен фашизму.
Он исторически существовал в различных идеологических системах.
Фашистский фенотип возникает, когда ирредентизм соединяется с:
идеей национального возрождения;
сакрализацией территории;
иерархией народов;
антиплюрализмом;
правом силы;
милитаризацией;
готовностью устранить сопротивляющееся население.
То есть снова важна конфигурация, а не отдельный признак.
34.11. Итальянский имперский переход
Итальянский фашизм также демонстрирует движение от ревизионистской политики к открытому имперскому проекту.
Завоевание Эфиопии в 1935–1936 годах и провозглашение империи 9 мая 1936 года стали важнейшим этапом радикализации режима; после этого внешняя политика Италии все теснее связывалась с германской и с дальнейшими военными вмешательствами.
Это показывает, что национальное возрождение способно требовать не только:
восстановить утраченное,
но и:
создать новое величие путем завоевания.
Таким образом, реванш и экспансия являются родственными, но не тождественными категориями.
34.12. Реванш возвращает, экспансия расширяет
Различие необходимо сохранить.
Реваншизм говорит:
вернем то, что было нашим.
Экспансионизм:
приобретем то, что необходимо нашему будущему.
Но они легко соединяются.
Сначала:
«мы только восстанавливаем справедливость».
После первого успеха:
«теперь нужно обеспечить безопасность восстановленного пространства».
Затем:
«для безопасности нужна буферная зона».
После:
«для устойчивости буфера необходим контроль еще дальше».
Так оборонительная аргументация способна производить бесконечное расширение периметра безопасности.
34.13. Экспансия как оборона
Это один из важнейших механизмов.
Практически никакая современная политическая система не стремится описывать собственную войну словами:
«мы нападаем потому, что хотим больше власти».
Гораздо сильнее работает:
«мы вынуждены защищаться».
Фашистская онтология постоянной угрозы позволяет превратить экспансию в превентивную оборону.
Логика:
враг приближается;
значит, мы должны отодвинуть его;
новая граница тоже уязвима;
значит, ее также надо отодвинуть.
Возникает геометрия бесконечной безопасности.
34.14. Стратегическая глубина и морфологическая граница
Понятие стратегической глубины само по себе рационально.
Военные государства всегда учитывали географию.
Но фашистская трансформация происходит тогда, когда безопасность коллективного сверхцелого получает безусловный приоритет над субъектностью соседних обществ.
То есть:
поскольку нам так безопаснее, они могут потерять право самостоятельно определять свою судьбу.
Именно здесь безопасность превращается в иерархию.
34.15. Имперская миссия
Экспансия редко оправдывается одной безопасностью.
Она может получать позитивный нравственный смысл.
Мы не просто завоевываем.
Мы:
цивилизуем;
освобождаем;
возвращаем порядок;
объединяем;
приносим высшую культуру;
восстанавливаем историческую справедливость.
Таким образом, империя превращает собственную выгоду в благо для подчиняемого.
Это чрезвычайно мощный механизм морального disengagement:
покоряемый должен быть благодарен за собственное покорение.
34.16. Экспансия и расово-этническая иерархия
Нацистский проект Восточной Европы показывает предельную форму соединения территории и человеческой иерархии.
Война против Советского Союза была связана с планами Lebensraum и с расовым представлением о Востоке как пространстве германского господства; война создала условия для дальнейшей радикализации нацистской политики в отношении населения захваченных территорий.
Именно поэтому экспансия является не просто внешнеполитическим параметром.
Она может быть выведенной наружу внутренней антропологией режима.
Если собственная группа выше, почему она должна обладать тем же пространственным правом, что и низшая?
Внутренняя иерархия превращается во внешнюю геополитику.
34.17. Карта как часть национальной социализации
Особенно важна роль исторических карт.
Карта обладает мощной особенностью:
она превращает сложную историю в простое изображение.
Территория окрашена одним цветом.
Значит:
она была «наша».
Но карта редко показывает одновременно:
миграции;
смешанное население;
разные формы суверенитета;
автономию;
вассалитет;
имперские отношения;
изменение идентичностей.
Поэтому картография может стать чрезвычайно сильным инструментом политического мифа.
Историческая карта превращается в нормативную карту будущего.
Это один из вопросов, которые нам позднее придется особенно тщательно исследовать применительно к территориальным мифологиям различных государств и националистических движений.
34.18. Иерархия доказательств территориального ревизионизма
Именно здесь необходима максимально строгая методология.
Нельзя автоматически превращать:
старую историческую карту
в
современную государственную претензию.
Необходимо различать уровни:
историческая память;
академическая интерпретация;
школьный нарратив;
массовый националистический дискурс;
заявление политической партии;
официальная государственная доктрина;
юридическая претензия;
военное планирование;
практическая аннексия.
Это совершенно разные степени.
И смешивать их нельзя.
Особенно важно это будет при исследовании современных китайских, тюркских, русских, украинских, израильских и других территориальных дискурсов.
34.19. «Историческая территория» как исследовательская категория
Поэтому выражение «исторические территории» всегда должно сопровождаться вопросами:
Кто употребляет это понятие?
Какой исторический период берется за эталон?
Как учитывается современное население?
Признается ли его политическая субъектность?
Предполагается ли мирное изменение границы?
Есть ли государственная официальная претензия?
Какова роль этнической иерархии?
Какова роль силы?
Именно ответы, а не само словосочетание, позволяют определить морфологический статус явления.
34.20. Когда территориальный проект становится фашистским
Теперь мы можем сформулировать более точный критерий.
Территориальный ревизионизм приближается к фашистской морфологии тогда, когда одновременно присутствуют:
сакрализованное коллективное сверхцелое;
миф исторического унижения и возрождения;
представление о естественном праве на определенное пространство;
пониженная субъектность живущих там других групп;
легитимация силы;
представление об экспансии как исторической необходимости;
готовность к этническому очищению, вытеснению, ассимиляции или иерархическому подчинению населения.
И снова:
ни один признак по отдельности не является достаточным.
Имеет значение система.
Итог Части II. От политической идеологии к тотальной организации человеческой жизни
Завершив главы 14–34, мы получили уже почти полную предварительную морфологическую карту фашизма.
Она значительно шире представления о фашизме как просто диктатуре.
Фашизм начинает выглядеть как система последовательного подчинения различных областей человеческого существования одному сакрализованному коллективному сверхцелому.
Ее можно представить следующим образом:
коллективное сверхцелое
;
редукция личности к группе
;
иерархия человеческих групп
;
производство внутреннего и внешнего врага
;
дегуманизация и моральное исключение
;
нормативное насилие
;
культ силы, жертвы, героизма и смерти
;
вождизм и политическая сакрализация
;
массовая мобилизация
;
партия как носитель «истинной» коллективной воли
;
преобразование государства
;
ликвидация легитимного политического плюрализма
;
подчинение права политической целесообразности
;
подчинение экономики национальной мощи
;
подчинение или политическая инструментализация религии
;
политизация семьи, пола и воспроизводства
;
культурное производство «нового человека»
;
проекция коллективной иерархии вовне — в реванш, экспансию и империю.
Но здесь появляется важнейшая методологическая проблема.
Все ли перечисленные элементы обязательны?
Очевидно, нет.
Может существовать фашизм без развитой биологической евгеники.
Без экспансии, если движение никогда не пришло к власти.
Без полной культурной тотализации.
Без корпоративной экономики.
Без традиционной религии.
Возможно — даже без единоличного физического вождя в будущих сетевых формах.
Следовательно, перечень морфологических свойств еще не является генотипом фашизма.
Теперь требуется следующая операция.
Необходимо определить:
что является глубинным инвариантом;
что — типичным усилителем;
что — национальным фенотипом;
что — следствием радикализации;
что — исторически случайной формой реализации.
Именно поэтому следующий раздел — Часть III. Генотип и фенотип фашизма — является теоретическим центром всего первого тома.
Там мы должны наконец перейти от расширенной анатомии к классификационной машине: определить генотип, фенотипы, обязательные и факультативные признаки, порог квалификации и затем различить фашистогенный комплекс, протофашизм, предтеоретический, классический и постклассический фашизм.
Только после этого у нас появится инструмент, достаточно строгий для самого рискованного этапа исследования — фашистской ретроспективы.
*****
Часть III. Генотип и фенотип фашизма
Глава 35. Генотип фашизма: понятие и границы применимости
После рассмотрения общей морфологии мы подошли к центральной теоретической задаче первого тома.
Мы обнаружили десятки признаков, которые в различных комбинациях присутствовали в фашистских идеологиях, движениях и режимах:
коллективное сверхцелое, антиплюрализм, вождизм, массовую мобилизацию, иерархию человеческих групп, внутреннего врага, культ силы, политическую сакрализацию, нормативное насилие, специфическое отношение к праву, экономике, культуре, семье, демографии и территории.
Но длинный перечень еще не является теорией.
Необходимо ответить на значительно более сложный вопрос:
какие отношения между этими элементами образуют именно фашистскую систему?
Иначе говоря:
существует ли генотип фашизма?
35.1. Почему нам понадобилось понятие генотипа
Термин генотип фашизма используется в настоящей работе как аналитическая метафора.
Его необходимо сразу защитить от неправильного понимания.
Речь не идет о биологизации политики.
Не существует «гена фашизма».
Фашизм не наследуется генетически.
Народы не обладают фашистской наследственностью.
И никакая этническая группа не является биологически предрасположенной к фашизму.
Напротив, одна из целей настоящего исследования состоит именно в доказательстве того, что фашизм принадлежит не народам, а определенным социальным конструкциям, идеологиям, движениям, институтам и практикам.
Биологическая метафора необходима нам для другого.
Она позволяет различить:
глубинную организационную структуру
и
ее конкретные исторические проявления.
Различные организмы могут внешне отличаться, сохраняя некоторые общие принципы организации.
Аналогично различные фашизмы могут иметь:
разные религии;
разные экономические модели;
разные символы;
разных врагов;
разные представления о расе;
разное отношение к монархии;
разную степень государственного контроля,
но при этом воспроизводить одну и ту же более глубокую политическую архитектуру.
Именно эту архитектуру мы и называем генотипом.
35.2. Генотип не является политической «сущностью»
Но здесь необходимо избежать второй опасности.
Понятие генотипа не должно возвращать нас к метафизическому поиску некоторой вечной «сущности фашизма».
Исследователи generic fascism давно сталкиваются с этой проблемой. Стэнли Пейн специально представлял собственную типологию как инструмент сравнительного анализа, а не как жестко овеществленную категорию, в которую каждый исторический случай обязан идеально укладываться. Роджер Гриффин также подчеркивал идеал-типический и конструктивный характер определения generic fascism, то есть необходимость относиться к любой такой модели как к исследовательскому инструменту, открытому проверке и уточнению.
Это полностью соответствует нашей задаче.
Генотип — модель, а не природный объект.
Он существует не где-то отдельно от истории.
Мы реконструируем его путем сравнения исторических систем.
Следовательно, модель должна меняться, если исторический материал ей противоречит.
Не факт должен подгоняться под генотип.
Генотип должен корректироваться фактом.
35.3. Генотип как система отношений, а не список свойств
Это, вероятно, самое важное уточнение всей Части III.
Если генотип представляет собой просто перечень:
национализм;
диктатура;
вождь;
насилие;
пропаганда;
милитаризм,
мы ничего принципиально нового не получили.
Необходимо перейти от признаков к отношениям.
Представим несколько основных элементов.
Есть коллективный субъект — обозначим его условно как S.
Это может быть:
нация;
этнос;
раса;
государственный народ;
этнорелигиозная общность;
цивилизация.
Есть индивидуальная личность — P.
Есть чужая или враждебная группа — O.
Есть политический центр, интерпретирующий волю коллективного субъекта, — A.
Есть насилие или принуждение — V.
Есть проект исторического преобразования — T.
Тогда генотип определяется не самим существованием этих элементов.
Они существуют практически в любой политике.
Значение имеют отношения между ними.
В предварительном виде:
S > P
коллективное сверхцелое получает приоритет над автономной личностью;
S > O
собственная общность получает более высокий политический или человеческий статус, чем определенная категория чужих;
O ; угроза S
чужой определяется не просто как иной, а как опасность существованию, чистоте, величию или будущему сверхцелого;
A = интерпретатор S
партия, движение, вождь или иной центр претендует на право выражать истинную волю коллективного субъекта;
V ; допустимо ради S
обычные нравственные и правовые ограничения насилия ослабляются, если оно осуществляется ради защиты, очищения, возрождения или расширения сверхцелого;
T = преобразование S
общество должно не просто существовать, а пройти через мобилизацию, очищение, возрождение, усиление или экспансию.
Вот это уже не список.
Это реляционная структура.
35.4. Реляционный генотип
Таким образом, можно предложить первое определение:
Генотип фашизма — это устойчивая система отношений, в которой сакрализованное национальное, этническое, расовое или функционально аналогичное коллективное сверхцелое получает приоритет над автономной личностью; политическое пространство организуется через иерархизированное различение своих и чужих; чужой способен конструироваться как экзистенциальная угроза; единая коллективная воля противопоставляется плюрализму; а исключительное принуждение и насилие получают легитимацию как средства сохранения, очищения, возрождения, усиления или экспансии коллективного субъекта.
Это определение длиннее привычных формул.
Но на данном этапе это преимущество.
Сначала необходимо реконструировать структуру.
Сжимать ее будем позже.
35.5. Почему национализм недостаточен
Из нашей модели сразу следуют несколько отрицательных выводов.
Национальная идентичность сама по себе не является фашизмом.
Даже интенсивный национализм еще не обязательно фашизм.
Человек может считать:
«мой народ представляет для меня чрезвычайную ценность»
и одновременно признавать:
равенство других народов;
личную ответственность человека;
политический плюрализм;
универсальное право;
недопустимость насилия против невиновных.
Тогда отсутствует несколько центральных отношений генотипа.
Следовательно:
сила коллективной идентичности не является достаточным критерием.
Важнее то, как эта идентичность организует отношение к личности, чужому, власти и насилию.
35.6. Почему авторитаризм недостаточен
То же относится к авторитаризму.
Авторитарный режим может запрещать политическую конкуренцию, но не создавать этнической иерархии.
Может требовать пассивного подчинения, но не массовой национальной мобилизации.
Может преследовать реальных политических противников, не превращая происхождение в вину.
Следовательно:
антиплюрализм является важнейшей частью генотипа, но один антиплюрализм еще не образует фашизм.
Иначе практически любую традиционную автократию пришлось бы объявить фашистской.
35.7. Почему расизм недостаточен
Расизм также не является достаточным.
Расистское общество может существовать без:
вождистской мобилизации;
единой исторической миссии;
фашистской партии;
тотализации политики.
Но расовая иерархия может быть включена в фашистский генотип и радикально усиливать его.
Именно поэтому расизм следует рассматривать как один из возможных мощнейших фенотипических механизмов реализации более общей функции групповой иерархизации.
Это особенно важно для нашего последующего анализа колониализма.
Мы не будем рассуждать:
«присутствует расизм — значит, фашизм».
Вопрос будет звучать иначе:
в какую более широкую систему отношений встроен расизм?
35.8. Почему диктатура недостаточна
Еще более очевидно, что диктатура не равна фашизму.
Можно представить режим, в котором один правитель обладает почти неограниченной властью, но:
не мобилизует население;
не строит революционный национальный проект;
не производит расовую или этническую иерархию;
не требует культурного очищения;
не сакрализует массовую борьбу.
Это авторитаризм.
Возможно — крайне жестокий.
Но категория жестокости не заменяет категорию политической формы.
35.9. Почему массовое убийство недостаточно
Особенно важно зафиксировать это применительно к наиболее тяжелым преступлениям.
Массовое убийство не доказывает автоматически существование фашизма.
Геноцид не доказывает автоматически существование фашизма.
Депортация не доказывает автоматически существование фашизма.
Концентрационный лагерь не доказывает автоматически существование фашизма.
Это чрезвычайно важно именно для строгой антифашистской теории.
Иначе возникает логическая ошибка:
чудовищность результата принимается за определение политической системы, которая его произвела.
Необходимо исследовать механизм.
Одинаковый физический результат исторически способен производиться различными политическими системами.
35.10. Генотип и интенсивность
Однако генотип нельзя понимать и как переключатель:
присутствует / отсутствует.
Некоторые его элементы способны существовать с различной интенсивностью.
Коллективное сверхцелое может быть:
умеренно приоритетным
или
абсолютным.
Политическая иерархия групп:
риторической
или
юридической.
Образ врага:
маргинальным
или
центральным.
Насилие:
эпизодически оправдываемым
или
прославляемым.
Антиплюрализм:
идеологическим пожеланием движения
или
полностью институционализированным государственным принципом.
Следовательно, генотип имеет не только структуру, но и степень экспрессии.
Это еще одна причина полезности метафоры.
35.11. Экспрессия генотипа
Один и тот же структурный принцип может выражаться по-разному.
Например, принцип:
O ; угроза S
может выражаться как:
«чужая раса заражает кровь»;
«мигранты уничтожают культуру»;
«религиозное меньшинство разлагает государство»;
«космополиты предают нацию»;
«соседний народ исторически стремится нас уничтожить».
Слова различны.
Политическая функция сходна:
создается коллектив, само присутствие которого интерпретируется как угроза сверхцелому.
Именно поэтому функциональный анализ важнее буквального совпадения терминов.
Пакстон специально предупреждал против поиска новых фашизмов исключительно по внешнему копированию межвоенных форм и предлагал искать функциональные эквиваленты в новом историческом контексте.
35.12. Генотип не равен генеалогии
Еще одно принципиальное различение:
генотип фашизма ; историческая генеалогия фашизма.
Генеалогия спрашивает:
откуда движение заимствовало свои идеи?
Генотип:
как его система устроена?
Политический феномен может не иметь прямой генеалогической связи с Муссолини, но обнаруживать значительное структурное соответствие.
И наоборот.
Организация может исторически происходить от фашистской партии, но со временем настолько трансформироваться, что перестанет воспроизводить фашистский генотип.
Следовательно, для каждого Паспорта позднее понадобится две независимые квалификации:
историко-генеалогическая
и
структурно-морфологическая.
Их нельзя смешивать.
35.13. Генотип и конвергенция
Это открывает возможность конвергентной фашизации.
Различные общества, не заимствующие напрямую друг у друга, могут при определенных условиях независимо прийти к сходной структуре.
Например, если присутствуют:
сильная коллективная травма;
кризис доверия;
ощущение унижения;
массовый страх;
радикальная этническая поляризация;
кризис правовых институтов,
различные политические силы способны независимо открыть одну и ту же технологию:
назвать коллектив абсолютом;
определить виновного;
отменить моральные ограничения;
мобилизовать общество на очищение.
Это не означает исторической идентичности.
Это означает функциональную конвергенцию.
35.14. Генотип и мимикрия
Возможен и обратный феномен — фашистская мимикрия без полного фашистского генотипа.
Движение может использовать:
черную форму;
воинственное приветствие;
марши;
римскую символику;
портреты диктаторов,
но при этом не обладать полноценной структурой фашизма.
Это может быть:
субкультура;
театрализованный экстремизм;
историческая имитация.
Внешне она выглядит чрезвычайно фашистской.
Морфологически может быть слабее другого движения, которое не использует ни одного традиционного фашистского символа.
Отсюда важнейшее правило:
символическое сходство не должно иметь приоритет над структурным соответствием.
35.15. Граница применимости метафоры
Таким образом, термин «генотип» имеет четыре ограничения.
Он не является биологическим.
Он не предполагает неизменной исторической сущности.
Он не заменяет эмпирическое исследование.
Он не позволяет квалифицировать явление по одному совпадающему элементу.
Его единственная задача:
помочь различить глубокую конфигурацию политических отношений и конкретные исторические способы ее выражения.
Именно конкретный способ выражения мы будем называть фенотипом.
Глава 36. Национальные фенотипы фашизма
Если генотип представляет относительно устойчивую реляционную структуру, фенотипом является ее конкретное историческое воплощение.
Сразу необходимо повторить:
«фенотип» здесь также является исключительно аналитической метафорой.
Речь не идет о биологических характеристиках народов.
Национальный фенотип фашизма означает:
конкретную форму, которую фашистская структура принимает в определенной исторической, культурной, религиозной, экономической и геополитической среде.
Именно поэтому национальные фашизмы могут одновременно быть очень похожими и очень разными.
36.1. Почему фашизм неизбежно национален по форме
Если фашизм строит политику вокруг коллективного исторического субъекта, он не может существовать полностью вне конкретной культуры.
Ему необходимы:
исторический миф;
пантеон героев;
язык;
враг;
территория;
память;
образ утраченного величия;
представление о будущем.
Все это нельзя импортировать механически.
Поэтому даже движение, сознательно заимствующее фашистскую модель, вынуждено локализовать ее.
Оно должно ответить:
кто именно «мы»?
что именно мы потеряли?
кто именно виноват?
какое прошлое является нашим золотым веком?
что означает наше возрождение?
Так универсальная структура получает национальную ткань.
36.2. Генотипическое ядро и фенотипическая оболочка
Представим два движения.
Первое говорит:
«Наша раса должна очиститься от биологически чужого элемента».
Второе:
«Наша цивилизация должна избавиться от культурно несовместимого элемента».
Идеологические языки различаются.
Но необходимо проверить, не выполняют ли они сходные функции:
создание жесткой категории;
эссенциализацию чужого;
презумпцию угрозы;
моральное исключение;
ограничение равенства.
Если функции совпадают, мы имеем потенциально различные фенотипы одной структурной операции.
Но это еще не означает автоматического равенства всей системы.
Необходимо сравнить остальные компоненты.
36.3. Что формирует фенотип
Национальный фенотип определяется множеством исторических переменных.
Одно общество пережило военное поражение.
Другое — распад империи.
Третье — колониальную зависимость.
Четвертое — революцию.
Пятое — религиозный конфликт.
Шестое — этническую гражданскую войну.
Поэтому один фашизм может строиться прежде всего вокруг:
возмездия.
Другой — очищения.
Третий — государственного порядка.
Четвертый — этнического объединения.
Пятый — имперского возрождения.
Генотип задает структуру отношений.
История предоставляет содержание переменных.
36.4. Один генотип — разные сверхцелые
Особенно важно различие высшего коллективного субъекта.
В одном фенотипе им может быть:
государственная нация.
В другом:
биологизированная раса.
В третьем:
этнос.
В четвертом:
этнорелигиозная общность.
В пятом:
имперская цивилизация.
Это означает, что фашистская система не обязательно должна произносить слово:
«раса».
Она должна решить более общий вопрос:
какая коллективность обладает правом подчинять индивидуальные права собственной исторической судьбе?
Именно ответ на этот вопрос будет одним из первых параметров национального Паспорта.
36.5. Разные типы чужого
Фенотипически изменяется и враг.
Он может быть:
расовым;
этническим;
религиозным;
политическим;
классово-национальным;
цивилизационным;
смешанным.
В одном обществе внутренний враг изображается как:
биологически чужой.
В другом:
культурно несовместимый.
В третьем:
агент внешнего государства.
В четвертом:
носитель «дегенеративного» образа жизни.
Функционально задача может оставаться сходной:
объяснить кризис существованием определенной категории людей.
Но степень жесткости и способы исключения различаются.
36.6. Разные религиозные фенотипы
Фашистская система может:
конфликтовать с церковью;
сотрудничать с ней;
пытаться ее национализировать;
строить квазирелигиозную политическую сакральность;
соединять религию и этнос.
Следовательно, вопрос:
«Фашизм религиозен или секулярен?»
не имеет общего ответа.
Необходимо спрашивать:
какую функцию религия выполняет внутри данного фенотипа?
Это иллюстрирует более широкий принцип:
один и тот же элемент способен быть структурно встроен в фашизм совершенно различными способами.
36.7. Экономический фенотип
То же относится к экономике.
Один режим использует корпоративизм.
Другой — более прямое административное регулирование.
Третий — значительную частную экономику.
Различия могут быть огромными.
Но если во всех случаях экономическая автономия подчиняется мобилизационным целям коллективного сверхцелого, это может быть проявлением сходной функции.
Следовательно, Паспорт должен фиксировать одновременно:
институциональную форму
и
структурную функцию.
36.8. Фенотип и стадия развития
Особенно важно понимать, что фенотип одного и того же движения способен меняться во времени.
Фашизм в оппозиции не равен фашизму после захвата власти.
Движение, борющееся за голоса, вынуждено:
убеждать;
заключать союзы;
частично адаптировать риторику.
Режим после захвата государства получает другие возможности:
законодательство;
полицию;
школу;
бюрократию;
армию.
В условиях войны происходит следующая трансформация.
Поэтому национальный фенотип нельзя описать одной фотографией.
Необходим временной профиль.
Пакстон именно поэтому настаивал на анализе фашизма в движении через последовательные стадии его политического развития, а не только через статическое описание доктрины.
36.9. Фенотипическая радикализация
Некоторые признаки могут появляться поздно.
Например, движение первоначально говорит:
«ограничить влияние чужих».
После кризиса:
«лишить их части прав».
После войны:
«переселить».
После дальнейшей радикализации:
«уничтожить».
Если мы возьмем только последнюю стадию, возникает иллюзия, будто конечный фенотип существовал с самого начала.
Но это может быть неверно.
Следовательно, необходимо различать:
исходную программу
и
эволюцию структурной логики.
Фашистский генотип способен раскрывать собственные возможности постепенно.
36.10. Фенотипическая редукция
Возможен и обратный процесс.
Радикальное движение может:
потерпеть поражение;
интегрироваться в демократическую систему;
отказаться от насилия;
признать плюрализм;
размыть иерархию групп.
Тогда генеалогически оно остается наследником определенной традиции.
Но морфологически степень фашистского соответствия может уменьшиться.
Это еще раз показывает:
историческое происхождение не должно автоматически определять современную квалификацию.
36.11. Фенотипическая конвергенция
Возможна и обратная картина.
Два движения возникают из совершенно разных традиций.
Одно — из религиозного национализма.
Другое — из светского этатизма.
Но по мере кризиса оба начинают:
строить культ единства;
искать внутреннего врага;
ограничивать плюрализм;
оправдывать насилие;
сакрализовать лидера.
Их генеалогии расходятся.
Их морфологии сближаются.
Это можно назвать:
фенотипической конвергенцией.
Именно этот процесс особенно важен для фашистской ретроспективы.
36.12. Фенотипическая мимикрия
Существует и противоположный феномен:
похожесть оболочки при различии структуры.
Например, два движения могут использовать:
военную форму;
национальный флаг;
массовые шествия;
героическую риторику.
Но первое признает политическое равенство граждан, право оппозиции и индивидуальную ответственность.
Второе — нет.
Внешняя эстетика сходна.
Генотипическая структура различна.
Поэтому национальный фенотип нельзя идентифицировать по визуальному стилю.
36.13. Почему Паспорт должен быть многоосевым
Именно поэтому Паспорт национальной разновидности фашизма не может состоять из одного итогового предложения.
Он должен показать:
кто является сверхцелым;
кто своим;
кто чужим;
кто врагом;
какова иерархия;
какова роль насилия;
как устроена власть;
что происходит с правом;
каково отношение к экономике;
религии;
семье;
культуре;
территории.
То есть фенотип представляет собой профиль в многомерном пространстве.
36.14. Фенотип как вектор
Если условно представить каждый крупный морфологический параметр как измерение, конкретный фашизм можно описать как вектор.
Например:
вождизм — высокий;
биологический расизм — низкий;
религиозная сакрализация — высокая;
государственный контроль экономики — средний;
экспансионизм — высокий;
массовая мобилизация — высокая.
У другого движения набор будет иным.
Это позволяет сравнивать не только:
«фашизм / не фашизм»,
но и:
какой именно фашизм?
Именно в этом состоит главное преимущество фенотипического подхода.
36.15. Фенотип не отменяет классификацию
Однако возникает опасность чрезмерного релятивизма.
Если каждый фашизм уникален, нельзя ли назвать фашизмом вообще все что угодно?
Нет.
Именно для этого существует генотип.
Фенотипическая вариативность допустима внутри структурных границ класса.
Это аналогично языку.
Русский и японский языки радикально различаются.
Но оба обладают структурами, позволяющими отнести их к более общей категории человеческого языка.
Различие не уничтожает род.
Но и род не уничтожает различие.
36.16. Национальный фенотип и моральная симметрия
Этот подход имеет еще одно важное преимущество.
Он позволяет отказаться от представления:
«фашизм — национальная особенность каких-то других народов».
Если генотип универсально возможен, никакой народ не обладает иммунитетом.
И никакой народ не является фашистским по своей природе.
Различные исторические обстоятельства могут породить разные фенотипы.
Следовательно:
итальянский фашизм не делает итальянцев фашистским народом; германский национал-социализм не делает немцев фашистским народом; наличие фашистского движения у любого другого этноса также ничего не говорит о его коллективной природе.
Фашизм — историческая возможность человеческих обществ.
Не антропологическая характеристика народа.
36.17. Центральный вопрос следующей главы
Но теперь возникает наиболее трудный классификационный вопрос.
Если фенотипы могут различаться настолько сильно, какие элементы разрешено потерять, чтобы феномен все еще оставался фашистским?
Можно ли иметь фашизм:
без биологического расизма?
Да.
Без корпоративизма?
Вероятно, да.
Без экспансии?
Возможно.
Без харизматического лидера?
Это уже требует анализа.
Без массовой мобилизации?
Еще сложнее.
Без иерархии своих и чужих?
Здесь наша модель, вероятно, начнет разрушаться.
Следовательно, морфологические элементы необходимо разделить на:
обязательные, типичные и факультативные.
Глава 37. Обязательные, типичные и факультативные признаки
Одна из главных причин бесконечных споров о фашизме состоит в том, что исследователи часто рассматривают все признаки как имеющие одинаковый статус.
Но исторически это явно неверно.
Некоторые свойства повторяются почти всегда.
Другие чрезвычайно характерны для классического фашизма, но могут быть функционально заменены.
Третьи являются особенностями отдельных разновидностей.
Поэтому далее мы вводим трехуровневую структуру признаков.
Статус Смысл Примеры в предлагаемой модели
Обязательные Без их функционального присутствия фашистская квалификация теряет основание сакрализованное коллективное сверхцелое; подчинение индивидуальной автономии коллективной судьбе; иерархизированная граница «свои — чужие»; экзистенциализация врага; антиплюралистическая претензия на единую политическую волю; легитимация исключительного насилия во имя сверхцелого; преобразовательный проект очищения, возрождения, усиления или исторического самоутверждения
Типичные Очень часто сопровождают фашизм и усиливают его, но допускают функциональные замены массовая мобилизация; вождизм; партия-движение; парамилитаризм; политическая религия; культ героизма; милитаризм; пропагандистская монополизация; государственный дирижизм; жесткая семейно-демографическая политика; реваншизм; экспансионизм
Факультативные Характерны для отдельных фенотипов, эпох и стадий, но не определяют род биологический расизм; антисемитизм; евгеника; конкретная религия; корпоративная экономика; монархическая или республиканская форма; конкретная символика и униформа; определенный тип салюта; система концлагерей; геноцид; конкретная имперская география
Подчеркнем: эта таблица — рабочая модель.
Она должна пройти историческое испытание.
37.1. Что означает «обязательный»
Обязательный признак не означает, что он должен присутствовать в максимальной форме.
Например, для фашистской идеологии, еще не пришедшей к власти, государственное насилие может физически отсутствовать.
Но должна присутствовать нормативная готовность его легитимировать.
То есть признак определяется функционально.
Не:
сколько человек уже заключено в тюрьму?
А:
считает ли движение допустимым отменять обычные права определенной категории ради коллективной цели?
Это принципиальное различие между возможностью системы и уже реализованным результатом.
37.2. Первый обязательный компонент: коллективное сверхцелое
В предлагаемой модели фашизм невозможен без коллективного политического абсолютирования.
Но речь идет не о любом коллективе.
Профсоюз, профессиональная ассоциация или добровольное сообщество не являются таким сверхцелым.
Фашистский коллектив претендует на:
историческую судьбу;
политический приоритет;
право определять принадлежность;
право требовать жертву.
Это чаще всего:
нация;
этнос;
раса;
этнорелигиозное или цивилизационное целое.
Именно оно становится конечным моральным адресатом политики.
37.3. Второй компонент: деавтономизация личности
Коллективное сверхцелое должно иметь последствия.
Если нация священна, но человек сохраняет:
неотчуждаемые права;
индивидуальную ответственность;
свободу политического выбора,
мы еще не получаем фашистскую структуру.
Необходимо, чтобы коллективная судьба приобрела способность превосходить автономную личность.
Именно поэтому антииндивидуализм в широком функциональном смысле входит в ядро.
37.4. Третий компонент: иерархизированная граница
Однако даже сильный коллективизм недостаточен.
Можно представить коллективистское общество, утверждающее:
«Мы тесно объединены внутри, но признаем равное достоинство всех остальных».
Это не фашистская система.
Необходимо добавить границу, которая приобретает иерархическое значение.
Свои получают более высокий политический, моральный или антропологический статус.
Чужие — меньшую легитимность.
Это может выражаться не прямой формулой «мы высшая раса», а более современно:
«только мы являемся настоящими носителями государства».
Функция остается сходной.
37.5. Четвертый компонент: враг
Иерархия также еще недостаточна.
Кастовая или колониальная система может быть крайне несправедливой, не имея полного фашистского генотипа.
Фашистская динамика требует экзистенциализации чужого.
Он становится не просто нижестоящим.
Он угрожает:
выживанию;
чистоте;
единству;
возрождению;
территории;
будущему.
Именно враг дает системе мобилизационную энергию.
37.6. Пятый компонент: антиплюрализм
Если коллектив имеет одну историческую судьбу, необходимо определить, кто имеет право ее выражать.
Фашистская система отвечает:
существует правильная политическая воля.
Следовательно, постоянная легитимная конкуренция альтернатив становится подозрительной.
Не обязательно сразу уничтожать выборы.
Но должна появиться более глубокая установка:
интерес коллективного сверхцелого объективно един, следовательно, политическая множественность имеет границы.
Именно это отличает органическое единство от демократического патриотизма.
37.7. Шестой компонент: нормативное исключение и насилие
Без этого элемента система может оставаться жестко националистической или авторитарной, но еще не достигать фашистского ядра.
Должна существовать возможность утверждения:
к врагу допустимы меры, которые были бы недопустимы в отношении обычного равноправного человека.
Не обязательно физическое убийство.
Это может быть:
лишение прав;
насильственное вытеснение;
коллективное наказание;
внесудебное принуждение;
принудительная ассимиляция.
Ключевой момент:
обычная универсальная норма отменяется коллективной целесообразностью.
37.8. Седьмой компонент: преобразовательная телеология
Наконец, фашизм не просто защищает существующий порядок.
Он стремится осуществить качественное политическое преобразование.
В классической форме это особенно ясно проявляется в палингенетическом мифе национального возрождения, который Гриффин сделал центральным для своего идеального типа generic fascism.
Наша модель немного шире.
Мы допускаем несколько функциональных вариантов:
возрождение;
очищение;
восстановление;
собирание;
усиление;
имперское самоутверждение.
Общее между ними:
существующее состояние признается недостаточным, а коллектив должен быть преобразован в более чистое, сильное, цельное или великое состояние.
Это отличает фашистскую мобилизацию от простого реакционного желания:
оставить все как есть.
37.9. Почему вождь не включен в обязательное ядро
Это может показаться неожиданным.
Исторические фашизмы чрезвычайно тесно связаны с фигурами вождей.
Но если мы сделаем единоличного лидера логически обязательным, то заранее исключим возможность сетевых или распределенных постклассических форм.
Более фундаментальной функцией представляется:
монополизация права выражать истинную волю сверхцелого.
Исторически эту функцию чрезвычайно эффективно выполняет вождь.
Но теоретически ее может выполнять:
коллективное руководство;
партия;
военно-религиозная элита;
распределенная идеологическая сеть.
Поэтому:
вождизм — типичный и очень сильный фенотипический механизм, но потенциально не абсолютный генотипический инвариант.
37.10. Почему биологический расизм факультативен
Это различение еще более принципиально.
Если мы сделаем биологический расизм обязательным, общий фашизм превратится фактически в синоним национал-социализма.
Но функция иерархизации может реализовываться через:
этнос;
культуру;
религию;
цивилизацию;
происхождение.
Следовательно, обязательна не расовая теория.
Обязательна структурная возможность неравного статуса коллективных категорий.
Биологический расизм — одна из наиболее радикальных и исторически разрушительных реализаций этой функции.
37.11. Почему геноцид факультативен
Еще важнее не включать геноцид в определение.
Фашистское движение может:
не прийти к власти;
быть разгромлено раньше;
не получить возможности реализовать предельные планы.
Кроме того, геноцид способен совершаться политическими системами иной природы.
Следовательно:
геноцид является возможным экстремальным результатом определенных форм фашистской радикализации, но не критерием, необходимым для самого определения фашизма.
Именно такое различение необходимо для научной точности и для правильного понимания геноцида как самостоятельной категории массового преступления.
37.12. Почему концлагерь факультативен
То же самое относится к концентрационным лагерям.
Лагерь — институт.
Наша теория должна анализировать функцию:
изоляцию;
принудительный труд;
террор;
депортационную инфраструктуру;
уничтожение.
Но наличие лагеря еще ничего автоматически не говорит о полной морфологии государства.
Иначе любой режим, использующий лагерную систему, придется определять одинаково.
Это методологически неприемлемо.
37.13. Почему корпоративизм факультативен
Корпоративная экономика чрезвычайно важна для итальянского самоописания фашизма.
Но нельзя делать итальянский институт обязательным для рода.
Иначе опять получится:
один фенотип определяет все остальные.
Обязательной может оказаться более глубокая функция:
подчинение автономных социально-экономических интересов политической цели сверхцелого.
А институциональный механизм способен различаться.
37.14. Почему экспансия лишь типична
Здесь ситуация сложнее.
Фашистская морфология чрезвычайно легко производит внешнюю экспансию.
Но движение может быть:
слишком слабым;
изолированным;
лишенным государства;
занятым внутренней гомогенизацией.
Следовательно, отсутствие завоевательной войны еще не позволяет исключить фашистскую квалификацию.
Более глубокой функцией является:
признание особого права коллективного сверхцелого расширять пространство собственной власти или нарушать равноправную субъектность других групп, если этого требует его историческая судьба.
Территориальная экспансия — один из наиболее частых способов реализовать этот принцип.
37.15. Типичные признаки как усилители
Типичные элементы следует понимать не как декоративные особенности.
Они часто являются усилителями генотипического ядра.
Вождь усиливает единство воли.
Массовая партия — мобилизацию.
Парамилитаризм — нормативное насилие.
Политическая религия — сакрализацию.
Пропагандистская монополия — производство врага.
Военная экономика — мобилизацию ресурсов.
Демографическая политика — коллективизацию тела.
Экспансия — внешнее выражение групповой иерархии.
То есть типичные признаки часто появляются потому, что они функционально удобны генотипу.
37.16. Факультативное не означает неважное
Называя признак факультативным, мы не уменьшаем его историческое значение.
Геноцид факультативен для определения фашизма, но последствия геноцида несоизмеримо тяжелее многих обязательных идеологических признаков.
Биологический расизм факультативен — но способен радикально увеличить потенциал массового уничтожения.
Евгеника факультативна — но превращает государство в механизм репродуктивной селекции.
Следовательно:
теоретическая обязательность и историческая тяжесть — разные измерения.
Это принципиальное различие.
37.17. Иерархия признаков вместо их арифметики
Теперь становится ясно, почему нельзя просто считать признаки.
Допустим, режим имеет:
вождя;
форму;
марши;
пропаганду;
цензуру;
государственное регулирование экономики.
Шесть признаков.
Но признает:
равное гражданство;
индивидуальную ответственность;
отсутствие этнической иерархии;
необходимость правовой защиты противника.
Другой режим не имеет:
формы;
факельных маршей;
корпоративизма.
Но строит:
этническое сверхцелое;
категориальную вину;
экзистенциального врага;
моральное исключение;
право на насильственное очищение.
Какой из них морфологически ближе к фашизму?
Очевидно, второй может оказаться значительно ближе.
Отсюда:
вес признака важнее количества признаков.
Именно поэтому нам необходим не чек-лист, а порог фашистской квалификации.
Глава 38. Порог фашистской квалификации
Это, возможно, самый трудный вопрос всей теории.
Когда именно мы получаем право сказать:
перед нами фашизм?
Не:
радикальный национализм.
Не:
авторитаризм.
Не:
расизм.
Не:
шовинизм.
Не:
империализм.
А именно:
фашизм.
Без ответа понятие генотипа остается интеллектуально интересной метафорой.
С ответом оно превращается в классификационный инструмент.
38.1. Почему простой подсчет невозможен
Самое простое решение выглядело бы так:
если присутствуют, например, 15 признаков из 28 — это фашизм.
Мы сознательно отвергаем такую модель.
Потому что признаки имеют разный структурный вес.
Наличие:
определенной униформы;
семейного консерватизма;
государственного регулирования;
массовых праздников
не способно компенсировать отсутствие:
иерархии групп;
экзистенциального врага;
антиплюрализма;
нормативного насилия.
Следовательно:
фашизм нельзя вычислять арифметическим большинством симптомов.
Нам нужен структурный порог.
38.2. Порог как связность ядра
Предлагаемое решение состоит в следующем.
Фашистская квалификация становится обоснованной тогда, когда обязательные элементы перестают быть разрозненными и образуют самоподдерживающуюся причинную систему.
Например:
сверхцелое объясняет подчинение личности;
сверхцелое требует единой воли;
единая воля делает плюрализм подозрительным;
кризис сверхцелого производит врага;
враг оправдывает исключительные меры;
исключительные меры разрушают равенство;
разрушение равенства усиливает иерархию;
иерархия делает дальнейшее насилие более допустимым;
насилие укрепляет мобилизацию сверхцелого.
Именно в этот момент возникает морфологическая замкнутость.
Элементы начинают взаимно воспроизводить друг друга.
38.3. Порог — не точка на шкале, а фазовый переход
Здесь полезна другая метафора.
Вода постепенно охлаждается.
Температура меняется непрерывно.
Но при определенных условиях происходит качественный переход:
жидкость превращается в лед.
Социальная система также может накапливать:
национализм;
ксенофобию;
авторитарность;
политическое насилие.
Но наличие нескольких элементов еще не означает, что система уже стала фашистской.
Порог достигается тогда, когда они образуют новое системное качество.
Следовательно, фашизм можно рассматривать как своеобразный политический фазовый режим.
38.4. Первый тест: кто является высшим субъектом?
Первый диагностический вопрос должен звучать:
существует ли коллективное сверхцелое, ради которого индивидуальные права принципиально могут быть отменены?
Если ответ отрицательный, вероятность фашистской квалификации резко уменьшается.
Если человек остается конечным субъектом права, национализм может быть жестким, но граница еще не пройдена.
Если же утверждается:
«ради выживания народа права отдельного человека не имеют самостоятельной силы»,
первый элемент ядра присутствует.
38.5. Второй тест: существует ли категориальная иерархия?
Следующий вопрос:
является ли принадлежность к некоторой группе основанием различного политического или морального статуса?
Не просто:
разные культуры.
А:
разная легитимность.
Кто-то является:
более настоящим гражданином;
более законным хозяином территории;
более достойным политического голоса.
Если такой границы нет, отсутствует один из центральных механизмов нашей модели.
38.6. Третий тест: превращен ли чужой во врага?
Необходимо затем установить:
считается ли группа просто иной или экзистенциально опасной?
Ключевые формулы:
«они нас заменят»;
«они уничтожат нашу культуру»;
«они по природе нелояльны»;
«с ними невозможно совместное существование».
Чем сильнее проблема переносится с действий конкретных людей на существование категории, тем ближе мы к фашистскому порогу.
38.7. Четвертый тест: возможно ли легитимное несогласие?
Следующий вопрос касается своих:
может ли лояльный член национальной общности публично отвергать курс политического центра, не превращаясь в предателя?
Если да — политический плюрализм сохраняется.
Если нет — сверхцелое уже получило единую обязательную волю.
Это особенно сильный диагностический тест, потому что позволяет отличить:
патриотизм
от
политического монополизма.
38.8. Пятый тест: сохраняется ли универсальность нормы?
Далее необходимо спросить:
применяются ли к врагу те же базовые принципы права и морали?
Может ли он рассчитывать на:
индивидуальную ответственность;
суд;
запрет пыток;
право на жизнь;
защиту ребенка от коллективной вины?
Если ответ:
«обычно да, но для этой категории правила должны быть другими»,
мы обнаруживаем моральное исключение.
Это один из наиболее серьезных индикаторов.
38.9. Шестой тест: насилие — крайняя мера или добродетель?
Следующий вопрос:
считается ли насилие вынужденным и ограниченным либо очищающим, героическим и политически созидательным?
Это позволяет отличить силовое государство от фашистской эстетики силы.
Любое государство использует принуждение.
Но не всякое учит:
сила сама доказывает правоту и здоровье коллектива.
38.10. Седьмой тест: присутствует ли проект преобразования сверхцелого?
Наконец:
что система обещает сделать с нацией?
Если только:
сохранить существующий порядок,
перед нами может быть реакционный авторитаризм.
Если:
возродить;
очистить;
собрать;
восстановить величие;
создать нового человека;
вернуть историческое пространство,
мы получаем мобилизационную телеологию.
Именно она связывает отдельные репрессивные механизмы в исторический проект.
38.11. Принцип двойного порога
Однако одного идеологического соответствия недостаточно для всех объектов.
Нужно ввести двойной порог.
Первый — морфологический:
присутствует ли фашистское структурное ядро?
Второй — уровневый:
на каком социальном уровне оно реализовано?
Потому что фашистская идеология и фашистский режим — не одно и то же.
38.12. Один и тот же порог нельзя применять ко всем объектам
Для идеологии достаточно доказать устойчивую систему доктринальных положений.
Для движения необходимо дополнительно показать организацию и практическую мобилизацию.
Для режима — институционализацию в государстве.
Для практики можно установить фашистоподобную функцию даже без полной квалификации всего режима.
Для состояния общества необходимо исследовать распространенность соответствующих установок и их нормализацию.
Таким образом, правильный вывод должен звучать не просто:
«это фашизм»,
а значительно точнее:
«данная идеология обладает фашистским морфологическим ядром»;
или:
«данное движение является фашистским, но государственный режим пока таковым не является»;
или:
«в данном нефашистском режиме присутствуют отдельные фашистогенные практики».
Именно эта точность должна стать правилом всей книги.
38.13. Структурный порог и институциональный порог
Можно поэтому различить еще две границы.
Структурный порог достигнут тогда, когда обязательное ядро собрано в связную систему.
Институциональный порог — когда эта система получает устойчивую способность воспроизводить себя через:
организации;
право;
образование;
полицию;
медиа;
администрацию.
Первый позволяет говорить о фашистской идеологии или движении.
Второй — о фашистском режиме.
Это исключительно важное разграничение.
38.14. Порог фашизации общества
Для общества в целом нужен другой критерий.
Мы не можем требовать, чтобы большинство населения прочитало фашистскую программу и сознательно ее одобрило.
Фашизация может быть значительно более диффузной.
Необходимо исследовать распространение элементарных структур:
коллективной вины;
этнической иерархии;
нормализации языка врага;
запроса на внесудебное насилие;
отрицания равного гражданства;
готовности отказаться от политического плюрализма ради коллективной безопасности.
Чем больше таких установок становятся социально нормальными, тем глубже фашизация среды.
Но опять:
фашизированная среда ; полностью фашистское государство.
38.15. Что точно не должно автоматически пересекать порог
Теперь мы можем установить несколько антиошибочных правил.
Один националистический лозунг не доказывает фашизм.
Один расистский закон — серьезный признак дискриминации, но еще не полная классификация режима.
Одна военная агрессия не доказывает фашизм.
Один концентрационный лагерь исторически не доказывает фашизм.
Одна диктатура не доказывает фашизм.
Одна массовая расправа не доказывает фашизм.
Даже несколько признаков еще требуют анализа их связи.
Это не смягчение оценки преступлений.
Это защита аналитической точности.
38.16. Ошибка ложноположительной квалификации
Если порог слишком низок, мы получаем огромное количество ложноположительных результатов.
Фашистскими становятся:
империи;
теократии;
коммунистические диктатуры;
военные режимы;
этнические конфликты;
колониальные системы;
популистские партии.
Термин теряет различительную способность.
Именно этого мы хотим избежать.
38.17. Ошибка ложноотрицательной квалификации
Но слишком высокий порог не менее опасен.
Если мы потребуем одновременно:
Муссолини;
корпоративизм;
черные рубашки;
римское приветствие;
единственную партию;
официальное слово «фашизм»,
мы будем способны распознавать только исторические копии прошлого.
Современный феномен сможет воспроизвести:
коллективное сверхцелое;
экзистенциального врага;
антиплюрализм;
моральное исключение;
нормативное насилие
и избежать классификации просто потому, что использует другой визуальный интерфейс.
Это ложноотрицательная ошибка.
И она может быть не менее серьезной.
38.18. Порог должен минимизировать обе ошибки
Следовательно, задача теории напоминает задачу диагностической системы.
Мы должны одновременно снизить:
ложноположительное распознавание
и
ложноотрицательное распознавание.
Слишком широкая теория кричит:
«фашизм повсюду».
Слишком узкая:
«фашизм закончился в 1945 году».
Обе позиции интеллектуально удобны.
И обе могут оказаться ложными.
38.19. Не количество, а архитектура
Поэтому наш основной принцип может быть сформулирован следующим образом:
Порог фашистской квалификации определяется не количеством внешне сходных признаков, а наличием связной архитектуры обязательных функций и их взаимным усилением.
Это центральная формула всей Части III.
38.20. Порог и доказательственная дисциплина
Но структурной модели недостаточно.
Каждая квалификация должна иметь доказательную базу.
Для спорного случая необходимо различать как минимум:
официальные документы;
высказывания лидеров;
программы организаций;
реальную институциональную практику;
право;
массовую пропаганду;
данные о насилии;
современную историографию.
Самоназвание важно.
Но не решающе.
Обвинение противников важно как исторический факт.
Но еще слабее как доказательство.
Особенно недопустима логика:
«эту организацию часто называют фашистской, следовательно, она фашистская».
Классификация должна быть результатом исследования.
38.21. Контраргумент как обязательная часть квалификации
Для каждого спорного случая мы должны не только собирать доказательства «за».
Необходимо реконструировать сильнейший аргумент против фашистской квалификации.
Например:
движение признает выборы;
не имеет расовой доктрины;
не обладает парамилитарной структурой;
не выступает за экспансию.
Затем необходимо проверить:
является ли этот аргумент действительно исключающим?
Или речь идет о факультативном признаке?
Таким образом, процедура приобретает форму:
гипотеза ; доказательства ; контраргумент ; проверка контраргумента ; сравнительный анализ ; квалификация.
Это особенно важно для случаев, неизбежно вызывающих политические споры.
38.22. Квалификация должна иметь степень уверенности
Не все исторические случаи допускают одинаково уверенное заключение.
Поэтому итог Паспорта не всегда должен быть:
да / нет.
Возможны формулы:
уверенная фашистская квалификация;
высокая структурная близость;
спорная фашистская квалификация;
протофашистский комплекс;
фашистогенные элементы;
недостаточно данных.
Это не слабость теории.
Это нормальное свойство научной классификации.
38.23. Пограничные случаи особенно ценны
Наиболее полезными для проверки теории могут оказаться не очевидные случаи.
Италия и Германия дают нам ядро.
Но именно пограничные объекты покажут, насколько качественно оно построено.
Если теория способна объяснить:
почему один крайне авторитарный режим не следует считать фашистским;
почему другой национализм остается нефашистским;
почему третья система оказывается структурно близкой к фашизму, несмотря на отсутствие классической символики,
значит, понятие действительно работает.
Пограничный случай — не проблема теории.
Он является стресс-тестом теории.
38.24. Порог и историческая ретроспектива
Особенно важен порог для нашей будущей попытки исследовать «фашизм до фашизма».
Без него ретроспектива немедленно станет произвольной.
Мы найдем в колониальной истории:
расизм.
В империи:
иерархию.
В древности:
массовые убийства.
В религиозных войнах:
дегуманизацию.
И назовем фашизмом половину мировой истории.
Именно порог должен этому препятствовать.
Для квалификации предтеоретического фашизма будет недостаточно одного или двух сходств.
Нужно будет показать:
не отдельные элементы, а собранность интегрального генотипа.
38.25. Генотипическая плотность
Для сравнительного анализа здесь можно ввести еще одно рабочее понятие:
генотипическая плотность.
Она не должна означать простой математический процент.
Под ней мы будем понимать степень:
полноты;
связности;
интенсивности;
институционализации
генотипических отношений.
Например, общество может иметь высокую иерархию групп, но слабый антиплюрализм.
Другое — сильный авторитаризм, но слабую этническую эксклюзию.
Третье — объединить оба комплекса и легитимировать насилие.
Именно третье будет иметь значительно большую генотипическую плотность фашизма.
38.26. Генотипическая плотность и стадия
Плотность может расти.
Это дает нам возможность соединить:
структуру
с
процессом.
Фашизация тогда представляет собой:
повышение генотипической плотности фашистских отношений в идеологии, движении, институтах и обществе.
Это весьма сильное определение.
Оно позволяет описывать развитие без преждевременной бинарной квалификации.
38.27. Предварительная классификационная формула
Теперь мы можем предложить первую рабочую формулу.
Фашистская квалификация обоснована тогда, когда сакрализованное национально-этническое либо функционально аналогичное коллективное сверхцелое системно подчиняет автономную личность собственной исторической цели; формирует иерархическую политическую границу между своими и чужими; превращает значимую категорию чужих в экзистенциального врага; отрицает полноценную легитимность политического плюрализма; допускает исключение обычных правовых и моральных норм в отношении врага; и мобилизует общество на проект очищения, возрождения, усиления или расширения коллективного субъекта.
При этом:
массовая партия, вождь, парамилитаризм, политическая религия, биологический расизм, корпоративизм, тотальная цензура, экспансионистская война, концлагеря и геноцид могут усиливать квалификацию и характеризовать конкретный фенотип, но не должны механически приниматься каждый по отдельности за определение рода.
38.28. Что мы получили
Итак, впервые с начала книги мы можем развести четыре уровня.
Морфология сообщает нам, какие элементы вообще встречаются в фашистских системах.
Генотип определяет глубокие отношения, делающие систему фашистской.
Фенотип показывает, каким образом эти отношения реализуются в конкретной стране и эпохе.
Порог квалификации определяет, при какой степени их связности и выраженности мы получаем право применить термин «фашизм».
Это принципиальный результат.
Теперь слово «фашизм» перестает быть просто:
историческим именем;
ругательством;
набором ассоциаций.
Оно начинает превращаться в операционализируемую категорию.
38.29. Но классификационная машина еще не закончена
У нас остается одна проблема.
Между:
отсутствием фашизма
и
сложившимся фашизмом
существует огромная промежуточная зона.
В ней могут присутствовать:
отдельные фашистогенные элементы;
устойчивый фашистогенный комплекс;
протофашистская структура;
предтеоретический фашизм;
латентная фашизация;
постклассическая трансформация.
Если не описать эти состояния, порог снова станет слишком грубым.
Следовательно, следующим шагом должно стать построение стадийной таксономии фашистского морфогенеза.
Нам предстоит различить:
фашистогенный комплекс;
протофашизм;
предтеоретический фашизм;
классический фашизм;
постклассический фашизм;
латентную, бытовую и институциональную фашизацию.
И именно после этого теория будет готова к самому радикальному испытанию:
можно ли посредством реконструированного генотипа обнаруживать фашизм в обществах, которые существовали до Муссолини и даже до самого слова «фашизм»?
Тогда вопрос «фашизм до фашизма» перестанет быть провокационной формулой.
Он превратится в проверяемую исследовательскую гипотезу.
*****
Глава 39. Фашистогенный комплекс
После введения генотипа, фенотипа и порога квалификации остается заполнить пространство между двумя крайними состояниями:
фашизма нет
и
сложившийся фашизм существует.
Именно это промежуточное пространство особенно важно для анализа реальных обществ.
Ни одна сложная политическая система не обязана сразу содержать полностью сформированный фашистский генотип. В ней могут существовать отдельные элементы, которые сами по себе еще не позволяют говорить о фашизме, но при определенных условиях способны соединиться и начать взаимно усиливать друг друга.
Для описания такого состояния мы вводим категорию:
фашистогенный комплекс.
Это первая и наиболее широкая стадия в предлагаемой нами морфодинамической классификации.
39.1. Что означает «фашистогенный»
Термин построен по той же логике, что и понятия:
канцерогенный;
конфликтогенный;
рискогенный;
кризисогенный.
Он означает не:
«уже являющийся фашизмом»,
а:
создающий условия, повышающие вероятность возникновения фашистской структуры.
Это принципиальное различие.
Фашистогенное общество не обязательно станет фашистским.
Фашистогенный институт не обязательно превратится в институт фашистского режима.
Фашистогенная идея может оставаться маргинальной десятилетиями.
Следовательно:
фашистогенность — характеристика потенциала, а не приговор истории.
Именно поэтому термин значительно точнее привычного политического ярлыка «это уже фашизм».
39.2. Элемент и комплекс
Необходимо различить:
фашистогенный элемент
и
фашистогенный комплекс.
Элементом может быть отдельное явление:
ксенофобия;
культ силы;
этнический шовинизм;
ностальгия по империи;
авторитаризм;
нетерпимость к политическому несогласию;
идея коллективной вины;
дегуманизирующий язык;
реваншизм.
Но присутствие одного элемента еще почти ничего не говорит о полной структуре общества.
Комплекс появляется тогда, когда несколько таких компонентов начинают соединяться функционально.
Например:
национальное унижение
поиск виновного
этническая иерархия
запрос на сильную власть
оправдание насилия.
Перед нами уже не пять независимых явлений.
Они способны образовать цепь.
Унижение усиливает потребность в возрождении.
Возрождение требует объяснить причину падения.
Виновным становится коллективный чужой.
Чужой воспринимается как угроза.
Угроза оправдывает сильную власть.
Сильная власть получает моральную санкцию на исключительные меры.
Именно появление связности превращает набор признаков в комплекс.
39.3. Фашистогенный комплекс еще ниже порога
Это необходимо подчеркнуть особенно жестко.
Если в обществе существуют:
национализм;
ксенофобия;
авторитарные настроения;
ностальгия по прошлому,
из этого еще не следует:
«общество фашистское».
И даже утверждение:
«общество находится на неизбежном пути к фашизму»
также было бы слишком сильным.
Фашистогенный комплекс означает лишь:
в системе накопились элементы, которые способны при определенной конфигурации стать строительным материалом фашизации.
Другие социальные силы могут не допустить этого соединения.
Право может ограничить коллективную дискриминацию.
Образование — ослабить этническую стереотипизацию.
Политическая конкуренция — не позволить одной группе монополизировать понятие народа.
Экономическая стабилизация — снизить массовую тревожность.
Межэтнические контакты — разрушить образ чужого.
Таким образом, фашистогенность всегда существует в конкуренции с антифашистогенными механизмами.
39.4. Четыре слоя фашистогенного комплекса
Для дальнейшего анализа целесообразно различать по меньшей мере четыре слоя.
Идеологический
Сюда относятся распространенные представления:
о превосходстве собственной группы;
о коллективной вине;
о естественной несовместимости народов;
об утраченном величии;
о необходимости очищения;
о политической неполноценности определенных категорий людей.
Социально-психологический
Здесь находятся:
страх;
унижение;
рессентимент;
авторитарный запрос;
потребность в жестком порядке;
готовность к агрессии против санкционированного объекта;
предпочтение групповой иерархии.
Институциональный
Здесь появляются:
дискриминационные административные практики;
неравное правоприменение;
безнаказанность этнического насилия;
ослабление независимых институтов;
сращивание силовых структур с радикальной политической риторикой.
Ситуационный
Это условия активации:
война;
военное поражение;
распад государства;
экономическая депрессия;
революция;
резкая миграционная трансформация;
террористическая угроза;
массовый кризис доверия;
ощущение потери будущего.
Ни один слой не является достаточным.
Но их соединение увеличивает вероятность фазового перехода.
39.5. Фашистогенная среда и фашистский субъект
Это позволяет ввести еще одно важное различение.
Фашистогенная среда — состояние общества.
Фашистский или протофашистский субъект — политическая сила, которая способна организовать эту среду.
Общество может быть наполнено:
предрассудками;
историческими обидами;
страхами,
но не иметь организации, способной собрать их в единый проект.
И наоборот:
маленькая радикальная организация может обладать почти законченной идеологией, но находиться в обществе, которое категорически ее отвергает.
В первом случае:
высока социальная фашистогенность, но слаб субъект мобилизации.
Во втором:
существует радикальный субъект, но низка восприимчивость среды.
Наиболее опасная ситуация возникает тогда, когда они встречаются.
39.6. Фашистогенность как возможность резонанса
Можно представить этот процесс через понятие резонанса.
Политическое движение распространяет сигнал:
«нас унизили».
Но если общество не чувствует унижения, сигнал не получает усиления.
Движение говорит:
«эти люди представляют угрозу».
Но если большинство имеет устойчивый позитивный опыт взаимодействия с данной группой, мобилизация затрудняется.
И наоборот.
Если соответствующие страхи уже существуют, политический субъект не создает их с нуля.
Он попадает в резонанс с социальной средой.
Именно поэтому массовая фашизация может развиваться исключительно быстро после длительного периода кажущегося политического спокойствия.
Подготовлена была не партия.
Подготовлена была среда отклика.
39.7. Латентный фашистогенный комплекс
Комплекс может длительное время оставаться латентным.
Например, в обществе могут существовать устойчивые представления:
«этот народ нельзя считать полностью своим»;
«эти люди по природе нелояльны»;
«в случае кризиса им нельзя доверять»;
«наша нация исторически выше».
В период стабильности эти убеждения не обязательно преобразуются в политическую программу.
Но кризис способен активировать их.
Тогда оказывается, что часть будущей фашистской инфраструктуры существовала задолго до появления массового фашистского движения.
Следовательно:
латентность не означает отсутствие структуры; она означает отсутствие политической активации.
39.8. Нормализация как главный показатель
Особенно важна не только распространенность фашистогенных элементов, но и их нормализация.
Есть огромная разница между обществами, где расистское высказывание:
вызывает общественный скандал,
и где:
воспринимается как обычная шутка.
Между ситуацией, где призыв к коллективному наказанию:
находится на политической периферии,
и где:
обсуждается как один из нормальных вариантов государственной политики.
Фашистогенная среда усиливается по мере того, как содержание перемещается:
из неприемлемого ; в спорное ; в допустимое ; в нормальное ; в ожидаемое.
Таким образом, важнейшим объектом измерения должна стать граница общественной допустимости.
39.9. Институциональная фашистогенность
Общество может сохранять относительно умеренную официальную идеологию, но обладать институтами, которые легко могут быть переориентированы на фашистскую практику.
Например:
широкие чрезвычайные полномочия;
слабая судебная защита меньшинств;
непрозрачные силовые структуры;
возможность административной классификации населения;
отсутствие эффективного обжалования;
привычка к коллективным наказаниям.
Ни один институт сам по себе не является фашистским.
Но он может уменьшать стоимость перехода к фашистской политике.
Следовательно, фашистогенность может заключаться не только в том, что государство делает сейчас, но и в том, насколько легко оно способно начать делать другое.
39.10. Фашистогенный ресурс
Можно поэтому ввести понятие:
фашистогенный ресурс.
Это элемент, который способен быть политически мобилизован в составе будущей фашистской системы.
Например:
реальная историческая травма;
нерешенный территориальный конфликт;
этническое неравенство;
массовая миграционная тревога;
национальное унижение;
социальная депривация.
Сами эти проблемы не являются фашизмом.
Более того, они могут требовать вполне рационального политического решения.
Фашистским становится способ их перекодирования.
Экономическая проблема становится:
этнической.
Политическая ошибка:
предательством.
Миграционный вопрос:
борьбой за биологическое существование народа.
Территориальный спор:
вечной войной цивилизаций.
Именно такое перекодирование превращает проблему в мобилизационный ресурс.
39.11. Реальная угроза также может стать фашистогенным ресурсом
Особенно важно не считать, что фашизм возникает исключительно из вымышленных угроз.
Угроза может быть совершенно реальной.
Может существовать:
терроризм;
иностранное вмешательство;
военная агрессия;
массовая преступность;
действительный сепаратизм.
Фашистогенность определяется не отсутствием реальной проблемы, а тем, как общество организует ответ.
Если ответственность остается индивидуализированной, право универсальным, а меры пропорциональными — фашистская структура не обязательна.
Если же конкретная угроза становится основанием для:
коллективной вины;
этнической иерархии;
морального исключения;
вечного чрезвычайного положения,
реальный конфликт превращается в топливо фашизации.
39.12. Фашистогенный комплекс и демократия
Очень важный вывод:
фашистогенный комплекс может существовать внутри демократии.
Это не противоречие.
Демократическое государство способно содержать:
расизм;
этническое неравенство;
шовинистические движения;
реваншистские мифы;
авторитарные субкультуры.
Но пока существуют достаточно сильные противодействующие институты, они могут препятствовать сборке полного генотипа.
Именно поэтому нельзя классифицировать весь режим только по существованию радикальных элементов внутри общества.
Зато их нельзя и игнорировать.
39.13. Почему фашистогенный комплекс важнее маленькой фашистской партии
Представим две страны.
В первой существует фашистская партия численностью несколько тысяч человек, которую почти все общество отвергает.
Во второй такой партии вообще нет, но широко нормализованы:
этническое унижение;
коллективная ответственность;
запрос на сильную власть;
презрение к слабости;
идея исторического реванша;
готовность к внесудебным мерам.
Какая система потенциально опаснее?
Не обязательно первая.
Потому что организацию можно создать быстро.
Изменить глубокую социальную среду значительно труднее.
Отсюда наш важный тезис:
организованный фашизм опасен как политический субъект; фашистогенный комплекс опасен как среда, способная снова и снова производить такие субъекты.
39.14. Фашистогенность не является наследственной характеристикой общества
Нельзя говорить:
«этот народ фашистогенен по своей природе».
Фашистогенный комплекс историчен.
Он возникает.
Изменяется.
Может быть демонтирован.
Одна и та же страна в разные эпохи способна демонстрировать совершенно разные уровни:
ксенофобии;
авторитарности;
правового равенства;
политической мобилизации.
Следовательно, объектом анализа является не национальный характер, а конкретная социальная конфигурация.
39.15. Основной диагностический вопрос
Для определения фашистогенного комплекса мы должны спрашивать:
Есть ли элементы генотипа?
Насколько они распространены?
Начинают ли они соединяться?
Поддерживают ли друг друга?
Проникают ли в институты?
Существует ли субъект, способный их мобилизовать?
Есть ли кризис, способный ускорить сборку?
И главное:
собралось ли уже генотипическое ядро или система все еще находится ниже фашистского порога?
Если ядро не собрано, корректная квалификация:
фашистогенный комплекс.
Если же появляется организованный политический субъект, который уже несет значительную часть фашистской морфологии, но еще не достигает полной генотипической целостности, мы переходим к следующей категории:
протофашизму.
Глава 40. Протофашизм
Понятие протофашизма не является изобретением настоящей работы.
Оно давно используется в историографии для обозначения идей, течений и движений, предшествовавших сложившемуся фашизму и содержавших некоторые его будущие элементы. В учебной и исследовательской литературе к интеллектуальным истокам протофашизма нередко относят поздне-XIX- и ранне-XX-вековые реакции против либерального рационализма, радикальный национализм, мифологизацию политики и некоторые формы антимарксистского революционного синтеза. Однако сама категория спорна: историки предупреждают, что слово «протофашистский» легко становится телеологическим — то есть заставляет рассматривать раннее явление прежде всего через то, во что нечто похожее превратилось позднее.
Именно поэтому понятие необходимо уточнить.
40.1. Два значения слова «прото»
Обычно «протофашизм» понимают хронологически:
нечто существовавшее до фашизма и подготовившее его.
Мы предлагаем добавить второе — морфологическое — значение.
Протофашизм — политическая идеология, движение или институциональный комплекс, в котором уже сформирована значительная часть фашистского генотипа, но его структурная сборка остается неполной.
Такое определение позволяет избежать обязательной привязки к календарю.
Протофашистское движение теоретически может существовать:
в 1910 году;
в 1930-м;
в XXI веке.
То есть:
«прото» означает прежде всего степень морфологической сформированности, а не только положение во времени.
Для исторически ранних случаев можно дополнительно говорить об историческом протофашизме.
40.2. Главное отличие от фашистогенного комплекса
Фашистогенный комплекс может существовать без единого политического субъекта.
Это среда.
Ресурс.
Набор взаимосвязанных предпосылок.
Протофашизм уже обладает значительно большей субъектностью.
Появляется:
идеология;
движение;
лидерская группа;
политическая программа;
организационная сеть;
сознательное стремление переустроить общество.
То есть мы переходим:
от возможности сборки
к
начавшейся сборке.
Можно выразить различие следующим образом:
фашистогенный комплекс создает материал;
протофашизм начинает строить из него систему.
40.3. Почему ранний радикальный национализм не автоматически протофашистский
Поскольку термин используется ретроспективно, существует серьезная опасность.
Можно обнаружить в XIX веке:
антисемита;
милитариста;
националиста;
противника либерализма
и назвать его протофашистом.
Такой подход методологически слаб.
Историография действительно прослеживает интеллектуальные элементы, позднее включенные в фашистские синтезы, к XIX веку, но сама по себе преемственность отдельных идей еще не создает фашистской системы.
Поэтому для нашей классификации одного идейного сходства недостаточно.
Необходим морфологический профиль.
40.4. Минимальная структура протофашизма
Протофашистская система должна содержать по меньшей мере значительную часть следующих отношений:
сакрализацию национального или аналогичного коллективного субъекта;
подчинение индивидуальности коллективной судьбе;
радикальную иерархизацию своих и чужих;
неприятие либерального плюрализма;
представление о глубоком кризисе или упадке;
тяготение к насильственному политическому преобразованию;
поиск обновленной формы массового или элитарно-мобилизационного действия.
Но один или несколько центральных элементов могут оставаться:
неразвитыми;
противоречивыми;
неинституционализированными;
не соединенными в единое ядро.
Именно неполнота отличает протофашизм от фашизма.
40.5. Протофашизм как синтез в процессе становления
Это особенно важно применительно к интеллектуальной истории.
Фашизм не возник как готовая доктрина, написанная одним автором.
Он соединял элементы, имевшие разные происхождения:
национализм;
революционный активизм;
антимарксизм;
антилиберализм;
массовую политику;
миф;
героическую этику;
корпоративные представления;
имперскую идею.
Историография действительно прослеживает формирование ряда подобных компонентов до появления полноценного массового фашистского движения.
Поэтому протофашизм можно понимать как стадию синтеза, когда ингредиенты уже перестают быть независимыми, но итоговая политическая система еще не завершена.
40.6. Идеологический протофашизм
Первая форма — идеологическая.
Здесь уже существует достаточно стройное учение, например:
о национальном сверхцелом;
кризисе;
насильственном возрождении;
необходимости преодолеть либеральную демократию.
Но может еще отсутствовать:
массовое движение;
политическая организация;
четко оформленный механизм внутреннего врага;
готовая модель государства.
Такое учение способно стать интеллектуальным строительным материалом будущего фашизма.
Но его еще нельзя автоматически отождествлять с законченной системой.
40.7. Организационный протофашизм
Вторая форма — организационная.
Политическое движение уже имеет:
лидера;
активистов;
дисциплину;
уличное действие;
символику;
насильственные структуры.
Но идеологически остается эклектичным.
Оно может соединять:
революционных синдикалистов;
националистов;
консерваторов;
ветеранов;
монархистов;
радикальных республиканцев.
Именно исторический итальянский фашизм первых лет показывает, насколько подвижным и неоднородным могло быть раннее содержание движения: Fasci di Combattimento возникли в Милане в марте 1919 года, первоначально представляли весьма эклектичную политическую среду, а полноценная партийная институционализация произошла позднее.
То есть даже «исторический фашизм» имел собственную фазу становления.
40.8. Институциональный протофашизм
Теоретически возможна и третья форма.
Государство еще не обладает полной фашистской идеологией, но в нем возникают институциональные решения, которые позднее могут быть легко включены в нее:
чрезвычайные полномочия;
этническая классификация;
авторитарная мобилизация;
парамилитарные структуры;
антиплюралистическое право;
институциональная иерархия групп.
Такое государство может находиться на пути не только к фашизму.
Оно способно перейти в другую форму авторитаризма.
Поэтому и здесь необходима осторожность.
40.9. Протофашизм не обязательно станет фашизмом
Это главное средство против телеологии.
Если мы называем движение протофашистским, мы не утверждаем, что оно исторически обязано превратиться в фашизм.
Оно может:
распасться;
умериться;
быть интегрировано в другую систему;
проиграть политическую борьбу;
изменить идеологию.
Категория описывает не предопределенное будущее, а текущее структурное состояние.
Поэтому термин «протофашизм» следует читать не как:
«будущий фашизм»,
а как:
«неполностью сформированный фашистский тип».
40.10. Проблема ретроспективной телологии
Именно здесь историческая критика термина особенно полезна.
Когда мы знаем итог, соблазнительно представить все предшествующее как движение к нему.
Но история не знала своего будущего.
В 1900 году никто не жил «на пути к 1922 году» в том смысле, в каком это видит историк после события.
Поэтому необходимо сохранять альтернативность:
могли возникнуть другие политические формы.
Именно по этой причине некоторые современные исследователи предпочитают в отдельных случаях термин «pre-fascist», считая «proto-fascist» чрезмерно телеологическим.
Наша морфологическая реконструкция пытается решить эту проблему, отвязывая «прото» от исторической неизбежности.
40.11. Структурный протофашизм
Для этого можно ввести более точный термин:
структурный протофашизм.
Он означает:
система уже значительно приблизилась к фашистскому генотипу, но один или несколько обязательных функциональных блоков еще отсутствуют либо не соединены в самоподдерживающийся комплекс.
Например, присутствуют:
сверхцелое;
враг;
культ силы;
антиплюрализм,
но отсутствует полноценный проект массовой мобилизации или политического преобразования.
Или:
существуют национальное возрождение и массовое движение, но категория чужого еще не приобрела устойчивого иерархического и исключающего характера.
Это пограничное состояние.
40.12. Морфологический разрыв
Очень важно установить не только сходство с фашизмом, но и чего именно не хватает.
Поэтому каждый случай предполагаемого протофашизма должен содержать специальный раздел:
морфологический разрыв.
То есть необходимо явно указать:
какие обязательные функции генотипа не сформировались?
Именно эта отрицательная часть квалификации защищает понятие от расползания.
Например:
высокая национальная сакрализация имеется;
вождизм имеется;
милитаризм имеется;
но коллективное моральное исключение чужих отсутствует.
Следовательно, до полной фашистской квалификации существует структурный разрыв.
40.13. Протофашизм и порог
Это позволяет установить точное отношение:
фашистогенный комплекс находится ниже структурной сборки;
протофашизм представляет частично собранное ядро;
полноценный фашизм пересекает структурный порог.
Но здесь возникает новая проблема.
Что если политическая система пересекла морфологический порог до того, как появился исторический термин «фашизм»?
Назвать ее протофашистской означало бы ошибочно считать ее неполной только потому, что она раньше.
Именно для решения этой проблемы нам необходима новая категория:
предтеоретический фашизм.
Глава 41. Предтеоретический фашизм
Категория предтеоретического фашизма является одним из ключевых авторских понятий настоящего исследования.
Она не претендует на статус общепринятого историографического термина.
Наоборот, именно потому, что понятия «протофашизм», «предфашизм», «квазифашизм» и другие промежуточные категории давно используются исследователями в неодинаковых значениях и сами свидетельствуют о трудностях классификации, нам требуется более четкое разведение хронологии и морфологии. Историография действительно выработала множество пограничных определений — pre-fascist, proto-fascist, quasi-fascist, semi-fascist, fascistic и другие, причем их размытость неоднократно становилась предметом критики.
Именно здесь категория предтеоретического фашизма может оказаться полезной.
41.1. Главная логическая проблема протофашизма
Предположим, мы обнаруживаем политическую систему 1890 года, в которой имеются:
сакрализованное национальное сверхцелое;
жесткая иерархия человеческих групп;
коллективизация ответственности;
внутренний враг;
антиплюрализм;
нормативное политическое насилие;
мобилизационная идея очищения;
экспансионистская историческая миссия.
Предположим далее, что эти элементы не просто существуют рядом, а образуют интегральную и воспроизводящуюся систему.
Почему мы должны называть ее протофашистской?
Только потому, что слово «фашизм» еще не придумано?
Но это было бы смешением:
возраста понятия
и
строения явления.
Если морфологический генотип собран, система уже не «прото» в структурном смысле.
Она лишь предшествует своему позднейшему теоретическому имени.
41.2. Теория не создает явление
Здесь мы возвращаемся к методологическому принципу, сформулированному во введении.
Явление может существовать до его научной классификации.
Государства существовали до политологии.
Рынки — до современной экономической теории.
Эпидемии — до микробиологии.
Следовательно, сам аргумент:
«термин еще не существовал»
не способен доказать отсутствие соответствующей структуры.
Он доказывает только:
данная структура не могла заимствовать позднее название и оформленную позднейшую доктрину.
Это важное историческое обстоятельство.
Но не морфологическое опровержение.
41.3. Определение предтеоретического фашизма
В рабочем виде:
Предтеоретический фашизм — это исторически существовавшая до оформления классической фашистской теории и самоназвания политико-социальная система, которая уже пересекает морфологический порог фашизма и воспроизводит его основное генотипическое ядро, несмотря на отсутствие позднейшей терминологии и прямого генеалогического происхождения от классического фашистского движения.
Ключевыми словами здесь являются:
пересекает порог.
Именно это отличает его от протофашизма.
41.4. Протофашизм и предтеоретический фашизм — не одно и то же
Различие можно выразить максимально просто.
Протофашизм:
структура еще не завершена.
Предтеоретический фашизм:
структура уже завершена или достаточно целостна для пересечения порога, но еще не имеет исторического имени и рефлексивно сформированной фашистской теории.
Таким образом:
прото — морфологическая неполнота;
предтеоретический — хронологическая и концептуальная предшественность при морфологической целостности.
Это одно из центральных различений всего первого тома.
41.5. Почему термин «фашизм до фашизма» возможен
Теперь провокационная на первый взгляд формула:
фашизм до фашизма
приобретает точное содержание.
Первое слово означает:
морфологический тип.
Второе:
исторически самоназванный и концептуализированный феномен XX века.
Следовательно, логического противоречия нет.
Формула означает:
морфологический фашизм до исторического оформления фашизма как самосознающей политической семьи.
Именно эту гипотезу нам предстоит позднее проверять на конкретных случаях.
41.6. Но бремя доказательства резко возрастает
Чем сильнее термин удаляется от собственного исторического контекста, тем выше должно быть доказательное требование.
Если организация 1930-х годов:
называет себя фашистской;
копирует итальянские институты;
ссылается на Муссолини;
входит в фашистскую международную среду,
генеалогическая квалификация сравнительно проста.
Если мы исследуем систему XIX века, ничего подобного быть не может.
Следовательно, морфологическое доказательство должно быть особенно сильным.
Нельзя говорить:
там был расизм, следовательно, это предтеоретический фашизм.
Нельзя:
там были лагеря, следовательно, фашизм.
Нельзя:
там была империя, следовательно, фашизм.
Необходимо продемонстрировать конфигурацию генотипа.
41.7. Семь проверок предтеоретического фашизма
Для предварительной квалификации предлагается семь тестов.
Первый: сверхцелое
Существовал ли сакрализованный коллективный субъект, которому индивидуальная автономия системно подчинялась?
Второй: иерархия
Были ли человеческие группы организованы не просто различно, а политически и морально вертикально?
Третий: враг
Существовала ли категория, описываемая как угроза существованию, чистоте или будущему сверхцелого?
Четвертый: антиплюрализм
Имелась ли претензия на единую правильную коллективную волю, исключающую равноправную альтернативу?
Пятый: моральное исключение
Применялись ли к определенной группе принципиально иные стандарты дозволенного?
Шестой: нормативное насилие
Получало ли насилие положительную функцию очищения, подавления, спасения или исторического самоутверждения?
Седьмой: преобразовательная цель
Существовал ли проект качественной перестройки политико-социального пространства ради сверхцелого?
Только высокая связность этих компонентов способна приблизить случай к предтеоретической фашистской квалификации.
41.8. Практика важнее поздней аналогии
В ретроспективном анализе особенно важно не ограничиваться сходством идей.
Нужно исследовать:
право;
администрацию;
военные практики;
школьную систему;
расовые или этнические классификации;
отношение к территориям;
режим насилия.
Предтеоретический фашизм должен быть не только дискурсом, но достаточно глубоко реализованной системой отношений.
Иначе мы будем просто обнаруживать «фашистски звучащие» фразы у авторов прошлых веков.
41.9. Почему колониальная проблематика становится центральной
Именно здесь колониальная история представляет исключительный теоретический интерес.
Современная историография показывает, что некоторые институты и глобальные процессы, которые позднее были включены в фашистские проекты, имели дофашистские и имперские происхождения; исследователи специально ставят вопрос о преемственности между империализмом и фашистскими «новыми порядками».
Но отсюда еще не следует:
«колониализм = фашизм».
Именно наоборот.
Колониализм станет стресс-тестом нашей классификации.
Мы должны выяснить:
где присутствуют только фашистогенные элементы;
где возникает фашистогенный комплекс;
где возможен протофашизм;
и существует ли хотя бы в некоторых колониальных системах достаточно плотная интеграция генотипа, чтобы говорить о предтеоретическом фашизме.
Это будет проверкой теории, а не заранее вынесенным приговором.
41.10. Метрополия и колония как разные режимы
Особенно сложен случай, когда одно государство одновременно демонстрирует:
для доминирующей группы —
парламент;
гражданские права;
правовую защиту,
а для подчиненного населения —
расовую иерархию;
коллективное наказание;
массовое принуждение;
политическое бесправие.
Как квалифицировать такое государство?
Возможно, понятие единого режима здесь вообще недостаточно.
Необходимо исследовать:
режимную асимметрию.
То есть система способна быть относительно либеральной внутри метрополии и одновременно строить принципиально иную политическую морфологию на периферии.
Именно это способно стать одним из главных аргументов в дискуссии о колониальном предфашизме.
41.11. Внутренняя колонизация
Следующим исследовательским вопросом становится перенос подобных механизмов внутрь метрополии.
Если некоторый политический тип уже научился:
категоризировать население;
создавать расовую иерархию;
применять коллективные наказания;
организовывать пространственное исключение,
теоретически эти методы могут быть обращены против внутренней группы.
Это пока гипотеза.
Но чрезвычайно важная.
Можно сформулировать ее так:
одним из возможных путей к классическому фашизму могла быть внутренняя переработка и радикализация технологий различения и господства, прежде применявшихся преимущественно к колониальному «чужому».
Эта гипотеза требует отдельного исторического доказательства и не должна превращаться в аксиому.
41.12. Предтеоретический фашизм и этническая гомогенизация
Другой потенциально важный класс случаев связан с проектами превращения многоэтнического политического пространства в этнически однородное.
Но и здесь:
гомогенизация сама по себе еще не достаточна.
Необходимо проверить:
кто является сверхцелым;
каков статус меньшинств;
существует ли коллективная вина;
как легитимируется насилие;
есть ли возрожденческий проект;
как соотносятся партия, государство и народ.
Именно поэтому будущий анализ младотурецкого комплекса, например, должен быть не приложением готовой этикетки, а полным Паспортом.
41.13. Категория должна быть редкой
Это принципиальное требование.
Если после введения понятия предтеоретического фашизма мы обнаружим его:
в Древней Спарте;
Римской империи;
средневековых монархиях;
во всех колониальных империях;
во всех национальных государствах XIX века,
значит, теория провалилась.
Она просто переименовала историю человеческого насилия.
Поэтому предтеоретический фашизм должен быть редкой квалификацией.
Чем древнее случай, тем строже доказательство.
41.14. Предтеоретический фашизм не означает морального превосходства классического
Важно также избежать странного эффекта.
Слово «предтеоретический» не означает:
примитивный;
мягкий;
менее преступный.
Предтеоретическая система теоретически способна совершать массовые преступления чудовищного масштаба.
Степень насилия и степень теоретической оформленности — разные оси.
Точно так же интеллектуально развитая идеология не обязательно производит больше физического насилия, чем менее рефлексивная система.
41.15. От предтеоретического к классическому
Что же изменяется с появлением классического фашизма?
Не обязательно сами базовые политические механизмы возникают впервые.
Новизна может состоять в другом.
Они:
собираются в сознательную доктрину;
получают массовую партийную организацию нового типа;
создают собственное политическое имя;
рефлексивно противопоставляют себя либерализму и марксизму;
используют современные технологии массовой мобилизации;
претендуют на создание нового политического порядка.
Именно поэтому появление классического фашизма остается исторически новым явлением даже в том случае, если отдельные или целые структурные предшественники существовали раньше.
Так мы переходим к эталонному историческому семейству.
Глава 42. Классический фашизм
Термин классический фашизм необходим нам как историко-морфологическая категория.
Но его следует употреблять осторожно.
«Классический» не означает:
лучший;
правильный;
наиболее морально или теоретически совершенный.
Он означает:
историческую форму, в которой фашистский генотип впервые получил собственное имя, массовое политическое самосознание, организационное оформление и государственную реализацию, став исходной точкой последующей теории фашизма.
Центральными случаями этого исторического ядра являются итальянский фашизм и германский национал-социализм, хотя конкретные границы более широкого классического семейства должны устанавливаться сравнительно, а не постулироваться заранее. Сравнительная литература рассматривает итальянский случай как исходный массовый фашизм, тогда как нацистский режим стал наиболее радикальным историческим воплощением ряда фашистских механизмов.
42.1. Почему 1919 год имеет значение — и почему он не является абсолютной границей явления
23 марта 1919 года в Милане были созданы Fasci di Combattimento во главе с Бенито Муссолини. Движение первоначально оставалось слабым, но быстро усилилось в начале 1920-х; в ноябре 1921 года оно оформилось в Национальную фашистскую партию, а в октябре 1922 года Муссолини пришел к правительственной власти.
Исторически это критический рубеж.
Потому что появляется политический субъект, который:
получает имя «фашизм»;
самоопределяется;
создает массовое движение;
вырабатывает доктрину;
строит режим.
Но для нашей морфологической теории 1919 год не является магической датой, до которой фашистский генотип логически невозможен.
Это дата рождения исторически именованного фашизма.
Именно различение этих двух смыслов является основанием всей нашей фашистской ретроспективы.
42.2. Почему Италия остается исходным случаем
Итальянский фашизм имеет особый статус не потому, что каждый другой фашизм обязан точно его повторять.
А потому, что здесь впервые сформировалось политическое движение, от которого само международное понятие получило имя. Treccani определяет фашизм прежде всего как итальянское движение, основанное Муссолини в марте 1919 года, ставшее партией в 1921-м, пришедшее к власти в октябре 1922-го и затем преобразовавшееся в однопартийный режим; одновременно термин исторически был распространен на сходные движения и режимы других стран.
Поэтому Италия является:
номинальным первоисточником
и
важнейшим морфологическим калибровочным случаем.
Но не вечным шаблоном всех возможных фашизмов.
42.3. Движение превращается в режим постепенно
Классический фашизм особенно хорошо показывает ошибочность представления о мгновенной смене политической системы.
Муссолини был назначен премьер-министром в октябре 1922 года, но первоначально еще зависел от коалиционной и монархической институциональной среды. Демонтаж либерального государства происходил далее, а так называемые leggi fascistissime 1925–1926 годов уничтожили основные оппозиционные свободы и закрепили диктаторскую трансформацию режима.
Это подтверждает нашу предыдущую модель:
фашистское движение ; захват или получение доступа к власти ; фашизация государства ; фашистский режим.
Эти стадии не совпадают хронологически.
42.4. Классический фашизм как высокая генотипическая плотность
В категориях нашей теории классические режимы характеризуются не просто наличием отдельных элементов, а их высокой генотипической плотностью.
В них соединяются:
коллективное сверхцелое;
антииндивидуализм;
антиплюрализм;
массовое движение;
политический враг;
нормативное насилие;
сакрализация;
вождизм;
мобилизация;
институциональное преобразование государства.
Каждый элемент усиливает другие.
Именно поэтому классический фашизм представляет собой не просто идеологию, а целостную социально-политическую экосистему.
42.5. Но Италия и Германия не идентичны
Это принципиально.
Если бы две наиболее очевидные классические системы были полностью одинаковыми, понятие фенотипа почти не потребовалось бы.
Однако различия огромны.
Итальянский фашизм первоначально значительно сильнее подчеркивал:
государство;
корпоративное национальное единство;
имперскую историческую мифологию.
Национал-социализм сделал центральными:
расово определяемый Volk;
антисемитизм;
биологическую иерархию;
расовую евгенику;
Lebensraum.
USHMM характеризует фашизм как ультранационалистическую и авторитарную политическую форму с приоритетом нации над индивидом и рассматривает нацизм как фашистскую систему, которая радикально соединила этот комплекс с расовой идеологией и преследованием групп, исключенных из немецкого Volksgemeinschaft.
Следовательно:
различие Италии и Германии не опровергает общий генотип — оно демонстрирует возможность разных классических фенотипов.
42.6. Классический фашизм как новая массовая политика
Один из важнейших исторических признаков классического фашизма — соединение авторитарной политики с массовой мобилизацией.
Традиционная реакционная диктатура могла опираться на:
монархию;
армию;
бюрократию;
землевладельческую элиту.
Фашистское движение стремилось создать политически активированную массу.
Именно это придает ему революционный или псевдореволюционный характер.
Оно не только сохраняет порядок.
Оно обещает:
новый порядок.
Не только защищает нацию.
Возрождает ее.
Не только требует повиновения.
Требует участия.
42.7. Классический фашизм как политический модернизм
Отсюда возникает важный парадокс.
Фашизм часто использует:
архаические мифы;
воинских предков;
имперское прошлое;
традиционные символы.
Но политически он является феноменом современной массовой эпохи.
Ему нужны:
партия;
массовая пресса;
радио;
кино;
современная бюрократия;
стандартизированное образование;
современная армия;
индустриальная экономика.
Поэтому классический фашизм нельзя описывать просто как:
возвращение в прошлое.
Он стремится построить модернизированное будущее при помощи мифологизированного прошлого.
Это одна из причин его способности соединять внешне противоположные идеи.
42.8. Революция против революции
Классический фашизм также демонстрирует специфическое отношение к революции.
Он резко выступает против марксистской революции.
Но не обязательно против революционного преобразования общества как такового.
Фашистское движение способно утверждать:
либеральный порядок исчерпан;
классовая борьба разрушительна;
старое государство слишком слабое;
необходим новый национальный порядок.
Получается:
антиреволюционная революция
или
революция национального сверхцелого против классовой революции и либерального общества.
Именно это отличает классический фашизм от простой реставрационной реакции.
42.9. Государство как объект завоевания и перестройки
Классический фашизм не обязательно уничтожает государственный аппарат и создает все заново.
Он способен:
захватить;
перестроить;
переподчинить;
наслаивать новые партийные структуры на старую бюрократию.
В Италии процесс превращения либерального государства в однопартийную диктатуру шел поэтапно; в нацистской Германии Gleichschaltung после 1933 года систематически подчиняла политические и общественные институты нацистской власти.
Следовательно, классический фашизм демонстрирует:
государство может быть не только разрушено революцией, но и морфологически переписано изнутри.
42.10. Классический фашизм как соединение движения и государства
Это, вероятно, одна из наиболее характерных черт.
До власти существует:
движение против существующей системы.
После захвата власти:
движение становится системой.
Но полностью исчезнуть как движение оно не может.
Потому что государственная бюрократия склонна к рутине.
Фашизм же требует:
мобилизации;
борьбы;
революционной энергии.
Отсюда постоянное напряжение между:
движением
и
режимом.
Партия должна поддерживать мобилизационную температуру внутри уже завоеванного государства.
42.11. Вождь как связующее звено
Именно вождь особенно эффективно соединяет:
движение;
партию;
государство;
народ;
историческую миссию.
Муссолини становится Duce.
Гитлер — F;hrer.
Но глубинная функция одинакова:
персонифицировать переход от множества людей к предполагаемой единой исторической воле.
Именно поэтому классический фашизм дает столь яркую форму вождизма.
Однако, как мы уже установили, эту фенотипическую форму нельзя автоматически делать обязательной для всех будущих разновидностей.
42.12. Классический фашизм и тотализация
Классический фашистский режим стремится расширять политическое измерение на ранее относительно автономные сферы:
экономику;
образование;
культуру;
молодежь;
семью;
религию;
историческую память.
Но степень осуществления этого проекта различается.
Итальянский фашизм сохранял институциональные силы — монархию и Католическую церковь, — которые никогда полностью не растворились в партийном государстве; нацистский режим достиг более глубокой радикализации в ряде областей. Именно поэтому вопрос о соотношении фашизма и тоталитаризма нельзя решать простым тождеством.
Классический фашизм содержит тотализирующую тенденцию.
Но ее историческая реализация бывает различной.
42.13. Классический фашизм и война
Еще одна характерная черта классического периода — тесная связь фашистского проекта с военной экспансией.
Итальянский режим стремился к созданию новой империи в Средиземноморье и Африке; нацистская политика связывала национальное и расовое будущее Германии с территориальной экспансией и Lebensraum.
Но необходимо соблюдать причинную осторожность.
Фашизм не равен войне.
Имперская война значительно старше фашизма.
Более точная формула:
классический фашизм особенно легко превращает внутреннюю идеологию силы, иерархии и возрождения во внешнюю экспансионистскую практику.
Внешняя политика становится продолжением внутренней антропологии.
42.14. Война как ускоритель генотипической экспрессии
Война также радикализирует сам режим.
То, что в мирное время было:
риторикой;
проектом;
ограниченной дискриминацией,
в чрезвычайной военной среде способно перейти в значительно более радикальные практики.
USHMM прямо связывает Вторую мировую войну с переходом нацистского режима к наиболее радикальным формам политики в отношении внутренних и внешних врагов, включая систематическое массовое убийство европейских евреев.
Это подтверждает нашу морфодинамическую модель:
война не обязательно создает генотип, но способна резко увеличить его экспрессию.
42.15. Почему классический фашизм нельзя сводить к его предельному преступлению
Национал-социалистический геноцид является одним из наиболее страшных результатов радикализации фашистского режима.
Но если определить фашизм только через конечный результат, мы потеряем возможность распознавать систему до того, как она достигла предельной стадии.
Теория должна уметь видеть:
коллективизацию;
иерархию;
моральное исключение;
нормативное насилие
раньше массового уничтожения.
Иначе она становится пригодной только для посмертного диагноза.
42.16. Классический фашизм как калибровочная выборка
Именно поэтому Италия и Германия должны выполнять в нашей работе особую методологическую функцию.
Они являются не догмой, а калибровочной выборкой.
Мы знаем с высокой исторической уверенностью, что перед нами центральные случаи классического фашистского семейства.
Следовательно, реконструированный генотип должен:
объяснять их сходства;
не уничтожать их различия;
отделять их от обычного авторитаризма;
не зависеть от признаков, уникальных только для одного из них.
Если этого не происходит, генотип построен плохо.
42.17. Калибровка не означает копирование
Но после калибровки необходимо выполнить второй шаг.
Нельзя определять все последующие случаи исключительно через вопрос:
насколько они визуально похожи на Италию или Германию?
Иначе мы снова получим теорию исторического костюма.
Именно здесь полезен процессуальный тезис Пакстона: новые фашистские формы следует искать через функциональные эквиваленты и политические процессы, а не только по буквальному повторению межвоенной символики.
Поэтому классический фашизм — эталон сравнения, но не шаблон копирования.
42.18. Классический период и саморефлексия фашизма
Именно классический фашизм впервые начинает систематически говорить:
«мы — новая политическая форма».
Это принципиально отличает его от предтеоретических гипотетических аналогов.
Возникают:
доктрины;
партийные программы;
философские оправдания;
международные подражатели;
сознательный обмен политическими технологиями.
Фашизм становится саморефлексивным феноменом.
Он уже не просто делает.
Он объясняет, почему делает.
И предлагает другим повторить его модель.
42.19. От единичного имени к международному роду
Именно после итальянского успеха слово «фашизм» перестало обозначать исключительно конкретное итальянское движение и стало применяться к сходным движениям и режимам в других странах. Treccani прямо фиксирует это расширение употребления термина за пределы исходного итальянского случая.
В этот момент исторически происходит то, что мы сейчас воспроизводим теоретически:
имя вида превращается в имя рода.
Но вопрос о границах рода остается открытым.
И именно поэтому через сто лет теория все еще спорит о том, кого туда включать.
42.20. Классический фашизм как пик видимости, а не конец эволюции
Межвоенные режимы обладают еще одним методологическим преимуществом.
Их фашистская структура чрезвычайно видима.
Партия видима.
Вождь видим.
Форма видима.
Марш видим.
Пропаганда централизована.
Враг назван.
Идеология формализована.
Современная форма может быть значительно менее очевидной.
Она потенциально способна:
не запрещать все партии;
не использовать старую символику;
не говорить языком биологической расы;
не создавать единую организацию.
Но это еще не доказывает отсутствие глубинных функций.
Следовательно:
классический фашизм может оказаться эпохой максимальной внешней видимости генотипа, а не единственной исторически возможной формой его существования.
Именно этот тезис откроет нам позднее путь к категории постклассического фашизма.
42.21. Четыре стадии в одной таблице
Теперь мы можем впервые четко сопоставить уже построенные категории.
Категория Степень морфологической сборки Политический субъект Порог фашизма Отношение к историческому имени
Фашистогенный комплекс Отдельные связанные элементы Может отсутствовать Не пересечен Не имеет значения
Протофашизм Значительная, но неполная часть генотипа Обычно формируется Еще не пересечен полностью Может быть до, во время или после классической эпохи
Предтеоретический фашизм Генотип достаточно целостен Существует в конкретной форме Пересечен Предшествует оформленному фашистскому имени/теории
Классический фашизм Высокая генотипическая плотность и сознательная политическая организация Массовое движение, партия, режим Очевидно пересечен Саморефлексивный исторический фашизм XX века
Это дает нам принципиально новую классификационную возможность.
42.22. Хронология и морфология окончательно разведены
Теперь становится ясно:
раньше не означает слабее;
позже не означает полнее.
Можно существовать раньше и пересекать морфологический порог — тогда возникает гипотеза предтеоретического фашизма.
Можно существовать позже, но оставаться неполной структурой — тогда возможен современный протофашизм.
Таким образом, историческое время и структурная стадия становятся двумя независимыми координатами.
Это чрезвычайно важно.
42.23. Предварительная стадийная модель
Теперь вся наша морфодинамика может быть представлена как последовательность:
фашистогенный элемент
;
фашистогенный комплекс
;
протофашистская сборка
;
пересечение морфологического порога
;
фашизм как структурный тип
;
в зависимости от исторической позиции:
предтеоретический / классический / постклассический фенотип.
Это принципиально точнее простой линии:
дофашизм ; фашизм ; неофашизм.
Мы разделяем:
степень структурной зрелости
и
историческую форму реализации.
42.24. Главный итог глав 39–42
Теперь можно дать строгие определения четырех категорий.
Фашистогенный комплекс — взаимосвязанная совокупность социальных, психологических, идеологических или институциональных элементов, способных повысить вероятность фашистской сборки, но еще не образующих самостоятельного фашистского политического ядра.
Протофашизм — частично сформированная политическая система, идеология или движение, уже воспроизводящие значительную часть фашистского генотипа, но не достигающие необходимой структурной полноты.
Предтеоретический фашизм — исторически предшествующая самоназванному классическому фашизму система, которая, согласно морфологическому анализу, уже пересекает фашистский порог, хотя не располагает позднейшим именем и теоретической саморефлексией.
Классический фашизм — самосознающая массовая политическая форма первой половины XX века, в которой фашистский генотип получает собственное историческое имя, развитую идеологию, организационную форму и, в центральных случаях, государственную институционализацию.
Эти четыре определения позволяют решить проблему, которая преследовала нас с первых страниц книги.
Нам больше не нужно выбирать между двумя крайностями:
«фашизм существует только после появления слова fascismo»
и
«любая жестокая националистическая система прошлого была фашистской».
Между ними теперь существует строгая классификационная лестница.
Но система пока неполна.
Классический фашизм потерпел историческое и военное поражение, однако политические механизмы, которые он собрал воедино, не обязаны исчезнуть вместе с:
черными рубашками;
коричневыми рубашками;
старыми партиями;
старыми символами.
Именно поэтому следующим шагом должно стать исследование постклассического фашизма, а затем — его наиболее трудных для распознавания состояний: латентной, бытовой и институциональной фашизации.
Тогда наша стадийная система будет завершена и сможет быть применена к фашистской ретроспективе:
не для того, чтобы навязать прошлому слово XX века, а для того, чтобы проверить, насколько старым на самом деле является политический механизм, который XX век впервые сделал ясно видимым и назвал фашизмом.
*******
Часть III. Генотип и фенотип фашизма
Глава 43. Постклассический фашизм
Военное поражение Германии и Италии во Второй мировой войне уничтожило центральные режимы классического фашизма, но не могло автоматически уничтожить все идеи, социальные механизмы, политические технологии и человеческие сети, существовавшие внутри этих систем.
После 1945 года произошел принципиальный исторический разрыв. Нацистская партия была запрещена, в Германии проводились денацификация и демонтаж нацистской пропагандистской инфраструктуры, а само открытое политическое наследование нацизму оказалось радикально дискредитировано. Однако крайне правые и неофашистские сети продолжили существовать в послевоенной Европе; исследователи прослеживают их транснациональные связи, организационные адаптации и последующие идеологические трансформации.
Именно поэтому утверждение:
«классический фашизм потерпел поражение»
совершенно не тождественно утверждению:
«фашистская политическая морфология стала исторически невозможной».
Если реконструированный нами генотип действительно глубже черных рубашек, римского приветствия, корпоративных палат и расовой терминологии 1930-х годов, он в принципе способен существовать и в иных исторических оболочках.
Так возникает категория постклассического фашизма.
43.1. Почему нам требуется собственный термин
Сразу необходимо отделить используемое здесь понятие от двух уже существующих категорий:
неофашизма
и
постфашизма.
Неофашизм обычно предполагает некоторую историческую, идейную или организационную преемственность с классическими фашистскими движениями после 1945 года.
Постфашизм используется в литературе значительно менее однозначно. Например, Роджер Гриффин применял понятие post-fascism при анализе трансформации итальянского Movimento Sociale Italiano в Alleanza Nazionale, рассматривая изменение идеологической морфологии партии, имевшей прямое неофашистское происхождение. В других интеллектуальных традициях термин получил совершенно иные значения. Поэтому использовать его как универсальную категорию любого современного фашизма было бы неточно.
Наш термин постклассический фашизм имеет другой смысл.
Он является прежде всего морфологически-хронологическим.
Постклассический фашизм — фашистская система, движение, идеология или иная политическая форма, существующая после эпохи классических фашизмов и воспроизводящая достаточную часть их генотипического ядра, но способная существенно изменять конкретные способы его выражения.
Следовательно:
всякий неофашизм может рассматриваться как один из вариантов постклассического фашизма, если он пересекает морфологический порог;
но
не всякий постклассический фашизм обязан быть неофашизмом.
Он может возникнуть конвергентно, без прямого поклонения Муссолини или Гитлеру.
43.2. Неофашизм: фашизм памяти
Наиболее простой послевоенный вариант — сознательное продолжение классической традиции.
Здесь сохраняются:
символы;
герои;
тексты;
организационная преемственность;
исторические оправдания;
ностальгия по прежним режимам.
Послевоенные неофашистские сети действительно существовали уже в первые годы после войны и создавали транснациональные связи; исследование мадридского узла 1945–1953 годов, например, показывает реальное организационное продолжение европейской неофашистской среды после разгрома режимов Оси.
Такой феномен сравнительно легко обнаружить генеалогически.
Он сам сообщает исследователю:
откуда произошел.
Но для общей теории он представляет не самый трудный случай.
Гораздо сложнее распознать фашизм, который усвоил поражение классического фашизма.
43.3. Историческое поражение как селекционное давление
После 1945 года открытая идентификация с нацизмом или фашизмом стала во многих обществах политически токсичной и юридически ограниченной. В послевоенной Германии союзники целенаправленно демонтировали нацистские организации и пропаганду, а публичное использование части нацистской символики впоследствии оказалось запрещено.
Это создает своеобразное политическое селекционное давление.
Если определенная радикальная идеология хочет выжить в новой среде, ей выгодно отказаться от наиболее узнаваемых и дискредитированных признаков.
То есть:
историческое поражение классической формы стимулирует фенотипическую адаптацию.
В биологической метафоре, которую мы используем исключительно аналитически, изменяется не обязательно глубинная функция.
Изменяется способ ее выражения.
43.4. От расы к культуре
Самый очевидный пример — изменение языка групповой иерархии.
Классический нацизм мог открыто говорить:
«расово неполноценные».
Постклассическая система может сказать:
«культурно несовместимые».
Первое является прямой биологической иерархией.
Второе может быть совершенно легитимным эмпирическим суждением — культуры действительно различаются и некоторые нормы могут конфликтовать.
Поэтому их нельзя автоматически приравнивать.
Критический вопрос другой:
превращается ли оценка культурной нормы в неизменный статус конкретного человека?
Если человек получает возможность:
изменить взгляды;
интегрироваться;
выучить язык;
соблюдать закон;
быть признанным равноправным гражданином,
перед нами не расовая логика.
Но если происхождение заранее делает его:
неинтегрируемым;
подозрительным;
«чужим навсегда»;
менее полноправным,
то культурный язык начинает выполнять функцию, структурно близкую к прежней эссенциализации.
Таким образом:
постклассическая фашизация может заменять биологическую непроницаемость культурной непроницаемостью.
43.5. От диктатуры к плебисцитарной легитимности
Адаптироваться способно и отношение к демократии.
Классическое фашистское движение могло открыто объявлять либеральную демократию исторически изжившей себя.
Современная политическая сила может говорить:
«Мы и есть настоящая демократия».
Но при этом понимать демократию исключительно как:
выражение единой воли «настоящего народа».
Тогда формальные выборы сохраняются.
Но постепенно могут ограничиваться:
легитимность меньшинства;
автономия суда;
независимость СМИ;
право оппозиции быть признанной частью народа.
Важно подчеркнуть:
такое развитие еще не следует автоматически называть фашизмом.
Существуют промежуточные категории:
нелиберальная демократия;
электоральный авторитаризм;
популизм;
гибридный режим.
Фашистская квалификация возникает только при сборке более полного генотипа.
Но постклассическая форма действительно может существовать внутри электоральной оболочки значительно дольше, чем классический вариант.
43.6. От одной партии к асимметричному политическому полю
Точно так же необязательна формальная однопартийность.
Можно сохранить:
несколько партий;
выборы;
оппозиционные газеты;
формально независимые организации.
Но создать такую степень асимметрии, при которой один политический блок фактически начинает претендовать на монополию:
патриотизма;
национальной нормальности;
исторической легитимности.
Оппозиция существует юридически, но символически переводится из категории:
«другие граждане»
в категорию:
«внутренние враги».
В таком случае политический плюрализм может сохраняться формально, разрушаясь морфологически.
Именно поэтому наша теория должна исследовать функцию, а не только юридическую вывеску.
43.7. От единого вождя к распределенному центру
Классический фашизм дал нам фигуры:
Duce;
F;hrer.
Но постклассическая информационная среда теоретически позволяет распределить некоторые функции вождя.
Идеологическую линию могут совместно воспроизводить:
партийные лидеры;
медиа;
блогеры;
интеллектуальные сети;
активистские группы;
алгоритмически организованные информационные сообщества.
Возникает не обязательно один человек, который говорит:
«Я — народ».
Может сформироваться распределенный интерпретатор народа.
Система непрерывно определяет:
что настоящий народ чувствует;
кого он ненавидит;
чего он боится;
кто его предает.
Роджер Гриффин применительно к послевоенным трансформациям фашистской среды писал о таких процессах, как дробление на малые группы, метаполитизация, культуризация, виртуализация и интернационализация радикально-фашистских сетей. Современная историография подчеркивает именно способность послевоенного неофашизма адаптировать организационные формы к значительно менее благоприятной для классической массовой партии среде.
Это поддерживает нашу гипотезу:
массовая армия в одинаковых рубашках не является единственно возможным организационным интерфейсом фашистского генотипа.
43.8. От партии к группе групп
Особенно интересен феномен малых сетевых образований.
Гриффин обращал внимание на groupuscules — небольшие радикальные группы, которые не следует рассматривать просто как неудавшиеся копии межвоенной массовой партии. В условиях устойчивой послевоенной либеральной демократии подобные структуры способны формировать собственные сети и метаполитические среды, в том числе посредством новых коммуникационных технологий.
Следовательно, может существовать:
фашистская сеть без единой фашистской организации.
Это принципиально меняет объект исследования.
Раньше можно было искать:
штаб;
партийный билет;
центральный комитет;
газету.
Теперь идеологическая экосистема потенциально распределена.
43.9. Метаполитизация
Особое значение приобретает метаполитика.
Политический субъект может не стремиться немедленно захватить парламент.
Его задача:
изменить язык;
нормализовать определенные категории;
переписать историческую память;
создать новые интеллектуальные рамки;
сдвинуть границу допустимого.
То есть сначала необходимо изменить условия, в которых будущая политика будет казаться нормальной.
Именно поэтому культурный и информационный уровень постклассической фашизации может предшествовать партийно-государственному.
Радикальное движение сегодня может быть электорально маргинальным.
Но некоторые его категории через десять лет могут использовать вполне системные партии.
Современная исследовательская литература о far-right mainstreaming действительно рассматривает механизмы, посредством которых позиции и темы радикальной правой среды становятся частью более широкого политического мейнстрима; при этом ученые отдельно спорят о различии между mainstreaming и normalisation.
Мы не должны автоматически называть такой процесс фашизацией.
Но он показывает механизм, посредством которого радикальная категория может изменить политическую норму до изменения политического режима.
43.10. От централизованной пропаганды к экосистеме
Классический режим стремился централизовать:
газету;
радио;
кино;
массовую культуру.
Цифровая среда позволяет иной механизм.
Пропагандистское содержание может распространяться:
меметически;
сетево;
полуавтономно;
без единого редакционного центра.
Это создает возможность своеобразной распределенной пропаганды.
Тысячи акторов повторяют вариации одной схемы:
«мы исчезаем»;
«нас заменяют»;
«нас предали»;
«враг внутри».
У каждого собственная аудитория.
Но совокупно образуется информационная среда с высокой смысловой связанностью.
Здесь возможен парадокс:
организационно система децентрализована, но семантически высоко синхронизирована.
Это требует отдельной теории цифровой фашизации, которую позднее необходимо будет развить во втором томе.
43.11. Постклассический фашизм может выглядеть менее фашистским
Именно здесь находится главная диагностическая проблема.
Чем успешнее адаптация, тем меньше современная форма обязана напоминать 1930-е годы.
Она может отказаться от:
открытого расизма;
униформы;
запрета всех партий;
единой массовой организации;
прямого прославления исторического фашизма.
Но сохранить:
коллективное сверхцелое;
иерархию принадлежности;
экзистенциального чужого;
антиплюрализм;
моральное исключение;
политическую нормализацию насилия;
миф спасения или возрождения.
Именно поэтому теоретически возможна формула:
максимальное историческое дистанцирование от фашизма при значительной структурной близости к его генотипу.
Но такая квалификация должна доказываться Паспортизацией, а не политической интуицией.
43.12. Постклассическое не означает скрытое
Однако нельзя впадать в другую крайность.
Постклассический фашизм не обязан маскироваться.
Может существовать совершенно открытый неофашизм:
со старой символикой;
с историческими героями;
с прямыми отсылками к прежним режимам.
Поэтому категория включает по меньшей мере два типа:
генеалогический постклассический фашизм — сознательное наследование;
конвергентный постклассический фашизм — новая политическая система, достигающая сходной морфологии без обязательной прямой генеалогии.
Это различие станет одним из параметров будущего Метапаспорта.
43.13. Постклассический фашизм и радикальная правая
Здесь необходимо установить жесткую границу.
Не всякая современная радикальная правая является фашистской.
Современные исследования крайней правой специально различают исторический неофашизм, различные формы радикального правого популизма и другие послевоенные движения; само поле после 1945 года неоднократно менялось, и сведение всех этих течений к единственному фашистскому типу методологически неоправданно.
Движение может быть:
националистическим;
антимиграционным;
социально-консервативным;
популистским;
евроскептическим
и не пересекать наш фашистский порог.
Именно поэтому термин «постклассический фашизм» не должен становиться новой формой инфляции понятия.
43.14. Постклассический фашизм и антифашистская риторика
Теоретически возможно еще более интересное явление:
политическая система воспроизводит элементы фашистской морфологии, одновременно определяя себя как антифашистскую.
В этом нет логического противоречия.
Если фашизм понимается только исторически:
«фашисты — это они, люди с определенной символикой прошлого»,
то антифашистская самоидентификация никак не гарантирует отсутствия структур:
коллективной вины;
этнической иерархии;
дегуманизации;
политического монополизма.
Следовательно:
антифашистское самоназвание имеет такое же ограниченное классификационное значение, как фашистское отрицание собственного фашизма.
Снова решает морфология.
43.15. Фашизм может использовать память о фашизме
В более парадоксальной форме историческая память сама способна стать инструментом исключения.
Политический субъект говорит:
«враг — фашист».
После чего выводит его из обычного морального круга.
Но если термин «фашист» используется не как результат классификации, а как средство предварительной дегуманизации противника, антифашистская лексика может начать выполнять функцию, структурно похожую на ту, против которой направлена.
Это не означает морального равенства антифашизма и фашизма.
Это означает другое:
ни одна политическая этикетка не освобождает исследователя от анализа практики.
43.16. Постклассический фашизм как адаптивная система
Таким образом, постклассический фашизм необходимо понимать не как бледную копию классического.
Он может быть адаптацией генотипа к новой среде.
Изменяются:
носители;
лексика;
организационные формы;
медиа;
способы легитимации.
Но исследователь должен проверять, сохраняется ли реляционное ядро.
Именно это приводит нас к следующей проблеме.
Постклассический фашизм не обязательно существует как полностью собранная и публично выраженная система.
Отдельные элементы могут быть:
социально распространенными;
политически значимыми;
институционально доступными,
но еще не активированными в единую программу.
Так возникает латентная фашизация.
Глава 44. Латентная фашизация
Понятие латентной фашизации необходимо для описания систем, в которых фашистская морфология еще не получила полной политической экспрессии, но значительная часть необходимых элементов уже существует в скрытом, нормализованном или потенциально активируемом состоянии.
Сразу необходимо установить принцип:
латентный фашизм — не тайный фашизм.
Мы не утверждаем, что за каждым умеренным общественным институтом скрывается секретный фашист.
Латентность имеет другой смысл.
Это непроявленная готовность определенной структуры к активации.
44.1. Латентное и актуальное
Между:
возможностью
и
реализацией
существует принципиальная разница.
В обществе может быть широко распространено мнение:
«в нормальных условиях все граждане должны быть равны».
Но одновременно:
«если начнется серьезный кризис, этой группе доверять нельзя».
В обычной ситуации второе убеждение политически почти не проявляется.
Однако при войне, теракте или государственном кризисе оно способно активироваться чрезвычайно быстро.
Следовательно, политический анализ должен учитывать не только:
что общество делает сейчас,
но и:
какие действия оно уже считает потенциально морально допустимыми при изменении обстоятельств.
Именно здесь располагается латентная фашизация.
44.2. Латентность как недовыраженный генотип
Можно дать рабочее определение:
Латентная фашизация — накопление и нормализация элементов фашистского генотипа в массовом сознании, политическом языке или институциональной структуре при отсутствии их полной мобилизационной и режимной сборки.
Ключевое слово:
нормализация.
Маргинальная идея может быть радикальной, но социально слабой.
Латентная фашизация становится значительной, когда определенные установки становятся обыденными, хотя еще не оформлены в программу системного политического действия.
44.3. Фашистогенный комплекс и латентная фашизация
Эти понятия близки, но не идентичны.
Фашистогенный комплекс описывает набор условий и элементов, способных породить фашистскую сборку.
Латентная фашизация описывает уже происходящее распространение и укоренение части фашистской морфологии, не получившей полной политической экспрессии.
Можно сказать:
фашистогенность — структурная возможность;
латентная фашизация — накопленная готовность.
В реальности эти состояния могут пересекаться.
44.4. Латентная иерархия граждан
Одним из наиболее характерных примеров может быть формально универсалистское государство, в котором значительная часть общества неофициально делит население на:
настоящих граждан
и
граждан по паспорту.
Юридически права одинаковы.
Но культурное сознание говорит:
«это все-таки не совсем их страна».
Пока подобное представление остается частным предрассудком, мы имеем социальную ксенофобию.
Латентная фашизация появляется тогда, когда этот принцип начинает:
широко нормализовываться;
проникать в политический язык;
оправдывать ограничение универсального равенства.
То есть статус человека становится условным.
44.5. Латентный внутренний враг
В обычной жизни определенная группа может восприниматься относительно мирно.
Но существовать скрытая формула:
«в критический момент они предадут».
Это очень важная стадия.
Потому что внутренний враг еще не объявлен.
Но категория для него уже подготовлена.
Требуется лишь событие, которое позволит перевести подозрение в действие.
Например:
террористический акт;
война;
политический конфликт;
реальный случай шпионажа.
Тогда поведение нескольких лиц может мгновенно активировать давно существовавшую коллективную схему:
«мы всегда знали, что они такие».
Именно поэтому латентная структура способна радикализироваться значительно быстрее, чем кажется внешнему наблюдателю.
44.6. Кризис не обязательно создает — он обнаруживает
Это важнейший принцип.
Часто после общественной катастрофы говорят:
«откуда внезапно взялась такая ненависть?»
Но часть ненависти могла не возникнуть внезапно.
Кризис лишь:
снял социальные запреты;
создал моральное оправдание;
предоставил политического предпринимателя;
соединил ранее рассеянные элементы.
Следовательно:
кризис может быть не производителем, а проявителем латентной фашизации.
Именно поэтому исследование спокойного периода имеет огромное значение.
44.7. Латентная фашизация и социальная норма
Особенно показателен вопрос:
что человеку разрешено говорить без социальных последствий?
Не юридически.
Социально.
Если высказывание:
«людей этого происхождения надо изгнать»
вызывает почти всеобщее отторжение, латентный ресурс слабее.
Если оно встречает:
смех;
одобрение;
равнодушие;
«ну что-то в этом есть»,
граница смещена.
Современная литература о нормализации крайней правой именно поэтому отделяет обычное присутствие радикального актора от более глубокого изменения политической нормы: normalisation означает, что ранее стигматизированные идеи или субъекты начинают восприниматься как более приемлемые элементы политического пространства.
Для нашей теории нормализация — один из важнейших механизмов латентной фашизации, хотя далеко не всякая нормализация радикально правой идеи является фашистской.
44.8. Латентная готовность к чрезвычайности
Особенно важен вопрос о праве.
Человек может поддерживать:
суд;
презумпцию невиновности;
свободу слова
в обычной ситуации.
Но считать:
«для настоящих врагов эти правила не нужны».
Именно это представляет собой скрытый разрыв универсализма.
Пока враг не определен, система выглядит правовой.
Но категория исключения уже существует.
Поэтому одним из индикаторов латентной фашизации является:
готовность вывести потенциальную группу за пределы универсального права при наступлении чрезвычайности.
44.9. Латентное моральное исключение
Аналогично работает мораль.
Человек не обязательно желает насилия.
Но отвечает:
«Если с ними случится беда — мне все равно».
Это еще далеко от прямого призыва к насилию.
Однако моральный круг уже сузился.
Далее достаточно изменить контекст:
безразличие ; оправдание ; поддержка.
Именно поэтому моральное исключение может начинаться значительно раньше физической агрессии.
44.10. Латентная фашизация элит
Латентная структура может находиться не только в массах.
Элита также способна считать:
парламент слишком медленным;
суды помехой;
этническое равенство чрезмерной уступкой;
общество нуждающимся в жестком руководстве.
Пока институциональная система стабильна, подобные взгляды не превращаются в режим.
Но при кризисе часть элит способна рассматривать радикальное движение как:
полезный инструмент восстановления порядка.
Именно поэтому будущий анализ фашизации должен учитывать не только массовые настроения.
Нужна отдельная оценка:
элитной готовности к отказу от демократических ограничений.
44.11. Латентная институциональная возможность
Еще один уровень — техническая архитектура государства.
Представим, что существуют:
централизованные реестры происхождения;
широкие чрезвычайные полномочия;
слабый судебный контроль;
механизмы информационной фильтрации;
административная возможность быстро ограничивать перемещение групп.
Эти институты могут использоваться совершенно законно.
Но их наличие способно увеличить скорость перехода к репрессивной политике, если изменится цель.
Это не делает сам институт фашистским.
Мы должны различать:
нейтральную способность
и
фашистскую функцию.
Латентная институциональная фашизация возникает только тогда, когда техническая возможность соединяется с уже существующими:
категориальным подозрением;
иерархией;
идеей чрезвычайности.
44.12. Латентность не должна превращаться в теорию подозрения
Здесь особенно важно ограничить нашу категорию.
Если любое государство с:
армией;
полицией;
реестрами;
чрезвычайным законодательством
объявить латентно фашистским, термин станет бессмысленным.
Практически каждое современное государство технически способно к злоупотреблению.
Следовательно, для латентной фашизации требуется не абстрактная возможность насилия, а наблюдаемое накопление соответствующих политико-моральных предпосылок.
Иначе мы диагностируем не фашизм, а универсальную возможность злоупотребления властью.
44.13. Латентная фашизация и политический предприниматель
Накопленная структура может существовать годами без центра.
Но затем появляется политический субъект, который говорит:
«Я знаю, чего вы боитесь».
Он:
называет врага;
соединяет разрозненные страхи;
создает общий язык;
предлагает решение.
В этом смысле политический радикал не обязательно создает массу.
Он может кристаллизовать ее латентное состояние.
Из множества индивидуальных:
«мне кажется…»
получается коллективное:
«мы всегда знали».
Именно здесь начинается переход от латентности к мобилизации.
44.14. Фактор разрешения
Особое значение имеет то, что можно назвать эффектом разрешения.
Часть людей может иметь предрассудок, но считать его:
постыдным;
неприемлемым;
неподходящим для публичного выражения.
Когда авторитетная политическая фигура произносит его публично и сохраняет поддержку, возникает сигнал:
теперь это разрешено.
Человек не обязательно изменил убеждение.
Изменились условия его выражения.
Поэтому политическая радикализация иногда выглядит невероятно быстрой.
На самом деле быстро меняется не внутреннее убеждение, а социальная цена его публичности.
44.15. Переход из латентного состояния
Латентная фашизация может активироваться через несколько типов триггеров:
кризис безопасности;
экономическую катастрофу;
военное поражение;
территориальный конфликт;
массовый миграционный кризис;
резкий политический раскол;
распад прежней системы легитимности.
Но триггер не предопределяет результат.
Он лишь создает окно возможностей.
В одном обществе ответом станет:
конституционная консолидация.
В другом:
социальная реформа.
В третьем:
фашизирующая мобилизация.
Следовательно:
кризис объясняет момент активации, но не заменяет объяснения структуры, которая активируется.
44.16. Обратимость латентной фашизации
Латентность не является односторонним процессом.
Она может уменьшаться.
Если общество систематически укрепляет:
личные контакты между группами;
универсальность права;
общую гражданскую идентичность;
индивидуализацию ответственности;
доверие к процедурам;
сложное историческое мышление,
фашистогенные элементы могут терять связность.
То есть возможна:
латентная дефашизация.
Это особенно важно для позитивной части многотомника.
Нооэтнизм должен работать именно в этой зоне — до того, как фашизация достигнет государственного порога.
44.17. Почему латентная стадия стратегически важнее конечной
Бороться с законченным фашистским режимом чрезвычайно трудно.
Он уже обладает:
полицией;
правом;
пропагандой;
мобилизационной инфраструктурой;
репрессивным аппаратом.
На латентной стадии задача принципиально иная.
Еще можно воздействовать не только на последствия, но и на среду воспроизводства.
Поэтому превентивная теория должна уделять латентной фашизации не меньше внимания, чем историческим диктатурам.
Можно сформулировать:
теория, распознающая фашизм только после его прихода к власти, опаздывает именно в тот момент, когда становится наиболее точной.
44.18. От латентного к повседневному
Но где именно живет латентная фашизация?
Не только в политических программах.
Она может существовать:
в семье;
школе;
дворе;
рабочем коллективе;
полицейском участке;
университете;
медиа;
бюрократической процедуре.
Именно поэтому нам необходим последний элемент стадийной модели:
бытовая и институциональная фашизация.
Глава 45. Бытовая и институциональная фашизация
Понятие бытовой фашизации, или микрофашизации повседневности, в настоящей работе имеет специальное авторское значение.
Его нельзя понимать как утверждение:
любое бытовое хамство является фашизмом.
Не является.
Не всякий национальный анекдот — фашизм.
Не всякая неприязнь — фашизм.
Не всякий межэтнический конфликт — фашизм.
Не всякая дискриминация — полный фашистский генотип.
Если мы начнем использовать термин таким образом, вся предыдущая работа по построению порога окажется бессмысленной.
Понятие требуется для другого:
для анализа того, каким образом элементарные операции фашистской морфологии могут воспроизводиться в повседневных отношениях задолго до появления законченной политической системы.
45.1. Определение бытовой фашизации
Рабочее определение можно сформулировать следующим образом:
Бытовая фашизация — распространение в повседневных социальных отношениях устойчивых практик и установок, которые редуцируют личность к происхождению или групповой принадлежности, иерархизируют группы, нормализуют презумпцию чуждости или коллективной вины и тем самым создают микроуровневую социальную среду, пригодную для последующей политической фашизации.
Ключевое слово:
устойчивых.
Однократный конфликт недостаточен.
Речь идет о повторяющейся социальной структуре.
45.2. От предрассудка к микрофашизации
Предрассудок может быть частным.
Например:
«мне не нравится эта группа».
Это неприятно и потенциально опасно, но еще слишком мало для нашей категории.
Микрофашизация начинается, когда появляется уже знакомая нам цепочка:
происхождение ; категория ; сущность ; иерархия ; презумпция чуждости ; различный моральный статус.
Например:
«Он такой, потому что он X».
Затем:
«Они все такие».
Потом:
«Им нельзя доверять».
Далее:
«Они здесь вообще не должны иметь тех же прав».
Вот это уже не просто эмоциональная антипатия.
Это миниатюрная воспроизводящаяся морфология исключения.
45.3. Почему слово «микрофашизация» лучше слова «бытовой фашизм»
Термин бытовой фашизм звучит так, будто полноценный фашизм уже существует в каждом бытовом эпизоде.
Это теоретически слишком грубо.
Поэтому более точным является:
микрофашизация.
Он обозначает процесс, а не завершенную квалификацию.
Так мы сохраняем различие между:
элементом;
процессом;
режимом.
Человек, совершивший этническое оскорбление, не становится автоматически «фашистом» в полном политологическом смысле.
Но среда, систематически воспроизводящая происхождение как основание унижения и неравенства, может становиться микрофашизирующей.
45.4. Повседневное производство чужого
Особенно важно, что бытовая граница формируется раньше политической.
Ребенок может еще ничего не знать о:
национализме;
расовых теориях;
политических партиях.
Но уже узнать:
«эти люди не наши».
Или — еще сильнее:
«тебя здесь считают не своим».
Так первая политическая категория входит в сознание не через трактат.
Через:
кличку;
шутку;
унижение;
отношение учителя;
поведение сверстников;
семейную реплику.
В этот момент абстрактная этничность приобретает эмоциональный заряд.
45.5. Социальное обучение границе
Дети особенно быстро замечают:
к кому взрослые относятся с уважением;
кого изображают смешным;
чье происхождение считают престижным;
какой акцент вызывает насмешку;
кого называют «понаехавшим»;
кто считается «настоящим» представителем города или страны.
Таким образом, граница «свои — чужие» может воспроизводиться без официального учебника.
Общество само выступает учебником.
Именно поэтому:
микрофашизация является прежде всего процессом социального обучения иерархическому различию.
45.6. Бытовое унижение как политический ресурс
Одна этническая обида, вероятно, не имеет макрополитического значения.
Миллионы повторяющихся ситуаций — уже могут иметь.
Человек, систематически получающий сообщение:
«ты не полностью свой»,
способен начать отвечать:
«тогда и это государство не полностью мое».
Это не неизбежность.
Но политически значимая возможность.
Именно здесь великодержавный или мажоритарный шовинизм способен производить ответное этническое самозамыкание меньшинства.
Возникает причинная цепь:
исключение
; усиление групповой идентичности
; защитная консолидация
; рост социальной дистанции
; новое подозрение большинства.
Так бытовая микрофашизация способна начать макрополитический цикл.
45.7. Микрофашизация и ответная радикализация
Особенно важен принцип симметрии.
Меньшинство, переживающее дискриминацию, не обязано оставаться только объектом процесса.
Внутри него также могут появляться установки:
«они все наши враги»;
«с ними совместная жизнь невозможна»;
«теперь только свои имеют значение».
То есть первоначально асимметричная дискриминация способна породить встречную коллективизацию и моральное исключение.
Это и есть начало того, что позднее мы будем называть:
взаимной этнофашизацией.
Однако важно не стирать причинную историю.
Ответная радикализация не делает первоначальную дискриминацию несуществующей.
И первоначальная дискриминация не делает любое последующее действие меньшинства морально оправданным.
Именно индивидуализация ответственности позволяет не попадать в эту ловушку.
45.8. От бытовой среды к политическому спросу
Микрофашизация важна еще по одной причине.
Она создает спрос.
Если большая часть общества уже считает:
определенную группу чужой;
жесткие меры допустимыми;
правозащитные ограничения чрезмерными,
политику не нужно убеждать людей в новом мировоззрении.
Достаточно предложить:
«Наконец мы сделаем то, о чем все давно думают».
Политическое предложение встречается с готовым социальным запросом.
Именно поэтому:
организованный фашизм опасен как политическая сила. Бытовая фашизация опасна как среда, постоянно способная эту силу воспроизводить.
45.9. Микрофашизация не обязательно имеет этнический объект
Хотя наш многотомник сосредоточен прежде всего на этнической сфере, структурно механизм может работать и в отношении других коллективных категорий.
Но именно этничность обладает особым свойством:
человек не может легко отказаться от происхождения, которое ему приписывает окружающая среда.
Он может изменить:
политическую партию;
профессию;
часть убеждений.
Но если общество интерпретирует его:
фамилию;
лицо;
семью
как неизменный признак чуждости, индивидуальная стратегия интеграции имеет ограниченные возможности.
Поэтому этническая микрофашизация особенно опасна своей межпоколенческой воспроизводимостью.
45.10. Бытовая фашизация большинства не делает большинство фашистами
Это необходимо повторить.
Если в обществе широко распространены этнические стереотипы, из этого не следует:
«этот народ фашистский».
Это было бы воспроизведением той самой коллективизации, которую мы критикуем.
Правильный объект высказывания:
определенные фашистогенные установки имеют такую-то распространенность в данной социальной среде.
Именно поэтому эмпирическое исследование должно измерять:
не «фашистскость народа»,
а конкретные установки и практики.
45.11. От бытового к институциональному
Особенно опасен момент, когда бытовая установка начинает менять действие организации.
Например, отдельный сотрудник считает определенную группу подозрительной.
Это личный предрассудок.
Но если целая организация начинает фактически исходить из правила:
«представителей этой группы следует проверять чаще»,
мы получаем уже институциональный эффект.
Здесь микрофашизация переходит на качественно новый уровень.
45.12. Определение институциональной фашизации
Под институциональной фашизацией мы будем понимать:
процесс проникновения отдельных элементов фашистского генотипа в устойчивые правила, процедуры, организационные культуры или практики конкретных институтов, даже если политическая система в целом еще не пересекла фашистский порог.
Такой институт может быть:
государственным;
муниципальным;
образовательным;
силовым;
медийным;
общественным.
Ключевое слово:
устойчивость.
Личная предвзятость чиновника еще не обязательно является свойством института.
Она становится институциональной, когда:
повторяется;
воспроизводится организационно;
поощряется;
не исправляется;
включается в практическую норму.
45.13. Институт может быть фашизирован сильнее государства
Это один из важнейших результатов нашей модели.
Политическая система не является морфологически однородной.
В одном и том же государстве могут одновременно существовать:
относительно либеральный суд;
сильно этнизированная полиция;
плюралистический университет;
националистически мобилизованное медиа;
инклюзивный муниципалитет;
дискриминационный региональный аппарат.
Следовательно:
степень фашизации должна измеряться не только по стране, но и по институтам.
Это делает диагностику значительно точнее.
45.14. Институциональная коллективизация личности
Первым признаком становится смещение от поведения к категории.
Обычный институт спрашивает:
что сделал конкретный человек?
Фашизирующийся:
к какой группе он относится?
Например, риск начинает оцениваться не по:
поведению;
истории;
индивидуальным обстоятельствам,
а по происхождению как таковому.
Если подобный механизм закрепляется, институциональная практика воспроизводит уже знакомую нам:
коллективизацию личности.
45.15. Институциональная иерархия
Следующий уровень:
разные категории получают разный фактический объем доверия или доступа.
Формально закон может быть одинаков.
Практически:
одних чаще проверяют;
другим труднее получить услугу;
их заявления априорно вызывают меньше доверия;
их культурная идентичность воспринимается как проблема.
Если такое различие устойчиво, возникает:
де-факто иерархия гражданства.
Именно поэтому институциональный анализ нельзя ограничивать текстом закона.
Необходимо изучать реальное применение.
45.16. Институциональный враг
Еще более высокая степень появляется, когда организация начинает интерпретировать некоторую категорию как коллективный риск.
Тогда:
происхождение;
религия;
язык
становятся косвенными основаниями подозрения.
Это особенно опасно для силовых структур.
Государство действительно обязано анализировать риски.
Но демократическое управление риском должно максимально опираться на:
поведение;
проверяемые связи;
индивидуальные показатели угрозы.
Когда групповая принадлежность превращается в заменитель индивидуального доказательства, право начинает двигаться от:
индивидуального риска
к
категориальной подозрительности.
45.17. Бюрократия может фашизироваться без фанатиков
Это чрезвычайно важное наблюдение.
Для институциональной фашизации не обязательно, чтобы большинство работников были идейными фашистами.
История нацистской Германии показывает роль самых различных профессиональных групп — чиновников, юристов, врачей, преподавателей, полицейских и представителей бизнеса — в реализации дискриминационных и репрессивных мер; многие из них не были первоначально радикальными нацистскими активистами.
Это подтверждает более общий принцип:
институт способен производить фашистский результат при умеренной личной идеологизации исполнителей.
Чиновник действует:
по инструкции;
по карьерной логике;
из конформизма;
потому что «так принято».
Именно поэтому институциональная фашизация может быть холоднее бытовой ненависти — и одновременно значительно эффективнее.
45.18. Самофашизация организаций снизу
Исторический опыт дает особенно интересный пример взаимодействия сверху и снизу.
Нацистская политика Gleichschaltung после 1933 года систематически подчиняла государственные, профессиональные, культурные и общественные организации целям режима. Однако USHMM отмечает и Selbstgleichschaltung — случаи инициативной «самокоординации» снизу, когда организации и люди сами приспосабливались к новому порядку, иногда опережая прямое государственное принуждение.
Это чрезвычайно важно для нашей теории.
Институциональная фашизация не обязательно происходит по модели:
диктатор приказал ; все подчинились.
Возможна:
опережающая адаптация.
Руководитель решает:
«мы сами покажем лояльность».
Организация вводит более жесткие правила, чем от нее пока требуют.
Так система способна радикализироваться инициативно снизу, одновременно оставаясь политически централизованной сверху.
45.19. Организационный карьеризм как двигатель
Почему это происходит?
Не обязательно из ненависти.
Могут работать:
карьерный интерес;
страх;
желание продемонстрировать полезность;
конкуренция организаций;
стремление предугадать волю политического центра.
Это означает, что для объяснения институциональной фашизации недостаточна психология убежденного фанатика.
Необходимо изучать:
стимулы организации.
Если радикальность повышает карьерные шансы, институциональная система начинает сама отбирать более радикальное поведение.
45.20. Институциональная фашизация как сеть
Один фашизированный институт еще не создает фашистского государства.
Но институты взаимодействуют.
Полиция передает дело суду.
Суд опирается на закон.
Медиа создают образ подозреваемого.
Школа воспроизводит исторический нарратив.
Бюрократия регистрирует категории.
Поэтому возникает возможность:
институциональной сетевой сборки.
Каждый элемент сам по себе ограничен.
Но вместе они начинают воспроизводить значительную часть генотипа.
Вот здесь институциональная фашизация приближается к режимной.
45.21. Критическая масса институтов
Мы можем предположить существование институциональной критической массы.
До определенного момента фашизированная практика одного органа ограничивается другими.
Например:
полиция превышает полномочия;
суд отменяет решение.
Или:
чиновник дискриминирует;
омбудсмен вмешивается.
То есть институты взаимно корректируют друг друга.
Но если фашизация одновременно проникает в:
полицию;
суд;
законодательство;
медиа;
образование,
контрольные контуры начинают исчезать.
Тогда институциональная сеть достигает нового качества.
Именно это уже является движением к макрофашизации государства.
45.22. Микро-, мезо- и макрофашизация
Теперь мы можем построить многоуровневую модель.
Микроуровень
Человек:
категоризирует;
иерархизирует;
коллективизирует вину;
морально исключает.
Бытовой уровень
Эти установки становятся обычной социальной нормой:
в семье;
дворе;
школе;
рабочей среде.
Мезоуровень
Организации начинают воспроизводить их:
партии;
медиа;
образовательные учреждения;
общественные структуры;
бюрократия.
Институциональный уровень
Категории получают устойчивое:
административное;
правовое;
силовое
выражение.
Макроуровень
Основные государственные институты соединяются вокруг общего генотипического ядра.
Тогда можно говорить о:
фашистском режиме.
Таким образом:
микрофашизация ; фашистский режим,
но
микрофашизация может стать одним из его социальных источников.
45.23. Две траектории фашизации
Из этого следуют две основные траектории.
Сверху вниз
радикальная элита
; государство
; институты
; массовая социализация
; бытовая норма.
Снизу вверх
повседневная коллективизация
; массовый политический спрос
; радикальные движения
; электоральная или силовая мобилизация
; институциональная фашизация.
Исторически они способны соединяться.
Нацистская Gleichschaltung дает особенно ясный пример взаимодействия централизованной перестройки институтов с инициативным приспособлением и «самокоординацией» снизу.
Поэтому нельзя утверждать:
«фашизм всегда навязывает народу государство»
или
«фашизм всегда рождается исключительно из народа».
Возможна петля взаимного усиления.
45.24. Третья траектория: горизонтальная
Но в цифровую эпоху необходимо добавить третью:
горизонтальную фашизацию.
Она может двигаться:
сообщество ; сообщество;
медиа ; аудитория ; другое медиа;
субкультура ; субкультура.
Без единого государственного или партийного центра.
Так формируется распределенная среда, которая затем оказывает давление на официальную политику.
Это еще один механизм постклассической фашизации.
45.25. Бытовая фашизация как ранний индикатор
Для диагностики общества особенно важно наблюдать не только экстремистские партии.
Необходимо исследовать:
становится ли нормальным определять человека по происхождению;
насколько широко допускается коллективная ответственность;
считается ли различная этничность основанием меньшей принадлежности;
нормализовано ли унижение;
одинаково ли воспринимается насилие против своих и чужих;
сохраняется ли индивидуализация вины.
Такие показатели способны обнаружить изменение среды раньше политического прорыва организованного движения.
45.26. Институциональная фашизация как диагностическая матрица
Для каждого института мы можем применять последовательность вопросов:
Категоризация:
рассматривает ли институт человека прежде всего индивидуально или через группу?
Иерархия:
получают ли разные группы разный фактический объем достоинства и доверия?
Враг:
существует ли категория презюмируемой нелояльности?
Моральное исключение:
применяются ли к ней ослабленные нормы защиты?
Насилие:
допускается ли повышенный уровень принуждения в силу принадлежности?
Контроль:
можно ли обжаловать решение?
Рефлексивность:
исправляет ли институт собственную дискриминацию после обнаружения?
Чем больше отрицательных ответов на последние два вопроса и положительных — на первые пять, тем выше степень институциональной фашизации.
45.27. Нельзя измерять этническую опасность людей
Здесь необходимо провести жесткую методологическую и правовую границу.
Диагностика фашизации не должна превращаться в:
оценку «опасности этносов».
Объектом анализа являются:
установки;
идеологии;
действия;
организации;
институты.
Не происхождение человека.
То есть исследователь фашизма не должен сам воспроизводить механизм, который исследует.
Это один из центральных принципов всей нашей методологии.
45.28. Симметричность критерия
То же относится к политическим симпатиям.
Если коллективная вина неприемлема, она неприемлема:
для большинства
и
для меньшинства.
Если этническая дегуманизация является фашистогенной, она остается такой независимо от того, кто ее осуществляет.
Если призыв лишить группу равных прав является признаком фашизации, его нельзя объявлять благородным только потому, что группа, от имени которой он произнесен, исторически подвергалась угнетению.
Это и есть:
симметричная морфология.
Без нее теория снова станет политическим оружием одной стороны.
45.29. Бытовая фашизация и Россия
Для будущего российского анализа именно этот уровень будет иметь принципиальное значение.
Потому что вопрос необходимо ставить не только так:
существует ли в России организация, которую можно уверенно классифицировать как фашистскую?
Значительно важнее исследовать:
насколько этническое происхождение влияет на ощущение принадлежности;
как часто человек воспринимается как «чужой» независимо от гражданства;
как формируется этническая дистанция;
как бытовой шовинизм большинства влияет на меньшинства;
как ответный национализм меньшинств меняет большинство;
какую роль играют школы, медиа, полиция, рынок труда и местная бюрократия.
То есть основной российский вопрос может оказаться вопросом не о:
готовом государственном фашизме,
а о:
распределенной микрофашизации и ее способности соединяться в макрополитическую систему.
Это значительно более сложная и, вероятно, значительно более продуктивная постановка проблемы.
45.30. От микрофашизации к взаимной этнофашизации
Теперь становится возможным сформулировать одну из центральных причинных цепей всего многотомника.
микрофашизация большинства
;
этническое отчуждение меньшинства
;
защитная этническая консолидация
;
радикализация части меньшинства
;
усиление страхов большинства
;
дальнейшая микрофашизация большинства
;
политическая мобилизация обеих сторон.
Это не закон природы.
Каждая стрелка требует конкретных условий.
Но как модель положительной обратной связи она чрезвычайно важна.
Можно сформулировать ее в более компактном виде:
В многонациональном государстве фашизация большинства способна производить фашизацию меньшинств, а радикализация меньшинств становится оправданием дальнейшей фашизации большинства.
Именно эта петля будет подробно исследоваться в третьем томе.
45.31. Парадокс шовинистической государственности
Отсюда возникает фундаментальный парадокс.
Шовинист может полагать:
чем сильнее государство подчеркивает преимущественное право моего этноса, тем крепче оно становится.
Но в многонациональной системе возможен противоположный результат.
Чем сильнее государство принадлежит:
«только нашим»,
тем слабее мотив остальных считать его:
«полностью своим».
Поэтому:
стремление сделать многонациональную Россию максимально этнически русской способно парадоксальным образом сделать ее минимально общероссийской.
Это не моральная формула.
Это гипотеза о системной устойчивости, которую позднее необходимо будет проверять исторически и эмпирически.
45.32. Почему именно повседневность становится стратегическим полем
Если эта гипотеза верна, борьба с фашизацией не может начинаться только тогда, когда появляется вооруженная партия.
Она должна начинаться значительно раньше.
Там, где ребенку объясняют:
соседний ребенок — чужой.
Там, где чиновнику кажется:
фамилия уже является доказательством.
Там, где взрослый человек говорит:
«они все такие».
Именно поэтому можно сформулировать один из центральных принципов будущей нооэтнической политики:
Фашизм начинается не обязательно с партии, формы и марша. Он может начинаться с того, что ребенку объясняют, что соседний ребенок — «чужой». Нооэтнизм должен начинаться там же — только с противоположного сообщения: различие происхождения не делает человека менее своим.
45.33. Нооэтнизм как антимикрофашистская система
Здесь впервые достаточно отчетливо проявляется конструктивная половина нашего проекта.
Если микрофашизация строит:
происхождение ; чуждость ; дистанция ; иерархия,
то нооэтническая система должна строить:
различие ; знакомство ; взаимодействие ; совместимость идентичностей ; сотрудничество.
Это не означает:
заставить всех любить всех.
Подобная задача психологически нереалистична.
Необходимо другое:
построить институты, в которых культурное различие не превращается автоматически в политическую чуждость.
Именно поэтому позднее нам понадобятся:
языковая инфраструктура;
образование;
межкультурная медиация;
нооэтнический ИИ;
новые механизмы миграционной интеграции;
антидискриминационное право;
системы предупреждения межэтнических конфликтов.
Но сначала необходимо закончить диагностику.
Итог Части III. Полная стадийная модель фашистского морфогенеза
Теперь наша классификационная система приобретает завершенный вид.
Мы можем развести две независимые оси.
Первая — историческая форма:
предтеоретическая ; классическая ; постклассическая.
Вторая — степень структурной сборки и экспрессии:
фашистогенный элемент ; фашистогенный комплекс ; протофашистская сборка ; пересечение фашистского порога ; режимная фашистская институционализация.
К ним добавляется третья ось — уровень локализации:
личность ; повседневная среда ; организация ; институт ; государство ; общество в целом.
Таким образом, теперь одного слова «фашизм» действительно недостаточно.
Мы должны уметь сказать:
что именно;
на каком уровне;
на какой стадии;
с какой степенью генотипической плотности;
в какой исторической форме
мы квалифицируем.
45.34. Итоговая трехмерная модель
Ее можно представить следующим образом.
Ось I. Морфологическая зрелость
фашистогенный элемент
; фашистогенный комплекс
; протофашизм
; структурный фашистский порог
; институционализированный фашизм.
Ось II. Исторический тип
предтеоретический
; классический
; постклассический.
Ось III. Социальный масштаб
индивидуальные установки
; микрофашизация повседневности
; организационная фашизация
; институциональная фашизация
; режимная фашизация
; фашизированное состояние общества.
Именно пересечение этих трех координат позволяет получить значительно более точную квалификацию.
Например, вместо грубого:
«страна X — фашистская»
можно сказать:
«в стране X существует постклассическое протофашистское движение высокой генотипической плотности при умеренной бытовой и низкой государственной институционализации».
Или:
«режим в целом не пересекает фашистский порог, но отдельные институты демонстрируют выраженную этническую категоризацию и моральное исключение».
Или:
«исторический случай Y может рассматриваться как кандидат на предтеоретический фашизм, если последующая Паспортизация подтвердит связность обязательного генотипического ядра».
Это уже язык анализа, а не политического проклятия.
45.35. Формула фашизации
Теперь мы можем дать и общее определение самого процесса:
Фашизация — процесс увеличения генотипической плотности фашистских отношений в сознании, социальных практиках, организациях и институтах, при котором коллективное сверхцелое все сильнее подчиняет автономную личность, различия превращаются в иерархии, чужие — во врагов, политическая множественность — в подозрительное отклонение, а исключение и насилие — в легитимные средства защиты, очищения, возрождения или расширения коллективного субъекта.
Это, вероятно, одно из центральных рабочих определений первого тома.
45.36. Формула дефашизации
Именно теперь становится возможным определить и обратный процесс.
Дефашизация — снижение генотипической плотности фашистских отношений путем восстановления индивидуальной ответственности, равного человеческого достоинства, универсальности права, политического плюрализма, проницаемости групповых границ и институциональных механизмов мирного разрешения межгрупповых конфликтов.
То есть дефашизация — это не:
удалить запрещенный символ.
Это может быть необходимо, но недостаточно.
Глубокая дефашизация должна демонтировать саму машину производства чужого.
45.37. От классификации к историческому испытанию
На этом теоретический инструмент в основном собран.
Мы располагаем:
морфологией;
генотипом;
фенотипом;
порогом;
понятием генотипической плотности;
стадийной классификацией;
различением микро-, институциональной и режимной фашизации;
категориями предтеоретического, классического и постклассического фашизма.
Теперь возникает вопрос, ради которого значительная часть этой конструкции и была создана:
работает ли она за пределами тех исторических случаев, на которых была первоначально построена?
Если нет — генотип является лишь новым способом описать Муссолини и Гитлера.
Если да — возникает значительно более фундаментальный вывод.
Некоторые политические структуры, которые XX век впервые назвал словом фашизм, могли существовать до появления этого слова.
Но теперь у нас есть средства, позволяющие проверять эту гипотезу без произвольного переименования прошлого.
Поэтому далее мы можем перейти к Части IV. Фашистская ретроспектива.
И центральный вопрос будет поставлен уже в строгой форме:
может ли морфологическое явление исторически предшествовать собственному имени — и какие доказательства необходимы, чтобы квалификация «фашизм до фашизма» была научным выводом, а не анахронистической метафорой?
*****
Часть IV. Метод фашистской ретроспективы
Глава 46. Феномен до теории: методологическая проблема
Вся предыдущая конструкция приводит нас к вопросу, который на первый взгляд может показаться почти парадоксальным:
может ли фашизм существовать до появления самого понятия «фашизм»?
Если фашизм определяется исключительно как конкретное итальянское политическое движение, возникшее в 1919 году, ответ очевиден:
нет.
До возникновения Fasci italiani di combattimento не могло существовать итальянского движения Муссолини с таким названием.
Но если термин «фашизм» обозначает также более общий морфологический класс политических систем, вопрос становится значительно сложнее.
Тогда необходимо различить:
историю слова
и
историю возможного социального феномена, который этим словом позднее был классифицирован.
Именно это различие образует методологическое основание фашистской ретроспективы.
46.1. Слово и объект
Научное понятие не всегда возникает одновременно с объектом, который оно обозначает.
Это особенно очевидно в естественных науках.
Болезнь могла существовать до того, как получила современное название.
Астрономическое явление — до его теоретического объяснения.
Но в социальных науках положение сложнее, потому что политические понятия способны быть не только аналитическими обозначениями, но и элементами самой социальной реальности.
Слово «фашизм» — именно такой случай.
Оно было:
самоназванием;
названием движения;
политическим оружием противников;
затем сравнительной категорией;
затем понятием политической науки;
и наконец одним из наиболее перегруженных терминов современного политического языка.
Недавняя фундаментальная работа Федерико Маркона Fascism: The History of a Word как раз прослеживает изменение значений слова с момента его возникновения в 1919 году и специально ставит вопрос о преимуществах и недостатках превращения «фашизма» из исторически конкретного имени в универсальную метаисторическую категорию.
Следовательно, перед нами не один объект, а по меньшей мере два:
историческое слово «фашизм»
и
аналитическая категория «фашизм».
Их нельзя отождествлять.
46.2. Четыре уровня существования политического феномена
Для дальнейшей работы полезно различить четыре уровня.
Первый — социальная практика
Люди:
организуют государство;
создают иерархии;
ведут войны;
проводят депортации;
строят партии;
создают образы врагов.
Практика существует независимо от того, какой термин позднее выберет исследователь.
Второй — самопонимание участников
Люди объясняют собственные действия в понятиях своей эпохи.
Они могут говорить:
об империи;
расе;
цивилизации;
вере;
нации;
порядке;
возрождении.
Это язык исторического субъекта.
Третий — современная событию внешняя классификация
Противники, дипломаты, журналисты и иностранные наблюдатели дают происходящему собственные названия.
Четвертый — последующая научная классификация
Историк или политолог спустя десятилетия может применить категорию, которой сами участники не знали.
Именно четвертый уровень образует проблему ретроспективы.
46.3. Отсутствие слова не доказывает отсутствия структуры
Здесь чрезвычайно полезна аналогия с понятием геноцида — при всех принципиальных различиях между юридической категорией преступления и политологической категорией режима.
Рафаэль Лемкин ввел слово genocide в печатный оборот в 1944 году. При этом ООН прямо отмечает, что Лемкин создавал понятие не только в ответ на нацистские преступления, но и учитывая более ранние исторические случаи целенаправленного уничтожения групп; впоследствии международное право закрепило термин в Конвенции 1948 года.
Таким образом, логически возможно утверждение:
название явления моложе некоторых явлений, которые оно способно классифицировать.
Но отсюда совершенно не следует, что то же автоматически верно для фашизма.
Аналогия доказывает только логическую возможность, а не историческую квалификацию.
Это принципиальное ограничение.
46.4. Сильнейшее возражение: фашизм является исторически специфическим продуктом
Против нашей ретроспективной программы существует серьезное возражение.
Оно состоит в следующем.
Фашизм мог возникнуть только при наличии совершенно определенной исторической среды:
массовой национальной политики;
индустриального общества;
массовой партии;
Первой мировой войны;
современного государства;
новых технологий пропаганды;
кризиса либерального порядка;
антикоммунистической мобилизации.
С этой точки зрения применять слово к более ранним режимам означает уничтожать историческую специфику.
В академической литературе такая позиция представлена вполне отчетливо. Oxford Bibliographies, например, прямо отмечает сильное мнение, согласно которому применение термина до его появления в 1919 году является анахронистичным, хотя более ранние предшественники и политические инновации, позднее вошедшие в фашизм, могут быть обнаружены.
Это не слабое возражение.
Наша теория обязана его выдержать.
46.5. Что именно мы должны доказать
Поэтому нельзя рассуждать:
«похож на фашизм — значит, фашизм».
Необходимо установить различие между двумя утверждениями.
Первое:
данная система исторически являлась частью фашистского движения.
Для периода до 1919 года это невозможно.
Второе:
данная система демонстрирует такую морфологическую конфигурацию, которую наша теория классифицирует как фашистскую.
Вот это в принципе проверяемо.
Следовательно, ретроспектива не устанавливает генеалогическую идентичность.
Она проверяет морфологическую эквивалентность.
46.6. Историческое понимание нельзя приносить в жертву классификации
Но здесь нас ожидает противоположная опасность.
Можно настолько увлечься современной теорией, что исторический субъект будет насильственно заставлен говорить на нашем языке.
Квентин Скиннер сделал контекстуальную осторожность центральной проблемой истории политической мысли: текст необходимо понимать в языковой и политической ситуации, внутри которой автор мог совершать определенное интеллектуальное действие. Его методологическая программа была направлена именно против чтения старых мыслителей так, будто они отвечали на наши нынешние вопросы и использовали наши позднейшие категории.
Для нас это означает:
мы не имеем права вкладывать слово «фашизм» в сознание человека, который его не знал.
Если политик 1890 года говорил:
«империя»,
мы должны сначала понять, что империя означала для него.
Только после этого можно поставить другой вопрос:
какую функцию его имперская доктрина выполняет в нашей сравнительной морфологии?
Эти две операции нельзя менять местами.
46.7. Двойное описание
Поэтому каждый ретроспективный случай должен получать двойное описание.
Историческое описание
Как участники называли собственную систему?
Какие понятия были доступны им?
Как они понимали свои цели?
Каковы были политические альтернативы их эпохи?
Аналитическое описание
Как устроена система с точки зрения нашей сравнительной модели?
Какие элементы генотипа присутствуют?
Как они связаны?
Пересекается ли порог?
Таким образом, один и тот же феномен получает два языка.
И ни один не должен уничтожать другой.
46.8. Принцип двойной верности
Мы можем сформулировать фундаментальный принцип ретроспективы:
исследователь должен одновременно сохранять верность историческому самопониманию объекта и верность собственной аналитической процедуре.
Первую назовем:
историко-семантической верностью.
Вторую:
морфологической верностью.
Если соблюдать только первую, сравнительная теория становится почти невозможной.
Каждый исторический случай оказывается абсолютно уникальным.
Если соблюдать только вторую, исчезает сама история.
Прошлое превращается в склад современных категорий.
Нам необходимы обе.
46.9. Коселлек: понятия сами историчны
История понятий Райнхарта Козеллека усиливает эту проблему.
Begriffsgeschichte исходит из того, что политико-социальные понятия имеют собственную историю и связаны с меняющимися структурами опыта и ожидания; соответственно, исторический анализ должен учитывать, что одинаковое слово в разные эпохи и разные слова в сходных ситуациях могут иметь существенно различное значение.
Отсюда для нас следует двустороннее предупреждение.
Нельзя утверждать:
одинаковое слово = одинаковый феномен.
Но нельзя автоматически утверждать и обратное:
разные слова = разные феномены.
Именно поэтому морфологический анализ должен находиться поверх лексического, но не вместо него.
46.10. Лексическая неэквивалентность и функциональная эквивалентность
Допустим, две системы используют разные категории.
Первая говорит:
«низшая раса».
Вторая:
«нецивилизованный народ».
Семантически это разные конструкции.
Исторически они могут происходить из совершенно различных традиций.
Но аналитически мы вправе спросить:
выполняют ли они одинаковую функцию?
Например:
оправдывают ли неравноправие;
коллективизируют ли личность;
снижают ли моральный статус;
легитимируют ли господство?
Если да, возникает функциональная эквивалентность.
Но она не должна превращаться в историческое отождествление.
Формула должна быть:
разные исторические конструкции выполняют сходную функцию
а не:
это одно и то же мировоззрение.
46.11. Историческое происхождение и структурное сходство
На этом основании необходимо окончательно развести:
генеалогию
и
морфологию.
Генеалогия исследует:
кто у кого заимствовал?
какие идеи передавались?
какие интеллектуальные связи существовали?
Морфология:
как устроена система?
Между ними возможны четыре варианта:
генеалогическое родство + морфологическое сходство;
генеалогическое родство + морфологическое расхождение;
отсутствие прямого родства + морфологическое сходство;
отсутствие и родства, и сходства.
Третий вариант особенно важен для фашистской ретроспективы.
Именно его мы называем возможной конвергентной фашизацией.
46.12. Теория возникает после наблюдения — а затем возвращается к прошлому
Теперь можно описать логику нашего метода.
Сначала история предоставила классические случаи:
Италия и Германия.
Из их сравнения и сравнительного исследования других движений возникает общая теория.
Затем теория выделяет возможный генотип.
После этого возникает законный исследовательский вопрос:
существовали ли до классической эпохи системы, структурно соответствующие полученному генотипу?
Это нормальный цикл теоретического знания:
наблюдение ; абстракция ; модель ; обратная проверка модели на других данных.
Мы не выводим прошлое из теории.
Мы подвергаем теорию проверке прошлым.
46.13. Ретроспектива как фальсификационный тест
И здесь находится чрезвычайно важное обстоятельство.
Фашистская ретроспектива нужна нам не только для расширения класса фашизма.
Она способна его сузить.
Предположим, мы применяем генотип к колониальному государству и обнаруживаем:
расовую иерархию;
коллективное наказание;
дегуманизацию.
Но отсутствуют:
коллективное мобилизационное сверхцелое;
антиплюралистическая единая воля;
проект внутреннего национального преобразования.
Тогда вывод:
не фашизм.
Возможно:
расово-колониальный авторитаризм с сильными фашистогенными элементами.
Это ценный результат.
Следовательно, ретроспектива должна работать не как машина по обнаружению фашизма, а как машина по проверке гипотезы о фашизме.
46.14. Историческая уникальность сохраняется
Даже если определенный более ранний режим будет классифицирован нами как предтеоретический фашизм, он не перестает быть:
колониальным;
имперским;
этнонациональным;
военным;
религиозным
феноменом своей эпохи.
Категории могут накладываться.
Одна не обязана отменять другую.
Это принципиально.
Формула:
«этот режим имеет фашистскую морфологию»
не означает:
«больше ничего о нем знать не нужно».
Напротив.
Морфологическая квалификация — только один слой исторического объяснения.
46.15. Главный принцип главы
Таким образом, основной методологический тезис можно сформулировать так:
Социальный феномен способен исторически предшествовать понятию, посредством которого позднейшая наука его классифицирует, но такая ретроспективная классификация допустима только при строгом различении языка исторического субъекта и языка аналитика.
И еще короче:
теория может быть моложе структуры, но не имеет права переписывать сознание прошлого.
Именно с этим принципом мы переходим к более общему вопросу:
насколько вообще ретроспективная классификация является нормальным инструментом социальных наук?
Глава 47. Ретроспективная классификация в социальных науках
Иногда возражение против «фашизма до фашизма» формулируется так:
нельзя применять современную категорию к эпохе, которая ее не знала.
Если принять это правило буквально, значительная часть сравнительной социальной науки станет невозможной.
Исследователь постоянно строит аналитические типы, которые не обязаны совпадать с языком участников.
Но из этого не следует, что ретроспективная классификация всегда корректна.
Проблема состоит в другом:
при каких условиях она научно правомерна?
47.1. Категория участника и категория исследователя
Необходимо различить два типа понятий.
Первый:
категория участника.
То есть понятие, которым люди сами описывают свой мир.
Второй:
аналитическая категория исследователя.
Социологическая теория давно различает типы, возникающие внутри социальной системы, и типы, конструируемые исследователем для ее анализа; типологизация является одной из традиционных методологических операций социальных наук.
Это различие фундаментально.
Человек может не знать, что его бюрократическая организация соответствует веберовскому идеальному типу бюрократии.
Государство не обязано назвать себя определенным типом режима, чтобы исследователь мог сравнительно его классифицировать.
47.2. Веберовский идеальный тип
Макс Вебер дает здесь особенно полезный методологический ориентир.
Идеальный тип не является точной фотографией конкретной реальности и не предполагает, что в истории существует чистый экземпляр аналитической модели. Он представляет собой теоретическую конструкцию, посредством которой определенные черты выделяются и связываются так, чтобы реальные случаи можно было сравнивать с моделью.
Это очень близко нашей логике генотипа.
Генотип фашизма также не должен пониматься как:
идеальная историческая вещь, которую необходимо обнаружить целиком.
Он является:
аналитической моделью структурных отношений, относительно которой мы измеряем конкретный исторический случай.
47.3. Идеальный тип не заменяет историю
Но веберовский метод одновременно предупреждает против овеществления модели.
Конструкция существует ради анализа эмпирического материала.
Она не становится более реальной, чем сам материал.
Исследования веберовской методологии специально подчеркивают, что идеальные типы могут служить инструментами исторического и сравнительного анализа, а не заменой конкретной истории.
Следовательно:
генотип не имеет права командовать источником.
Если историческая реальность систематически не укладывается в него, существует два варианта:
либо случай не принадлежит классу;
либо модель нуждается в пересмотре.
Третьего варианта —
«история ошибается» —
у нас нет.
47.4. Ретроспективная классификация не означает ретроспективного сознания
Это ключевой принцип.
Мы можем сказать:
система соответствует определенному аналитическому типу.
Но нельзя автоматически сказать:
ее участники осознавали себя представителями этого типа.
Например, историческая квалификация более раннего массового уничтожения понятием «геноцид» не означает, что его организаторы использовали разработанную после 1944 года юридическую категорию. Сам Лемкин создавал новое слово для описания практики, которую считал исторически более старой.
То же логическое различие применимо к нашей проблеме:
морфологическая квалификация не является утверждением о самоидентификации.
47.5. Но аналогия с геноцидом имеет предел
Необходимо сразу обозначить предел аналогии.
Геноцид в современном международном праве имеет юридически определенный состав.
Фашизм не обладает единой международно-правовой дефиницией подобного типа.
Кроме того, «геноцид» прежде всего классифицирует определенный тип действий и намерения уничтожить защищенную группу, тогда как «фашизм» должен описывать значительно более сложную политическую систему.
Следовательно, пример Лемкина показывает:
феномен способен быть старше имени.
Но он не доказывает:
какие именно более ранние государства следует называть фашистскими.
Это мы должны доказать отдельно.
47.6. Сравнительная историческая социология
Само соединение исторических уникальных случаев с общими социальными типами является фундаментальной задачей сравнительной исторической социологии. Она исследует такие крупные процессы, как революции, формирование государств, капитализма, демократии и социальных институтов, сопоставляя различные эпохи и общества.
Именно здесь возникают два противоположных риска.
Первый:
сделать каждый случай абсолютно уникальным.
Тогда сравнение невозможно.
Второй:
растворить особенности в общей категории.
Тогда исчезает история.
Наша методология должна пройти между ними.
47.7. Что именно делает ретроспективную классификацию научной
Можно выделить несколько условий.
Первое: категория должна быть эксплицирована заранее
Мы обязаны определить:
что ищем.
Нельзя сначала решить, что режим фашистский, а потом подобрать под него признаки.
Именно поэтому мы построили генотип до анализа ретроспективных кейсов.
Второе: критерии должны быть переносимыми
Один и тот же признак должен означать одно и то же в разных случаях.
Если коллективная вина важна в одном государстве, ее отсутствие должно учитываться и в другом.
Третье: необходим порог
Отдельное сходство недостаточно.
Четвертое: необходимо учитывать контекст
Функциональная аналогия не отменяет исторической специфики.
Пятое: классификация должна допускать отрицательный результат
Если исследователь не способен прийти к выводу:
«нет, это не фашизм»,
метод превратился в риторическую ловушку.
47.8. Ретроспективная классификация и история понятий
Здесь возникает напряжение между социологической типологией и историей понятий.
Скиннер напоминает:
поймите человека в его собственном языковом контексте.
Козеллек напоминает:
сами понятия исторически меняются и участвуют в изменении социальной реальности.
Сравнительная социология добавляет:
для объяснения разных обществ нам все равно необходимы абстрактные сравнительные категории.
Следовательно, наш метод должен не выбирать между ними, а развести их задачи.
47.9. Двухпроходный анализ
Предлагается процедура из двух последовательных проходов.
Первый проход — исторический
Мы временно запрещаем себе слово «фашизм».
Исследуем объект в его собственных терминах.
Что говорят источники?
Какие понятия используют участники?
Какие институты существуют?
Какие противники ими мыслимы?
Какие альтернативы были реально доступны?
Второй проход — сравнительно-морфологический
Теперь вводится генотип.
Мы спрашиваем:
какие функции присутствуют?
какая степень их выраженности?
насколько они связаны?
пересечен ли порог?
Именно такой порядок защищает исследование от ретроспективного самовнушения.
47.10. Почему нельзя начинать с обвинительного акта
Если историк начинает исследование с формулы:
«сейчас я докажу, что британская, американская, турецкая, русская или какая-либо другая система была фашистской»,
возникает сильнейший confirmation bias.
Источники начинают делиться на:
полезные;
мешающие.
Именно этого наша методология должна избежать.
Правильная постановка:
проверим гипотезу о соответствии генотипу.
Отрицательное заключение должно быть столь же методологически приемлемым, как положительное.
47.11. Ретроспективный Паспорт
Здесь можно ввести специальную модификацию нашей основной методики:
Ретроспективный Паспорт.
Он должен содержать дополнительные поля сверх обычного Паспорта:
историческое самоназвание;
доступный эпохе политический словарь;
современную событию внешнюю классификацию;
возможные генеалогические связи с позднейшим фашизмом;
морфологические совпадения;
морфологические разрывы;
функциональные эквиваленты;
сильнейший аргумент против ретроспективной квалификации;
риск анахронизма;
итоговую степень уверенности.
Именно такой инструмент позволит сделать ретроспективу воспроизводимой.
47.12. Необходимо фиксировать отсутствие
Особенно важно регистрировать не только совпадения.
Если мы изучаем колониальный режим и обнаруживаем:
расизм;
принудительные лагеря;
коллективные наказания,
это сильные данные.
Но Паспорт одновременно должен сказать:
была ли массовая мобилизационная партия?
существовала ли идея национального перерождения?
было ли единое политическое сверхцелое?
присутствовал ли антиплюрализм в метрополии?
какова была роль вождя?
Именно отсутствующие признаки определят границу между:
колониальным фашистогенным комплексом
и
кандидатом на предтеоретический фашизм.
47.13. Положительные и отрицательные доказательства
Мы можем поэтому формализовать:
ретроспективная квалификация = положительные соответствия + анализ отсутствий + анализ контекста + проверка альтернативного объяснения.
Это принципиально.
Историческая классификация не должна быть коллекцией обвинительных цитат.
Она должна быть сравнительной моделью конкурирующих гипотез.
47.14. Альтернативная классификация
Для каждого случая следует поставить вопрос:
если это не фашизм, то что описывает его лучше?
Например:
колониальный расизм;
имперский авторитаризм;
этнонациональная диктатура;
геноцидный национализм;
военно-бюрократический режим;
теократический эксклюзивизм.
Если альтернативная категория объясняет явление лучше и требует меньше дополнительных допущений, именно ее следует предпочесть.
Это защищает фашизм от превращения в универсальное название политического зла.
47.15. Ретроспективный метод должен быть консервативным
Здесь полезно сформулировать правило:
чем дальше исторический случай от классической фашистской эпохи, тем выше доказательный порог.
Для 1930-х годов возможны:
прямая рецепция;
организационные связи;
самоназвание.
Для 1900-х — уже меньше.
Для XIX века — еще меньше.
Следовательно, морфологическое доказательство должно становиться сильнее по мере уменьшения генеалогического.
Это можно назвать:
принципом компенсации исторической дистанции.
47.16. Ретроспектива должна повышать, а не снижать точность понятия
В итоге метод имеет смысл только при одном условии:
применение к прошлому должно сделать понятие фашизма точнее, а не шире любой ценой.
Если после ретроспективы мы обнаруживаем:
далеко не всякий расизм;
далеко не всякий империализм;
далеко не всякая диктатура;
далеко не всякое массовое насилие
образуют фашизм, это сильный результат.
Именно такой метод позволяет нам перейти к центральному термину этой части.
Глава 48. «Фашизм до фашизма»: определение
Теперь можно сформулировать понятие, которое является одним из центральных методологических нововведений нашего исследования:
«фашизм до фашизма».
На первый взгляд выражение содержит логическое противоречие.
Как фашизм мог существовать до фашизма?
Но противоречие возникает только тогда, когда одно и то же слово используется в одном значении.
Мы используем его в двух.
В первой позиции:
фашизм как морфологический тип.
Во второй:
фашизм как исторически именованная и саморефлексивная политическая традиция, возникшая в Италии после Первой мировой войны.
Поэтому полная формула означает:
фашистская морфология до исторического возникновения самоназванного фашизма.
48.1. Определение
Предлагается следующее рабочее определение:
Фашизм до фашизма — исследовательская категория и гипотеза о возможности существования до возникновения исторически самоназванного фашизма таких политико-социальных систем, идеологий и практических комплексов, которые независимо от позднейшего названия демонстрируют достаточную структурную полноту фашистского генотипа и пересекают установленный морфологический порог.
Ключевое слово здесь:
гипотеза.
Само понятие не утверждает, что такие системы действительно существовали.
Оно разрешает поставить вопрос.
Ответ даст только историческое исследование.
48.2. «Фашизм до фашизма» и предтеоретический фашизм
Теперь необходимо уточнить отношение двух наших терминов.
«Фашизм до фашизма» — название исследовательской проблемы и класса возможных явлений.
Предтеоретический фашизм — итоговая квалификация конкретного исторического случая, если Паспортизация показывает пересечение порога.
Следовательно:
«фашизм до фашизма» — вопрос;
предтеоретический фашизм — возможный ответ.
Это очень важное различение.
48.3. Не путать с протофашизмом
Еще более важно отличить от протофашизма.
Oxford Handbook of Political Ideologies отмечает, что отдельные протофашистские интеллектуальные линии можно прослеживать до периода перед Первой мировой войной, тогда как собственно синкретическая фашистская идеология оформилась уже после войны. Oxford Very Short Introduction даже содержит отдельную главу «Fascism before fascism?», где рассматриваются более ранние протофашистские интеллектуальные и политические предпосылки.
Но наша терминология строже.
Протофашизм находится ниже морфологического порога.
Предтеоретический фашизм — выше порога, но до исторической концептуализации.
Следовательно, нельзя использовать слова как синонимы.
48.4. Не путать с предысторией фашизма
Еще одна категория:
предыстория фашизма.
Она значительно шире.
К ней могут относиться идеи и практики, позднее повлиявшие на фашизм:
социал-дарвинизм;
имперский национализм;
расовые теории;
революционный синдикализм;
определенные формы массового национализма;
военная культура.
Но исторический источник фашизма сам не обязан быть фашистским.
Например:
если идея X была заимствована фашистами, из этого не следует, что вся система, породившая X, была фашистской.
Это фундаментальная логическая ошибка:
генеалогический предшественник ; морфологический экземпляр.
48.5. Не путать с «вечным фашизмом»
Наша конструкция также принципиально отличается от идеи, будто существует некий внеисторический «вечный фашизм», автоматически проявляющийся при наличии нескольких культурных черт.
Такой подход слишком легко превращает фашизм в метафору:
страха различия;
иррационализма;
культа традиции;
авторитарности вообще.
Наша задача противоположна.
Мы стремимся построить более строгий, а не более расплывчатый ретроспективный термин.
Следовательно:
«фашизм до фашизма» должен быть реже, чем «политическое зло до фашизма».
48.6. Не всякая древняя жестокость фашистская
Это необходимо подчеркнуть максимально отчетливо.
Рабство существовало тысячелетиями.
Массовые убийства существовали тысячелетиями.
Империи существовали тысячелетиями.
Этнические и религиозные преследования существовали задолго до модерна.
Все это само по себе не является основанием называть древнее государство фашистским.
Иначе категория превращается в анахронистический синоним жестокости.
Для нашей квалификации необходимо обнаружить не отдельное зло, а:
структурную сборку генотипа.
48.7. Вопрос о модерности
Здесь возникает особенно сильное теоретическое возражение:
а не является ли фашизм по определению исключительно современным явлением?
В пользу этого говорят:
массовая национальная политика;
современная бюрократия;
индустриальное государство;
массовые средства коммуникации;
современная партия;
тотальная война.
В таком случае даже очень похожая древняя система была бы чем-то иным.
Это серьезная гипотеза.
Поэтому наше исследование должно установить:
какие компоненты генотипа являются логически универсальными, а какие — исторически модерными?
Возможно, результатом станет вывод:
полноценный фашизм действительно невозможен ранее определенного этапа развития массового национального государства.
Если так покажут Паспорта, теорию придется принять.
48.8. Минимальная историческая инфраструктура
Именно поэтому можно предположить существование не только морфологического, но и историко-инфраструктурного порога.
Для полноценного фашизма могут требоваться:
массовая политическая идентичность;
достаточно развитое государство;
способность административно категоризировать население;
массовая коммуникация;
организационная возможность мобилизовать коллектив.
Если эти условия отсутствуют, некоторые древние общества могут демонстрировать:
иерархию;
дегуманизацию;
экспансию,
но не быть полноценными аналогами современного фашистского типа.
Это важная открытая проблема, а не уже решенный вопрос.
48.9. Где начинается разумная зона поиска
Поэтому фашистская ретроспектива, вероятно, особенно продуктивна не для глубокой древности, а для периода формирования современного мира:
массовых национализмов;
расовых теорий;
имперской бюрократии;
индустриальных армий;
демографического управления;
этнической гомогенизации;
колониального административного государства.
Именно здесь многие компоненты будущего фашистского генотипа становятся институционально совместимыми.
Но даже это — только исследовательское предположение.
48.10. Колониальный вопрос как главный стресс-тест
Особый интерес приобретает колониализм.
Почему?
Потому что некоторые колониальные системы соединяли:
юридически оформленную иерархию групп;
цивилизационное превосходство;
расовую классификацию;
пространственное разделение;
принудительные переселения;
коллективные наказания;
широкое применение государственного насилия.
Вместе с тем метрополия могла сохранять парламентские и либеральные институты.
Следовательно, колониальный случай позволяет поставить чрезвычайно трудный вопрос:
может ли фашистская морфология существовать территориально асимметрично?
Или иначе:
может ли одно государство быть относительно либеральным для одной категории населения и структурно близким к фашистскому порядку для другой?
Ответ заранее неизвестен.
48.11. Колониализм не должен быть заранее объявлен фашизмом
Это ограничение принципиально.
Если мы начнем колониальный раздел с формулы:
«колониальные империи были фашистскими»,
вся Паспортизация станет декоративной.
Правильная формула:
колониализм представляет собой один из наиболее сильных кандидатов на проверку гипотезы о существовании фашистогенных и, возможно, в отдельных случаях предтеоретически фашистских структур.
Квалификация будет результатом.
Не предпосылкой.
48.12. Этническая гомогенизация как второй стресс-тест
Другой перспективный класс — модерные проекты насильственного превращения сложных имперских пространств в этнически или национально гомогенные государства.
Здесь способны соединяться:
сверхцелое;
коллективная классификация;
внутренний враг;
демографическая политика;
массовое насилие;
национальное возрождение.
Но снова:
этническая чистка или геноцид не равны автоматически фашизму.
Необходимо проверить остальной генотип.
48.13. Три уровня ретроспективной близости
Для таких исследований полезно ввести три градации.
Фашистогенное сходство
Присутствуют отдельные элементы.
Протофашистское сходство
Значительная часть генотипа связана, но порог не пересечен.
Предтеоретическая фашистская квалификация
Генотип собран с достаточной полнотой и система пересекает порог.
Это позволит не делать резкий скачок:
«похоже на фашизм ; значит, фашизм».
48.14. Морфологическая независимость от самоназвания
Итоговая квалификация должна быть независима от того, называли ли участники себя:
империалистами;
националистами;
революционерами;
патриотами;
защитниками цивилизации.
Но она не должна игнорировать эти названия.
Получается важная формула:
самоназвание является данными, но не окончательным классификатором.
То же относится и к современным движениям.
Организация не становится фашистской только потому, что сама так называется.
И не перестает соответствовать генотипу только потому, что категорически отказывается от этого слова.
48.15. Ретроспективная симметрия
Критерий должен применяться симметрично.
Мы не можем исследовать:
британскую империю
по мягкому стандарту,
а младотурецкое движение
по жесткому.
Американский случай —
по одному.
Российский —
по другому.
Если генотип универсален, он должен одинаково проверять:
союзника;
противника;
собственную страну;
чужую страну;
историческую жертву;
исторического победителя.
Именно симметрия отличает морфологию от пропаганды.
48.16. Положительная квалификация должна быть дорогой
Можно сформулировать еще одно правило:
чем политически тяжелее термин, тем дороже должно стоить его доказательство.
Слово «фашизм» обладает огромной моральной нагрузкой.
Следовательно, применение его к спорному историческому случаю требует более сильной доказательности, а не более слабой.
Это особенно важно для нашей книги, поскольку она намеренно расширяет временной горизонт исследования.
48.17. Определение в предельно короткой форме
Теперь можем дать компактную формулу:
«Фашизм до фашизма» — это не утверждение, что люди прошлого называли себя фашистами, а гипотеза, что некоторые более ранние политические системы могли независимо собрать структуру, которую позднейшая теория распознает как фашистский генотип.
И еще короче:
имя может быть новым — структура старше.
Но именно здесь начинается самая большая опасность всей нашей методологии.
Можно настолько увлечься обнаружением структур, что прошлое будет систематически переписываться категориями настоящего.
Поэтому следующая глава должна действовать как методологический предохранитель всей фашистской ретроспективы.
Глава 49. Как избежать анахронизма
Анахронизм является главным обвинением, которое можно предъявить всей нашей программе.
И это обвинение нельзя снять одной декларацией:
«мы будем осторожны».
Необходима система процедур, делающих осторожность проверяемой.
История политической мысли особенно настойчиво предупреждает против проецирования современных вопросов и категорий на тексты и действия прошлого; контекстуальная программа Скиннера и история понятий Козеллека по-разному, но систематически заставляют исследователя учитывать историческую специфичность политического языка.
Следовательно, фашистская ретроспектива должна содержать собственный антианахронистический протокол.
49.1. Правило первое. Не приписывать историческому субъекту наше понятие
Если мы квалифицируем режим XIX века как возможный предтеоретический фашизм, нельзя писать:
«его лидеры исповедовали фашизм»,
если никакой такой категории у них не существовало.
Корректно:
«их доктрина демонстрирует структурное соответствие таким-то компонентам реконструированного фашистского генотипа».
Разница огромна.
Первое утверждает историческое самосознание.
Второе — аналитическую квалификацию.
49.2. Правило второе. Сначала язык эпохи — потом наш язык
Порядок анализа должен быть необратимым:
контекст ; источники ; самопонимание ; институты ; только затем морфологическая классификация.
Не наоборот.
Это непосредственно следует из контекстуального требования изучать политические высказывания в том пространстве смыслов и целей, которое было доступно их авторам.
Исследователь сначала обязан понять:
что человек думал, что делает.
Только затем:
как это классифицировать сегодня.
49.3. Правило третье. Всегда сохранять оригинальное историческое название
Ретроспективная категория должна добавляться, а не подменять.
Например:
«колониальный расовый режим, демонстрирующий высокий уровень соответствия фашистскому генотипу».
А не просто:
«фашистское государство»,
после чего исчезает вся конкретная историческая структура.
Это позволит читателю видеть:
что является фактом эпохи,
а что — нашей теоретической интерпретацией.
49.4. Правило четвертое. Не путать происхождение и сходство
Если позднейший фашист использовал идею более раннего автора, это еще не делает автора фашистом.
И наоборот:
если прямого влияния нет, структурное сходство теоретически возможно.
Поэтому для каждого случая должны существовать две отдельные графы:
генеалогическая связь
и
морфологическое соответствие.
Ни одна не заменяет другую.
49.5. Правило пятое. Не квалифицировать по одному признаку
Это главный защитный барьер.
Не допускаются формулы:
расизм = фашизм;
лагерь = фашизм;
массовое убийство = фашизм;
империализм = фашизм;
диктатура = фашизм;
антисемитизм = фашизм.
Каждое такое равенство нарушает всю архитектуру, которую мы строили в предыдущих главах.
Необходимо доказать связность обязательного ядра.
49.6. Правило шестое. Не переносить конечный результат назад
Это особая разновидность анахронизма:
телеологическая ретропроекция.
Мы знаем, что движение позднее совершило преступление.
Поэтому начинаем видеть все его предыдущие действия как неизбежную подготовку к этому результату.
Но люди в исходный момент находились в системе альтернатив.
История еще не была написана.
Именно поэтому категорию протофашизма мы уже сознательно освободили от значения:
«обязательно будущий фашизм».
То же правило применяется ко всем ретроспективным кейсам.
49.7. Правило седьмое. Восстановить реально существовавшие альтернативы
Чтобы понять действие, необходимо знать:
что еще мог сделать исторический субъект?
Если все государства эпохи применяли определенную юридическую форму, ее значение может отличаться от такого же действия в другой эпохе.
Если политик нарушал уже существовавшую альтернативную норму равноправия, это один контекст.
Если такой нормы в его политической среде практически не существовало — другой.
Это не оправдывает угнетение.
Но помогает определить историческую специфичность действия.
Историческое объяснение вообще требует связывать событие с его конкретными предшествующими обстоятельствами и контекстом, а не только подводить его под позднейший общий тип.
49.8. Правило восьмое. Не путать функциональную аналогию с моральной эквивалентностью
Предположим, два режима используют:
лагеря;
депортацию;
коллективное наказание.
Это может указывать на структурную аналогию некоторых практик.
Но из этого не следует:
одинаковая идеология;
одинаковые масштабы;
одинаковые цели;
одинаковая ответственность.
Следовательно:
морфологическое сходство функции ; историческая и моральная идентичность систем.
Это особенно важно при сравнении колониальных практик с нацистскими.
Сравнивать можно.
Уравнивать без доказательства — нельзя.
49.9. Правило девятое. Проверять функциональный эквивалент, а не внешнюю похожесть
Обратная ошибка также возможна.
Режим прошлого не носит черных рубашек.
У него нет слова «вождь».
Нет массового радио.
Значит ли это, что функционального аналога быть не может?
Нет.
Необходимо спросить:
кто выполняет функцию политического центра?
как распространяется мобилизационный миф?
как определяется чужой?
какой институт материализует иерархию?
То есть:
ретроспективная морфология должна сравнивать функции с функциями, институты с институтами, а не костюмы с костюмами.
49.10. Правило десятое. Сильнейший контраргумент обязателен
Каждый Ретроспективный Паспорт должен содержать раздел:
«Сильнейшие основания против фашистской квалификации».
Не формальную пару слабых возражений.
Именно сильнейшее альтернативное объяснение.
Например:
система была расистской и имперской, но сохраняла политический плюрализм внутри доминирующей общности и не имела мобилизационного проекта национального перерождения.
Или:
массовое насилие было огромным, но отсутствовало необходимое коллективно-политическое ядро.
После этого теория должна ответить на контраргумент.
Если не может — квалификация понижается.
49.11. Правило одиннадцатое. Работать с альтернативными диагнозами
Для каждого спорного случая необходимо построить минимум две конкурирующие модели.
Например:
Гипотеза A
Предтеоретический фашизм.
Гипотеза B
Расово-колониальный империализм без полноценного фашистского ядра.
Далее одна и та же совокупность источников проверяет обе модели.
Это значительно надежнее, чем искать только подтверждения одной.
49.12. Правило двенадцатое. Разделять факт и квалификацию
В тексте будущих Паспортов необходимо постоянно использовать разные эпистемические маркеры.
Установленный исторический факт
Например:
был принят такой-то закон.
Историографическая позиция
исследователь X квалифицирует систему таким образом.
Наша интерпретация
мы считаем этот институт функциональным аналогом компонента Y.
Обоснованная гипотеза
возможно, здесь происходит переход от колониальной к предфашистской морфологии.
Исследовательский вопрос
может ли сочетание этих элементов пересечь установленный порог?
Это не стилистическая педантичность.
Это система интеллектуальной безопасности.
49.13. Правило тринадцатое. Симметричная классификация
Наши критерии не должны зависеть от того, нравится ли нам исторический субъект.
Если определенная система:
американская;
британская;
русская;
турецкая;
украинская;
еврейская;
арабская;
китайская
проверяется по Паспорту, правило одно.
Нельзя для одной стороны считать:
коллективную вину страшным признаком,
а для другой:
исторически понятной мерой.
Контекст может объяснять.
Он не должен незаметно менять классификационный стандарт.
49.14. Правило четырнадцатое. Не переносить ответственность движения на народ
Если Паспорт устанавливает фашистскую квалификацию движения X, вывод распространяется на:
движение X.
Не на:
этнос;
религию;
нацию;
всех избирателей;
всех жителей страны.
Даже государственный фашистский режим не делает «фашистским народом» каждого человека, живущего под его властью.
Иначе исследователь сам начинает использовать коллективизацию личности, являющуюся объектом его критики.
49.15. Правило пятнадцатое. Различать идеологию и практику
Особенно важно для ретроспективы.
Режим может иметь умеренную официальную риторику и чрезвычайно жесткую практику.
Движение — наоборот:
радикальную программу, которую никогда не смогло реализовать.
Поэтому каждый кейс требует двух параллельных профилей:
идеологического
и
практического.
Ретроспективная квалификация должна объяснить их расхождение.
49.16. Правило шестнадцатое. Не подменять порог моральным возмущением
Чем страшнее исторический материал, тем труднее соблюдать это правило.
Но необходимо.
Можно изучать:
массовое убийство;
рабство;
депортацию;
геноцид
и прийти к выводу:
это не фашизм.
Такой вывод не уменьшает преступления.
Он лишь означает:
другой политический механизм произвел чудовищный результат.
Именно отказ превращать «фашизм» в единицу измерения абсолютного зла делает нашу теорию научно пригодной.
49.17. Правило семнадцатое. Не объявлять сходство причинностью
Если определенная практика существовала в колониальной системе, а позже появилась в фашистском государстве, это еще не доказывает:
фашисты заимствовали ее именно оттуда.
Для генеалогической связи нужны дополнительные данные:
тексты;
контакты;
цитирование;
институциональные заимствования;
биографические связи;
доказуемая интеллектуальная рецепция.
Иначе корректная формула только:
структурное сходство.
Не:
историческое происхождение.
49.18. Правило восемнадцатое. Учитывать отрицательные случаи
Наша теория должна специально анализировать режимы, которые:
очень жестоки;
авторитарны;
националистичны,
но не являются фашистскими согласно генотипу.
Такие отрицательные кейсы необходимы для проверки границ.
Если теория умеет только включать, но не исключать, она плохо построена.
49.19. Правило девятнадцатое. Указывать степень уверенности
Финальная квалификация должна иметь уровень доказательности.
Например:
A — высокая уверенность.
Генотип выражен системно; основные альтернативные объяснения слабее.
B — вероятная квалификация.
Большая часть ядра присутствует, но один или несколько компонентов дискуссионны.
C — пограничный случай.
Сильное морфологическое сходство, но порог не доказан.
D — протофашистский или фашистогенный комплекс.
E — фашистская квалификация не подтверждена.
Так мы заменяем риторическую категоричность эпистемической градацией.
49.20. Правило двадцатое. Порог должен повышаться с исторической дистанцией
Это заслуживает отдельной формулы.
Чем дальше объект от эпохи возникновения исторического фашизма, тем сильнее должны быть морфологические доказательства его ретроспективной фашистской квалификации.
Почему?
Потому что с увеличением дистанции исчезают:
самоназвание;
генеалогические связи;
общий политический словарь.
Следовательно, риск ложной аналогии возрастает.
Это наш принцип возрастающего ретроспективного бремени доказательства.
49.21. Антианахронистическая матрица
В итоге любой случай «фашизма до фашизма» должен пройти по меньшей мере следующую последовательность:
1. Что произошло фактически?
;
2. Как участники сами это понимали?
;
3. Какие понятия существовали в их эпоху?
;
4. Какие альтернативные политические формы были им доступны?
;
5. Какие элементы нашего генотипа реально присутствуют?
;
6. Какие отсутствуют?
;
7. Как они связаны между собой?
;
8. Существует ли более сильная альтернативная классификация?
;
9. Пересекается ли порог?
;
10. С какой степенью уверенности?
Только после десятого шага допустимо итоговое определение.
49.22. «Метод временного запрета слова»
Для повышения дисциплины предлагается еще один практический прием:
на первом этапе исследования временно запрещать исследователю использовать слово «фашизм».
Например, мы изучаем британскую колониальную политику.
Сначала описываем:
право;
идеологию;
расовую классификацию;
насилие;
администрацию;
отношение к подчиненному населению.
Не употребляя:
«фашистский».
Только после завершения первичной реконструкции накладываем генотип.
Так снижается риск, что само слово будет направлять отбор доказательств.
Это может стать одним из фирменных элементов нашей методологии.
49.23. Принцип слепой первичной реконструкции
В более строгой форме:
Первичная реконструкция спорного случая должна быть максимально независима от его будущей фашистской квалификации.
Сначала:
что система собой представляет?
Затем:
к какому классу она относится?
Это аналог диагностического принципа:
сначала собрать симптомы, потом ставить диагноз.
Не выбирать симптомы потому, что диагноз уже нравится исследователю.
49.24. Что мы называем анахронизмом
Теперь можно уточнить само понятие.
Анахронизмом для нашей методологии является не всякое применение поздней категории к раннему объекту.
Иначе сравнительная социальная наука почти невозможна.
Анахронизм возникает тогда, когда исследователь:
приписывает прошлому позднейшее самосознание;
игнорирует историческое значение исходных понятий;
переносит конечный результат на раннюю стадию;
отождествляет функциональное сходство с исторической идентичностью;
применяет категорию без достаточного порога доказательства.
Это намного более точное определение.
49.25. Ретроспективная классификация без анахронистического сознания
Следовательно, фраза:
«эта система была предтеоретически фашистской»
может быть допустимой только в следующем развернутом смысле:
люди данной эпохи не были и не могли быть историческими фашистами в смысле членства в позднейшей политической традиции; однако сравнительный морфологический анализ показывает, что их система независимо воспроизводила достаточную конфигурацию отношений, позднее получившую в общей политической теории классификацию фашистского генотипа.
Это и есть наша максимально строгая формула.
49.26. Скиннер и наша теория не обязаны противоречить друг другу
На первый взгляд контекстуализм Скиннера мог бы полностью запретить нашу ретроспективу.
Но это было бы чрезмерным выводом.
Скиннер прежде всего предостерегает против приписывания историческим авторам смыслов и задач, которыми они не располагали.
Мы с этим согласны.
Но наша классификация относится не только к:
тому, что субъект хотел сказать,
но и к:
тому, какую социальную структуру он создавал.
Следовательно, необходимо одновременно понимать субъективный смысл действия и исследовать его объективное место в сравнительной типологии.
Именно соединение двух уровней, а не отказ от одного из них, является нашей задачей.
49.27. Козеллек и принцип исторической переводимости
У Козеллека возникает сходная возможность.
Понятия историчны, но сравнительная история все равно нуждается в переводе между различными временными системами смыслов. Современные реконструкции его подхода прямо подчеркивают, что перевод прошлого на язык настоящего неизбежно включает работу концептуальной истории.
Следовательно, проблема не в самом переводе.
Проблема в плохом переводе.
Наша задача — сделать перевод контролируемым.
49.28. Итоговый принцип: два текста об одном прошлом
Каждый крупный ретроспективный кейс фактически должен содержать два наложенных текста.
Первый:
«Вот как эта система выглядела в собственном историческом языке».
Второй:
«Вот как она выглядит после наложения общей морфологической модели».
Только читатель, видящий оба слоя, способен проверить наш вывод.
Если первый слой исчезает, возникает анахронизм.
Если второй отсутствует, исчезает сравнительная теория.
49.29. Методологическая формула Части IV
Теперь основной принцип фашистской ретроспективы можно выразить в одной последовательности:
исторический контекст
; реконструкция собственного языка эпохи
; институциональные и практические факты
; функциональный анализ
; генотипическое сопоставление
; выявление морфологических разрывов
; альтернативная классификация
; проверка сильнейшего контраргумента
; порог
; степень уверенности
; только затем квалификация.
Именно этот порядок должен быть неизменным.
49.30. Главный вывод
Таким образом, фашистская ретроспектива не должна спрашивать:
«Где в прошлом мы можем найти еще больше фашистов?»
Это был бы политически эффектный, но научно бесплодный вопрос.
Она должна спрашивать:
«Насколько исторически глубоки структурные механизмы, которые классический фашизм собрал в особенно отчетливую и самосознающую форму?»
Разница между двумя вопросами огромна.
В первом случае мы распространяем ярлык.
Во втором — исследуем генеалогию и морфологию политической патологии.
И именно теперь наша теория готова к следующему этапу.
Нужно отдельно разобрать критерии доказательства «фашизма до фашизма», затем провести границу между генеалогией и морфологией, а после этого подвергнуть построенный инструмент первому крупному историческому стресс-тесту — колониализму как возможной лаборатории предфашизма.
Там теория впервые окажется перед материалом, который способен сделать с ней две одинаково ценные вещи:
либо подтвердить, что фашистский генотип действительно старше своего имени,
либо заставить нас сузить генотип и признать, что даже чрезвычайно расистские, насильственные и иерархические системы еще не обязательно являются фашистскими.
В обоих случаях это будет не поражение, а проверка того, стала ли наша теория наукой, а не новым способом употребления старого политического обвинения.
****
Глава 50. Как избежать превращения любого насилия в «фашизм»
После построения метода ретроспективы возникает опасность, которая может разрушить всю теорию буквально одним логическим шагом.
Этот шаг выглядит так:
произошло чудовищное насилие ; следовательно, перед нами фашизм.
Интуитивно такая связь понятна.
Классический фашизм действительно был тесно связан с:
политическим террором;
парамилитарным насилием;
войной;
преследованием;
депортациями;
массовыми убийствами;
в германском национал-социалистическом случае — с геноцидом.
Насилие занимало принципиально важное место и в фашистской идеологии. Современные определения фашизма указывают не просто на наличие принуждения, а на его особую связь с ультранационализмом, подчинением личности национальному целому, уничтожением плюрализма и представлением о насилии как допустимом или даже очищающем средстве продвижения национального сообщества.
Но именно поэтому необходимо провести строгую границу:
фашизм системно производит определенные формы политического насилия, однако не всякое политическое насилие производится фашизмом.
Это одно из важнейших логических различий всей книги.
50.1. Ошибка обратного вывода
Если известно:
фашизм ; способен производить массовое насилие,
из этого нельзя вывести:
массовое насилие ; фашизм.
Это классическая ошибка обращения импликации.
Дождь делает землю мокрой.
Но мокрая земля еще не доказывает дождь.
Она могла быть полита.
Аналогично массовое политическое насилие может производиться:
империей;
военной диктатурой;
революционным режимом;
теократией;
этнонационалистическим движением;
колониальной администрацией;
тоталитарным режимом иной идеологической природы;
распадающимся государством;
воюющими негосударственными группами.
Следовательно, насилие является результатом, инструментом и возможным компонентом, но не самостоятельным классификатором политической системы.
50.2. Жестокость не является политологической категорией режима
Моральная оценка и политологическая классификация решают разные задачи.
Можно совершенно обоснованно утверждать:
это чудовищное преступление.
Но из моральной тяжести деяния еще не следует ответ:
какая политическая структура его произвела?
Если термин «фашизм» становится просто максимальной степенью слова «плохо», возникает негласная шкала:
неприятное ; авторитарное ; жестокое ; очень жестокое ; фашистское.
Такая шкала ложна.
Фашизм — не верхняя ступень количества зла.
Это определенный способ организации политического зла.
Именно структура, а не только количество жертв, должна определять классификацию.
50.3. Насилие как универсальное свойство политики
Государство по самой своей природе связано с организованным принуждением.
Полицейский имеет право применить силу против вооруженного преступника.
Армия — против внешнего агрессора.
Суд — лишить свободы преступника.
Следовательно, вопрос:
«применяет ли государство насилие?»
почти ничего не позволяет установить относительно фашизма.
Нужно спрашивать значительно точнее:
против кого применяется насилие?
на каком основании?
с какими ограничениями?
как оно оправдывается?
какую функцию выполняет внутри политического мировоззрения?
Вот эти вопросы уже являются морфологическими.
50.4. Семь различных политических статусов насилия
Для дальнейшего анализа полезно различить по меньшей мере семь типов.
Первый. Обычное правовое принуждение
Сила применяется индивидуализированно для предотвращения или наказания доказанного нарушения.
Второй. Чрезмерное государственное насилие
Сила применяется непропорционально или незаконно, но не обязательно является частью целостной идеологии групповой иерархии.
Третий. Авторитарная репрессия
Насилие используется для подавления политической конкуренции и сохранения режима.
Четвертый. Военное насилие
Направлено против вооруженного внешнего противника.
Пятый. Коллективно-категориальное насилие
Объект определяется не преимущественно индивидуальным действием, а принадлежностью к группе.
Шестой. Идеологически очистительное насилие
Уничтожение, вытеснение или подавление начинает пониматься как очищение социального или национального тела.
Седьмой. Фашистски нормативное насилие
Насилие интегрируется в более широкий комплекс:
сверхцелое + иерархия + враг + моральное исключение + антиплюрализм + мобилизационное преобразование.
Именно последний случай интересует нас как элемент фашистского генотипа.
50.5. Один и тот же физический акт может иметь различную политическую морфологию
Предположим, два государства заключают людей в лагеря.
Физически существует сходный институт.
Но причины могут различаться.
В одном случае:
военнопленные временно интернируются согласно правилам войны.
В другом:
политические противники содержатся без законного процесса.
В третьем:
этническая группа рассматривается как коллективно подозрительная.
В четвертом:
людей используют как принудительную рабочую силу.
В пятом:
лагерь становится этапом физического уничтожения.
Следовательно:
совпадение институциональной формы не доказывает совпадения политической функции.
Именно поэтому концентрационный лагерь сам по себе не может быть самостоятельным диагностическим тестом фашизма.
50.6. Масштаб также недостаточен
Можно возразить:
хорошо, отдельное насилие недостаточно, но массовое — уже другое дело.
Однако и масштаб не решает проблему классификации.
Миллион погибших не делает политическую систему автоматически более «фашистской», чем систему, убившую сто тысяч.
Количество жертв является чрезвычайно важной исторической и моральной характеристикой.
Но оно измеряет:
масштаб уничтожения,
а не:
структурный тип идеологии и режима.
Иначе любой крупномасштабный политический катаклизм пришлось бы включать в один класс.
50.7. Геноцид и фашизм должны оставаться разными категориями
Это различение необходимо особенно строго провести в отношении геноцида.
Геноцид — самостоятельная категория преступления.
Фашизм — категория политической идеологии, движения или режима.
Они способны пересекаться.
Но не тождественны.
Нацистский режим показывает наиболее известное историческое соединение фашистской системы с геноцидной политикой. Однако современное академическое исследование фашизма не сводит его определение к массовому убийству: сравнительная литература рассматривает сочетание ультранационализма, мобилизации, политического проекта, организационной формы и насилия.
Следовательно:
геноцид может быть следствием радикализации фашистской системы, но фашизм нельзя определить через наличие геноцида, а геноцид нельзя определять через наличие фашизма.
50.8. Насилие против действия и насилие против категории
Значительно более сильным диагностическим признаком является основание насилия.
Сравним:
«этот человек вооруженно напал на граждан — его необходимо остановить»
и
«люди этого происхождения опасны — поэтому против них допустимы исключительные меры».
Физическая сила может применяться и в первом, и во втором случае.
Но политическая морфология противоположна.
Первый принцип:
действие ; ответственность.
Второй:
категория ; презумпция ответственности.
Именно второй переход существенно приближает нас к фашистской логике.
50.9. Насилие и моральное исключение
Следующий критерий:
применяются ли к объекту обычные моральные ограничения?
Даже в войне можно признавать:
различие между комбатантом и гражданским;
необходимость пропорциональности;
индивидуальную ответственность;
запрет некоторых способов обращения.
Фашизирующаяся логика постепенно утверждает:
«для них обычные правила не работают».
Именно здесь насилие становится не просто большим.
Оно становится категориально исключительным.
Это намного более сильный морфологический показатель.
50.10. Насилие как вынужденное зло и как положительная ценность
Еще одно различие:
сожаление о необходимости силы
и
прославление силы как таковой.
В первом случае политическая система говорит:
«мы вынуждены применить минимально необходимое принуждение».
Во втором:
«мягкость — слабость; только сила очищает и возрождает».
Майкл Манн именно поэтому связывает специфику массового фашизма не просто с наличием насилия, а с радикальным парамилитарным движением, органическим национализмом, мобилизацией и готовностью преодолевать сопротивление силой.
То есть значение приобретает идеологический статус насилия.
50.11. Насилие как очистительная процедура
Особенно сильный индикатор возникает, когда группа объявляется:
заразой;
разложением;
паразитом;
внутренним ядом;
препятствием возрождению.
Тогда насилие приобретает структуру:
удаление загрязнения.
Именно здесь происходит соединение:
дегуманизации;
морального исключения;
коллективной вины;
насилия.
Такой комплекс значительно ближе к фашистской морфологии, чем просто жестокая полицейская репрессия.
50.12. Насилие и сверхцелое
Но даже этого еще недостаточно.
Необходимо определить:
во имя чего совершается очищение?
Для фашистского генотипа центральна связь с сакрализованным коллективным субъектом:
нацией;
расой;
этносом;
этнорелигиозным сообществом;
функционально сходным историческим сверхцелым.
Насилие становится средством:
защиты;
очищения;
возрождения;
расширения
этого субъекта.
Именно связь насилия с национальным или аналогичным коллективным проектом отличает его, например, от ряда иных разновидностей революционного террора.
50.13. Насилие и проект будущего
Фашистское насилие также часто телеологично.
Оно совершается не только:
чтобы наказать.
Но:
чтобы создать новое общество.
Очистить нацию.
Возродить государство.
Удалить чужой элемент.
Вернуть историческое пространство.
Сформировать нового человека.
Поэтому насилие приобретает демиургическую — но разрушительную — политическую функцию:
уничтожить старое или чужое, чтобы создать правильное целое.
Это принципиально отличает его от обычной криминальной жестокости.
50.14. Пять вопросов к любому массовому насилию
Для ретроспективного анализа можно ввести короткий тест.
Перед тем как использовать слово «фашизм», необходимо спросить:
Первое:
Кто является объектом — конкретный нарушитель или коллективная категория?
Второе:
На каком основании категория объявляется опасной?
Третье:
Выводится ли она из обычного морально-правового режима?
Четвертое:
Связано ли насилие с сакрализованным национальным, этническим или аналогичным сверхцелым?
Пятое:
Является ли оно частью более широкой программы очищения, возрождения, унификации или экспансии?
Чем меньше утвердительных ответов, тем слабее основания считать насилие именно фашистским.
Но даже пять ответов требуют проверки остальных компонентов генотипа.
50.15. Морфологический вектор насилия
Мы можем теперь ввести понятие:
морфологический вектор насилия.
Он показывает не количество насилия, а направление его политической функции.
Условно:
индивидуализированное ; категориальное;
ограниченное ; исключительное;
инструментальное ; нормативное;
вынужденное ; очистительное;
конкретно-конфликтное ; онтологическое;
временное ; исторически миссионерское.
Чем сильнее насилие смещается вправо по этим осям и соединяется с другими элементами генотипа, тем выше его фашистская морфологическая значимость.
50.16. Насилие как зависимая переменная и как обратная связь
Но существует еще одна сложность.
Первоначально идеология способна производить насилие:
враг ; насилие.
Затем само насилие меняет идеологию:
совершенное насилие ; необходимость его оправдать ; дальнейшая дегуманизация врага.
Возникает петля:
дегуманизация ; насилие ; необходимость морального самооправдания ; усиленная дегуманизация ; новое насилие.
Следовательно, насилие является одновременно:
следствием
и
усилителем фашизации.
Это одна из причин его способности радикализировать систему.
50.17. Военное насилие требует особой осторожности
Война особенно опасна для классификации.
Почти любая длительная война производит:
пропаганду;
образ врага;
групповую солидарность;
жесткий язык;
ограничение некоторых свобод.
Если каждый подобный эффект объявить фашизацией, понятие станет практически неразличимым с мобилизацией военного времени.
Поэтому необходимо спрашивать:
сохраняется ли различение государства-противника и народа?
сохраняется ли индивидуализация ответственности?
ограничены ли чрезвычайные меры?
сохраняется ли возможность возвращения к миру?
становится ли война средством национального очищения или экспансионистского возрождения?
Только тогда появляется специфически фашистская структура.
50.18. Колониальное насилие также не должно автоматически классифицироваться
То же правило особенно важно для следующих частей книги.
Колониальные системы применяли:
репрессии;
коллективные наказания;
насильственные перемещения;
лагеря;
расовую дискриминацию.
Но само наличие этих практик еще не позволяет написать:
«колониализм был фашизмом».
Необходимо установить:
какую целостную политическую систему они образовывали?
Именно поэтому колониализм является не простым доказательством нашей теории, а ее сложнейшим проверочным материалом.
50.19. Массовое преступление может быть нефашистским — и оставаться массовым преступлением
Это предложение необходимо повторять всякий раз, когда возникает риск морального недоразумения:
отказ назвать преступление фашистским не означает его оправдания или уменьшения.
Если в результате Паспорта мы скажем:
«это не фашизм, а иной тип геноцидной, имперской или авторитарной системы»,
мы не снимаем ответственности.
Мы только точнее определяем механизм.
Медицина не уменьшает опасность болезни, когда уточняет диагноз.
Напротив.
Точный диагноз необходим именно потому, что болезнь серьезна.
50.20. Отрицательный принцип главы
Таким образом, можно сформулировать:
Ни масштаб насилия, ни его жестокость, ни массовость жертв, ни использование лагерей, депортаций или террора сами по себе не достаточны для фашистской квалификации.
Положительный принцип:
Фашистское значение насилия определяется его включенностью в генотипическую систему коллективного сверхцелого, категоризации и иерархии групп, производства экзистенциального врага, морального исключения, антиплюрализма и преобразовательной политики очищения, возрождения или экспансии.
Так мы защищаем теорию от первого большого расширительного искушения.
Но остается второе.
Можно обнаружить, что определенная позднейшая фашистская идея произошла от более ранней системы, и сделать вывод:
значит, та система тоже была фашистской.
Это другая логическая ошибка.
Для ее устранения необходимо окончательно развести генеалогию и морфологию.
Глава 51. Историческая генеалогия и структурная морфология
Практически любой крупный политический феномен имеет множество исторических предшественников.
Фашизм не является исключением.
Исследователи связывали его интеллектуальное формирование с различными дофашистскими течениями:
радикальным национализмом;
антилиберализмом;
революционным синдикализмом;
социал-дарвинизмом;
расовыми теориями;
военным опытом;
кризисом массовой политики;
реакциями на социализм.
Oxford Handbook of Fascism специально рассматривает идеологические истоки фашизма до 1914 года, одновременно сохраняя различие между этими предшественниками и позднейшим синтетическим фашистским феноменом; более широкая сравнительная литература также подчеркивает отсутствие единственного общепринятого объяснения или простого «фашистского минимума».
Следовательно, обнаружить предка идеи — еще не значит обнаружить ранний экземпляр самой системы.
51.1. Что такое генеалогия
Под исторической генеалогией мы будем понимать исследование происхождения и передачи элементов политической системы.
Она спрашивает:
откуда появилась идея?
какой автор повлиял на движение?
какие институциональные практики были заимствованы?
через какие организации распространялись концепции?
какие тексты читали политические лидеры?
какие события сформировали их представления?
Генеалогия исследует линии происхождения.
Она движется:
от предшествующего к последующему.
51.2. Что такое структурная морфология
Структурная морфология задает совершенно иной вопрос:
из каких элементов состоит система и как эти элементы связаны друг с другом?
Она может временно не интересоваться происхождением.
Например, две политические системы могут независимо создать:
коллективное сверхцелое;
образ внутреннего врага;
иерархию;
антиплюрализм;
мобилизационное насилие.
Исторической связи между ними может не быть.
Но структурное сходство существует.
Морфология движется не:
от прошлого к настоящему,
а:
от структуры к сравнению структур.
51.3. Почему генеалогия не доказывает морфологическую идентичность
Представим:
идея А возникает у мыслителя XIX века.
Позднее фашисты используют А.
Можно ли вывести:
мыслитель XIX века был фашистом?
Нет.
Потому что его система могла одновременно содержать:
А;
Б;
В;
Г.
Фашисты взяли А и включили его в совершенно другую конфигурацию:
А;
Д;
Е;
Ж.
Один заимствованный элемент не переносит назад квалификацию всей позднейшей системы.
Следовательно:
источник элемента не является автоматически источником генотипа.
Это одно из основных правил ретроспективы.
51.4. История частей не равна истории целого
Фашистский генотип, если наша теория верна, является конфигурационным феноменом.
Это означает, что его части могут быть значительно старше самого целого.
Национализм старше фашизма.
Расизм старше фашизма.
Антилиберализм старше фашизма.
Культ вождя старше фашизма.
Имперская экспансия старше фашизма.
Политическое насилие старше фашизма.
Но из этого не следует:
фашизм существовал везде, где существовал хотя бы один из его компонентов.
Проблема возникновения фашизма состоит именно в вопросе:
когда и каким образом старые элементы собираются в новое политическое качество?
Это принципиально конфигурационная постановка.
51.5. Новое может состоять из старых частей
Здесь нет противоречия.
Практически любая инновационная система создается из компонентов, существовавших раньше.
Новизна может заключаться не в создании каждой детали, а в новой архитектуре их соединения.
Это особенно важно для фашизма.
Даже если каждый отдельный его компонент имеет более ранних предшественников, классический фашизм мог быть исторически новым именно как:
способ сборки.
Следовательно, обнаружение древности элементов не уничтожает историческую новизну классического фашизма.
51.6. Морфология не доказывает генеалогию
Обратная ошибка столь же серьезна.
Предположим, две системы структурно сходны.
Можно ли сказать:
позднейшая произошла от ранней?
Нет.
Для этого необходимо независимое историческое доказательство.
Именно здесь мы возвращаемся к понятию конвергентной фашизации.
Две системы могут прийти к похожей структуре потому, что решали сходные политические задачи сходными средствами.
Никакого прямого заимствования не требуется.
Структурная аналогия никогда сама по себе не доказывает историческую передачу.
51.7. Четыре логических комбинации
Введем простую матрицу:
Высокое морфологическое сходство Низкое морфологическое сходство
Сильная генеалогическая связь наследование с сохранением структуры наследование с трансформацией
Слабая/отсутствующая генеалогическая связь конвергентное структурное сходство независимые различные феномены
Эти четыре случая должны анализироваться раздельно.
51.8. Первая комбинация: наследование с сохранением структуры
Самый простой случай.
Организация:
ссылается на фашистских предшественников;
использует их доктрину;
сохраняет основные структурные отношения.
Здесь совпадают:
генеалогия
и
морфология.
Квалификация особенно сильна.
51.9. Вторая комбинация: наследование с трансформацией
Более сложный вариант.
Организация исторически происходит из фашистской среды, но постепенно:
отказывается от коллективной иерархии;
признает политический плюрализм;
отказывается от насилия;
признает равное гражданство.
Тогда генеалогия остается.
Морфологическое соответствие уменьшается.
Следовательно:
исторически фашистское происхождение не делает организацию вечно фашистской.
Это чрезвычайно важный вывод.
Иначе политическая классификация превращается в наследственную вину — именно тот механизм, который наша теория отвергает.
51.10. Третья комбинация: структурное сходство без доказанной преемственности
Именно эта область наиболее важна для ретроспективы.
Две системы могли возникнуть независимо.
Одна раньше.
Другая позже.
Но обе демонстрируют сходную архитектуру.
Это не дает права говорить:
«первая породила вторую».
Но позволяет сказать:
обе могут принадлежать к одному аналитическому классу, если каждая независимо пересекает классификационный порог.
Так классифицируются не родственные линии, а структурные типы.
51.11. Четвертая комбинация: отсутствие и родства, и структурного сходства
Здесь вопрос закрывается.
Можно найти отдельные общие черты, как они находятся практически между любыми политическими системами.
Но полной морфологической квалификации нет.
Именно эта клетка особенно важна как контрольная.
Теория должна уметь сказать:
сходства недостаточны.
51.12. Генеалогическая плотность
Для удобства можно ввести рабочее понятие:
генеалогическая плотность.
Она показывает степень доказанной исторической связи:
заимствование терминов;
чтение текстов;
организационные контакты;
подражание институтам;
персональную преемственность;
прямое самоотнесение к традиции.
Это самостоятельная ось.
Она не должна смешиваться с ранее введенной:
генотипической плотностью.
51.13. Две независимые координаты
Теперь любой случай можно представить в пространстве двух координат.
По горизонтали:
генеалогическая близость к историческому фашизму.
По вертикали:
морфологическая близость к фашистскому генотипу.
Тогда классический сознательный неофашизм окажется:
высоко по обеим.
Глубоко трансформировавшаяся наследница фашистской организации:
высоко генеалогически, низко морфологически.
Предтеоретический кандидат:
низко генеалогически, высоко морфологически.
Обычная нефашистская система:
низко по обеим.
Это одно из наиболее полезных различений для всего будущего Паспорта.
51.14. Генеалогия отвечает на вопрос «откуда?»
Ее главный вопрос:
откуда система получила свои элементы?
Она исследует:
передачу;
влияние;
преемственность;
рецепцию.
Но не обязательно отвечает:
что получилось в результате?
Из одних и тех же интеллектуальных источников могут возникать различные системы.
Поэтому генеалогическая связь никогда не должна заменять итоговую морфологическую проверку.
51.15. Морфология отвечает на вопрос «что получилось?»
Ее вопрос:
какую структуру образовали элементы?
Она анализирует:
приоритет сверхцелого;
статус личности;
границы группы;
врага;
плюрализм;
насилие;
институционализацию.
То есть генеалогия исследует историю строительных материалов.
Морфология — архитектуру здания.
Один и тот же кирпич может находиться:
в храме;
тюрьме;
университете.
Нельзя определить тип здания только по происхождению кирпича.
51.16. Историки фашизма уже сталкиваются с этой проблемой
Современная литература о фашизме показывает, насколько серьезно расходятся подходы к его определению: исследования охватывают идеологические истоки до 1914 года, идеи и практики межвоенных режимов, сравнение национальных вариантов и послевоенные трансформации, при этом единого краткого определения не существует.
Это важно для нашей теории.
Мы не можем решить исторический спор простым объявлением:
«морфология правильна, генеалогия не нужна».
Нужны обе.
Но для разных вопросов.
51.17. Морфологическая теория также имеет ограничения
Морфология дает мощный сравнительный инструмент.
Но у нее есть опасность:
переоценить сходство и недооценить исторический смысл различия.
Например, два режима могут:
ограничивать оппозицию.
Но первый делает это во имя:
династической стабильности.
Второй:
расово-национального возрождения.
Функция государственного контроля похожа.
Но ее место в общей системе различается.
Следовательно, морфология должна исследовать не отдельную функцию, а конфигурацию функций и их смысловые связи.
51.18. Генеалогическая теория также имеет ограничения
Генеалогия способна совершить противоположную ошибку.
Если прямой исторической связи нет, она может заключить:
явления принципиально разные.
Но социальные системы способны независимо находить сходные решения.
Именно поэтому отсутствие документа:
«мы заимствовали это у фашистов»
не является доказательством отсутствия морфологического фашизма.
Для предтеоретического случая такой документ вообще невозможен по определению.
51.19. Конвергентная фашизация
Теперь мы можем дать более точное определение ранее введенного понятия:
Конвергентная фашизация — независимое формирование в различных исторических или культурных средах структурно сходного комплекса фашистских отношений без необходимой прямой генеалогической передачи от одного случая к другому.
Это сильная гипотеза.
Она предполагает, что при определенных условиях политические системы способны независимо открыть сходную технологию:
сакрализация коллектива;
производство врага;
устранение плюрализма;
моральное исключение;
мобилизация насилия.
Но каждый предполагаемый случай должен доказываться отдельно.
51.20. Конвергенция не означает неизбежность
Нельзя сделать отсюда вывод:
любое кризисное общество неизбежно изобретет фашизм.
Нет.
У общества есть множество возможных ответов:
демократическая консолидация;
социальная реформа;
военная диктатура;
религиозная мобилизация;
социалистическая революция;
распад;
компромисс.
Фашистская сборка — лишь одна из исторических возможностей.
Конвергенция означает не необходимость, а:
возможность независимого возникновения сходной структуры.
51.21. Морфологический гомолог и исторический предок
Это позволяет ввести полезное терминологическое различие.
Исторический предок:
явление, от которого позднейшая система действительно что-либо наследует.
Морфологический гомолог:
система, структурно сходная с другой, независимо от доказанного происхождения.
Один объект может быть одновременно обоими.
Но не обязан.
Это особенно важно для колониальных случаев.
Колониальная практика может оказаться:
историческим источником некоторых фашистских методов;
морфологическим аналогом некоторых структур;
или обоими сразу.
Каждое утверждение требует отдельного доказательства.
51.22. Три уровня исторической связи
Для генеалогической части Паспорта полезно различать:
Уровень I. Параллель
Мы просто обнаруживаем сходство.
Никакой передачи не доказано.
Уровень II. Возможное влияние
Существуют контакты или доступность идей, но механизм заимствования не доказан.
Уровень III. Доказанная рецепция
Имеются:
ссылки;
цитаты;
архивные документы;
прямые свидетельства;
институциональное копирование.
Только третий уровень позволяет уверенно говорить о генеалогической передаче.
51.23. Сходство практики также не доказывает происхождение
Это правило особенно важно применительно к:
лагерям;
депортациям;
расовой классификации;
коллективному наказанию.
Если практика А существовала раньше практики Б, еще не следует:
Б произошла от А.
Возможны:
независимое изобретение;
общий более ранний источник;
совпадение функциональных требований.
Поэтому формула:
«А предшествует Б»
не равна:
«А является причиной Б».
Историческая последовательность — необходимое, но недостаточное условие генеалогического вывода.
51.24. «Колониальный бумеранг» как гипотеза, а не аксиома
Именно здесь впоследствии следует рассматривать известную гипотезу о переносе колониальных практик обратно в европейскую метрополию.
Она потенциально чрезвычайно важна.
Но методологически должна быть расчленена на несколько вопросов:
Существовали ли структурно сходные практики?
Знали ли позднейшие акторы об этих практиках?
Была ли интеллектуальная или административная передача?
Изменилось ли значение практики при переносе?
Стала ли она частью другой — уже фашистской — системы?
Только совокупность ответов позволит говорить не просто о сходстве, а о генеалогической трансмиссии.
51.25. Сильная теория должна выдерживать несовпадение двух осей
Именно поэтому наш будущий Метапаспорт должен быть способен зафиксировать, например:
генеалогическая связь — высокая; морфологическая квалификация — низкая.
Или:
генеалогическая связь — не доказана; морфологическая квалификация — высокая.
Если модель не допускает этих комбинаций, значит, она смешала вопросы.
51.26. Двойное доказательство особенно желательно, но не всегда возможно
Самый сильный случай фашистской классификации имеет:
морфологическое соответствие
плюс
генеалогическую связь.
Но для предтеоретического фашизма вторая часть по отношению к позднейшему фашизму принципиально не может быть обязательной.
Иначе категория станет логически невозможной.
Следовательно, здесь морфологическое доказательство должно быть достаточно сильным само по себе.
Именно поэтому возникает наша последняя задача Части IV:
установить повышенный стандарт доказательства предтеоретического фашизма.
Глава 52. Критерии доказательства предтеоретического фашизма
Категория предтеоретического фашизма является самой сильной и одновременно самой рискованной частью нашей ретроспективной методологии.
Она утверждает больше, чем:
«здесь присутствовали некоторые идеи, позднее встречавшиеся у фашистов».
Больше, чем:
«это был протофашизм».
И значительно больше, чем:
«режим был жестоким, расистским или имперским».
Предтеоретическая квалификация означает:
политико-социальная система существовала до исторически саморефлексивного фашизма, но уже воспроизводила его генотип с достаточной полнотой для пересечения фашистского морфологического порога.
Такое утверждение должно иметь повышенное бремя доказательства.
52.1. Презумпция исторической специфичности
Начнем с правила, которое должно работать против нашей собственной гипотезы.
По умолчанию более ранний исторический объект не следует считать фашистским.
Именно исследователь, предлагающий предтеоретическую квалификацию, обязан доказать ее.
Не противник должен доказать:
«это не фашизм».
Мы должны доказать:
«существуют достаточные основания вывести данный случай за пределы более обычных категорий его эпохи и признать наличие интегрального фашистского генотипа».
Это можно назвать:
презумпцией исторической специфичности.
Она является главным предохранителем ретроспективы.
52.2. Почему бремя доказательства должно быть выше обычного
Причин несколько.
Во-первых, объект не мог сам использовать позднейший термин.
Во-вторых, прямое организационное наследование отсутствует.
В-третьих, многие компоненты фашизма существовали раньше отдельно.
В-четвертых, термин обладает сильнейшей морально-политической нагрузкой.
Следовательно:
чем меньше генеалогических данных, тем плотнее должно быть морфологическое доказательство.
Это уже сформулированный нами принцип возрастающего ретроспективного бремени доказательства.
Теперь необходимо его операционализировать.
52.3. Предтеоретический фашизм требует не сходства, а сборки
Это ключевой стандарт.
Нельзя доказать предтеоретический фашизм накоплением фраз:
«здесь тоже был расизм»;
«а здесь культ силы»;
«здесь депортация»;
«здесь империя».
Нужно показать, что элементы образовывали единую систему.
То есть установить причинные связи:
потому что коллектив считался высшим, личность подчинялась;
потому что чужой объявлялся угрозой коллективу, его права уменьшались;
потому что конфликт объявлялся экзистенциальным, насилие становилось нормативным;
потому что существовала преобразовательная миссия, эти действия соединялись в политическую программу.
Именно связность является главным доказательством.
52.4. Первый критерий: историческая инфраструктурная достаточность
Перед анализом генотипа необходимо задать предварительный вопрос:
способна ли система данной эпохи вообще воспроизводить необходимый тип политики?
Например:
существует ли достаточно развитый коллективный политический субъект?
способно ли государство массово классифицировать население?
существуют ли механизмы распространения коллективного мифа?
есть ли возможность организационной мобилизации?
Это не значит, что система должна иметь радио, современную массовую партию или индустриальную бюрократию.
Но должен существовать функциональный эквивалент достаточной мощности.
Если историческая инфраструктура принципиально не позволяет сформировать соответствующую систему, ретроспективная квалификация ослабевает.
52.5. Второй критерий: сакрализованное коллективное сверхцелое
Должен существовать субъект, которому приписываются:
историческая судьба;
высшая политическая ценность;
право требовать подчинения индивидуальных интересов.
Для предтеоретической квалификации недостаточно простой лояльности монарху или государству.
Необходимо показать, что коллектив:
нация;
этнос;
раса;
имперская общность;
функциональный аналог
становится высшим объектом политической морали.
52.6. Третий критерий: системная деавтономизация личности
Нужно доказать, что человек оценивается преимущественно через отношение к сверхцелому.
То есть индивидуальное:
право;
биография;
выбор;
ответственность
способно уступать:
происхождению;
категории;
коллективной обязанности.
Именно здесь фашистская морфология выходит за пределы простого патриотизма.
52.7. Четвертый критерий: иерархия человеческих групп
Должна существовать не просто культурная разница.
Необходимо показать:
вертикальное распределение человеческой или политической ценности.
Причем это распределение должно иметь реальные последствия:
для гражданства;
прав;
земли;
политического участия;
доступа к институтам;
безопасности.
Чисто риторический шовинизм существенно слабее институционализированной иерархии.
52.8. Пятый критерий: производство экзистенциального врага
Некоторая группа должна перестать быть просто:
иной;
конкурирующей;
подчиненной.
Она начинает пониматься как:
угроза;
разложение;
опасность будущему;
препятствие коллективному возрождению или целостности.
Особенно сильным доказательством является переход:
от оценки действий членов группы к проблематизации существования самой группы.
Именно здесь появляется морфологический враг.
52.9. Шестой критерий: коллективизация ответственности
Это самостоятельный и очень сильный тест.
Необходимо установить:
несут ли люди политические последствия за принадлежность к категории независимо от доказанного личного действия?
Если да, мы видим переход:
индивидуальная вина ; категориальная вина.
Для предтеоретического фашизма этот механизм должен иметь значительное системное присутствие.
52.10. Седьмой критерий: антиплюрализм коллективной воли
Нужно доказать не просто авторитарную власть.
Необходима идея:
существует одна истинная политическая воля сверхцелого.
Другие взгляды поэтому воспринимаются не как альтернативные решения общей проблемы, а как:
вред;
предательство;
раскол;
служение врагу.
Это отличает фашистский антиплюрализм от простого династического авторитаризма.
52.11. Восьмой критерий: моральное исключение
Следует установить, что в отношении определенной категории:
обычная защита;
сострадание;
индивидуализация;
пропорциональность
системно ослабляются.
Особенно сильны свидетельства формулы:
«с ними нельзя обращаться так же, как с нормальными членами общества».
Это может быть закреплено:
риторически;
обычаем;
правом;
административной практикой.
Чем больше каналов совпадает, тем сильнее доказательство.
52.12. Девятый критерий: нормативное насилие
Насилие должно иметь не просто инструментальный статус.
Необходимо показать, что оно рассматривается как допустимое или положительное средство:
очищения;
спасения;
возрождения;
восстановления порядка сверхцелого;
экспансии.
В исследованиях классического фашизма именно соединение националистического проекта с радикальным парамилитарным насилием рассматривается как один из принципиально значимых элементов, а не просто как случайное сопровождение диктатуры.
Но для предтеоретического случая необходим именно функциональный аналог, а не буквальная копия сквадризма.
52.13. Десятый критерий: преобразовательная телеология
Система должна хотеть не просто:
сохранять власть;
собирать налоги;
подавлять мятеж.
Она должна содержать проект преобразования коллективного субъекта.
Например:
очищения;
гомогенизации;
возрождения;
собирания;
цивилизационного восстановления;
расширения.
Именно телеология соединяет отдельные репрессии в историческую программу.
Фашистская литература XX века особенно часто связывает этот компонент с мифом национального возрождения; подход Гриффина сделал палингенетический ультранационализм центральным идеальным типом фашистской идеологии, хотя другие исследователи предлагают более широкие конфигурационные модели.
Наша модель сохраняет возрождение как крайне сильный признак, но позволяет проверять функционально родственные формы преобразовательной телеологии.
52.14. Одиннадцатый критерий: структурная интеграция
Это, вероятно, важнейший критерий после основных компонентов.
Нужно доказать, что предыдущие элементы не просто сосуществуют.
Они должны объяснять друг друга.
Например:
коллективное сверхцелое порождает иерархию;
иерархия помогает определить врага;
враг оправдывает исключение;
исключение оправдывает насилие;
насилие служит проекту преобразования сверхцелого;
проект усиливает потребность в единой политической воле.
Если такой связи нет, перед нами может быть только набор:
расизма;
авторитаризма;
империализма.
Именно интеграция создает генотип.
52.15. Двенадцатый критерий: институциональная реализация
Поскольку мы говорим не просто о предтеоретической идее, а о предтеоретическом фашизме как серьезной исторической квалификации, желательно показать институциональную экспрессию.
Это могут быть:
законодательство;
администрация;
армия;
полиция;
массовые организации;
образовательная система;
колониальная бюрократия;
религиозно-политические институты.
Чем больше идеология подтверждается практикой, тем выше уверенность.
И наоборот:
радикальная фраза одного автора еще не создает политический тип.
52.16. Три уровня доказательства каждого компонента
Для каждого генотипического блока необходимо различать три уровня.
Дискурсивный
Что система говорит?
Институциональный
Что система закрепляет правилами и организациями?
Практический
Что система делает?
Наиболее сильное доказательство возникает, когда все три совпадают:
доктрина ; институт ; практика.
Например:
группа объявляется опасной;
закон ограничивает ее права;
государство систематически осуществляет это ограничение.
Тогда связь практически несомненна.
52.17. Расхождение дискурса и практики также является данными
Но совпадение не всегда будет идеальным.
Возможна система, которая говорит:
«все равны»,
но практически строит жесткую этническую иерархию.
Или наоборот:
идеолог произносит крайне радикальную речь, но государственная практика остается значительно умереннее.
Паспорт должен фиксировать это расхождение.
Нельзя выбирать только тот уровень, который удобнее для квалификации.
52.18. Иерархия источников
Ретроспективное доказательство должно опираться на источники различного типа.
Наиболее важны:
нормативные и официальные документы — законы, приказы, программы;
тексты лидеров и ключевых идеологов;
административная документация;
данные о реальной практике;
материалы современников;
современная профессиональная историография.
Полемический текст противника может быть полезным источником.
Но он не должен сам определять классификацию.
Надпись:
«они фашисты»
ничего не доказывает без реконструкции структуры.
52.19. Независимость доказательственных каналов
Еще сильнее случай становится, когда один и тот же структурный вывод подтверждается независимыми данными.
Например:
официальная программа утверждает иерархию.
Закон материализует ее.
Административная практика подтверждает.
Частная переписка лидеров показывает сознательность намерения.
Историография документирует последствия.
Так возникает триангуляция доказательств.
Чем спорнее квалификация, тем важнее такой принцип.
52.20. Нельзя строить дело только на риторике
Политические лидеры часто говорят радикальнее, чем действуют.
Или используют метафоры.
Поэтому одна фраза:
«очистим страну»
не позволяет автоматически утверждать программу этнического очищения.
Необходимо установить:
что означало слово в контексте;
какой объект подразумевался;
какие действия последовали;
как оно повторялось;
стало ли частью институциональной линии.
Это особенно важно для более ранних эпох, где семантика слов может существенно отличаться от современной.
52.21. Но нельзя строить дело только на практике
Обратная ошибка также возможна.
Уничтожение деревни в военной операции может быть:
военным преступлением;
актом террора;
коллективным наказанием.
Но для фашистской квалификации необходимо установить его место внутри общей системы.
Без идеологического и институционального контекста физический акт недостаточно специфичен.
Следовательно:
факт насилия доказывает насилие; фашистскую функцию необходимо доказывать дополнительно.
52.22. Обязательный тест альтернативной классификации
После сбора доказательств исследователь обязан построить альтернативный диагноз.
Например:
A. Предтеоретический фашизм.
B. Расово-имперский авторитаризм.
C. Этнический гомогенизационный национализм.
Затем необходимо спросить:
какая модель объясняет больше данных с меньшим количеством специальных допущений?
Это чрезвычайно важный этап.
Предтеоретическая фашистская квалификация должна побеждать конкурирующие объяснения, а не просто существовать рядом с ними.
52.23. Сильнейший контраргумент должен быть сформулирован нами самими
Нельзя поручать оппоненту исправлять нашу теорию.
Паспорт обязан содержать:
максимально сильный аргумент против собственного вывода.
Например:
«Хотя система обладала развитой расовой иерархией и коллективным насилием, она не стремилась уничтожить политический плюрализм внутри господствующей группы и не обладала проектом национального палингенетического преобразования».
После этого необходимо честно решить:
разрушает ли это квалификацию?
Если да — вывод должен быть понижен.
52.24. Отрицательное доказательство имеет равный статус
Если важный компонент отсутствует, нельзя просто написать:
«но остальные признаки настолько плохи, что все равно фашизм».
Иначе морфологический порог превращается в моральную арифметику.
Особенно значимым может быть отсутствие:
коллективного сверхцелого;
антиплюрализма;
экзистенциального врага;
преобразовательной телеологии.
Это не мелкие пробелы.
Они могут изменить сам тип системы.
52.25. Обязательное ядро не компенсируется факультативными признаками
Это необходимо сделать формальным правилом.
Десять факультативных совпадений не могут компенсировать отсутствие одного центрального функционального блока, если без него разрушается генотипическая связность.
Например:
униформа;
марши;
культ лидера;
милитаризм;
имперская эстетика;
многодетная семья;
цензура
не превращают систему в фашистскую, если отсутствует специфическая связка:
сверхцелое ; иерархизированный чужой ; враг ; исключение ; антиплюрализм ; преобразовательное насилие.
Именно поэтому арифметический чек-лист непригоден.
52.26. Но обязательный признак может иметь функциональный эквивалент
Обратное также важно.
Не нужно искать буквальное слово:
«раса».
Можно искать функцию:
непроницаемая категория происхождения.
Не обязательно слово:
«вождь».
Нужно исследовать:
монополию на интерпретацию коллективной воли.
Не обязательно политическую партию современного типа.
Нужен:
функциональный механизм мобилизации и организации.
Именно так ретроспектива избегает формального анахронизма.
52.27. Тест на контрфактическую устойчивость
Можно ввести еще один полезный метод.
Предположим, мы мысленно удаляем из исследуемой системы один наиболее впечатляющий элемент.
Например:
массовое убийство.
Остается ли фашистский генотип?
Если после удаления главного преступления вся «фашистская» квалификация рассыпается, возможно, мы первоначально просто использовали фашизм как синоним насилия.
Или удаляем:
расизм.
Если остальная система перестает быть специфически фашистской, возможно, перед нами прежде всего расовый режим другого типа.
Это можно назвать:
тестом морфологической устойчивости квалификации.
Он не доказывает диагноз, но прекрасно выявляет слабые конструкции.
52.28. Тест на замену национальной принадлежности
Еще один контрольный эксперимент.
Заменим мысленно название группы.
Не:
русские;
немцы;
турки;
британцы;
а:
группа А.
Не:
армяне;
евреи;
африканцы;
славяне,
а:
группа Б.
Сохраняется ли наша оценка?
Если классификация резко меняется в зависимости от эмоционального отношения к конкретным народам, теория заражена политической предвзятостью.
Это можно назвать:
тестом этнонимной слепоты.
Для симметричной морфологии он чрезвычайно полезен.
52.29. Тест на политическую инверсию
То же самое применимо к лагерям:
союзник / противник;
победитель / побежденный;
левый / правый.
Если один и тот же структурный механизм мы называем фашистским только у политического противника, критерий несостоятелен.
Следовательно:
квалификация должна переживать замену политических знаков.
Это можно назвать:
тестом политической инверсии.
52.30. Историческая дистанция повышает стандарт доказательства
Теперь мы можем сделать принцип более конкретным.
Для периода после 1919 года
могут использоваться и генеалогия, и морфология.
Для нескольких десятилетий непосредственно перед классическим фашизмом
генеалогические связи возможны, но морфология получает больший вес.
Для XIX века
положительная квалификация должна опираться преимущественно на очень плотную структурную сборку и развитую модерную институциональную инфраструктуру.
Для значительно более ранних эпох
бремя доказательства становится настолько высоким, что во многих случаях более точными, вероятно, окажутся иные категории.
Это сознательно консервативная ретроспектива.
52.31. Принцип минимально достаточной квалификации
Еще одно методологическое правило:
следует использовать наименее сильную категорию, которая полно объясняет данные.
Если достаточно:
«фашистогенный комплекс»,
не нужно писать:
«предтеоретический фашизм».
Если достаточно:
«протофашистская структура»,
не нужно поднимать квалификацию.
Если категория:
«расово-имперский режим»
объясняет случай лучше, следует предпочесть ее.
Это принцип:
минимально достаточной квалификации.
Он должен работать против инфляции термина.
52.32. Стандарт «порог плюс связность плюс практика»
Предварительно можно сформулировать минимальный стандарт положительного вывода:
предтеоретическая фашистская квалификация требует одновременно:
1. пересечения обязательного морфологического порога;
2. доказанной функциональной связности его основных элементов;
3. достаточной институциональной или практической реализации;
4. отсутствия более сильной альтернативной классификации;
5. успешного ответа на главный контраргумент;
6. соблюдения повышенного бремени доказательства, соответствующего исторической дистанции.
Если хотя бы один из этих блоков серьезно не выполнен, следует использовать более слабую категорию.
52.33. Итоговая шкала решений
Теперь Ретроспективный Паспорт может завершаться одной из пяти квалификаций.
E. Фашистская гипотеза не подтверждена
Обнаруженные сходства неспецифичны либо слишком фрагментарны.
D. Фашистогенный комплекс
Присутствует ряд элементов, способных быть включенными в фашистскую систему, но генотипическая сборка отсутствует.
C. Протофашистская структура
Значительная часть ядра сформирована, однако сохраняется критический морфологический разрыв.
B. Вероятный предтеоретический фашизм
Порог, по-видимому, пересечен, но существенные вопросы или конкурирующие интерпретации остаются.
A. Предтеоретический фашизм с высокой степенью уверенности
Обязательное ядро доказано множеством независимых источников, структурно интегрировано, институционально реализовано, основные контраргументы проверены, а альтернативные классификации объясняют материал хуже.
Это не математический балл.
Это эпистемический статус заключения.
52.34. Почему категория A должна быть редкой
Если половина империй XIX века после нашей процедуры получает категорию A, необходимо прежде всего подозревать не историю, а собственный инструмент.
Предтеоретический фашизм должен быть редким сильным диагнозом.
Большинство жестоких исторических систем, вероятно, будет распределено по другим категориям:
авторитаризм;
империализм;
расовая иерархия;
геноцидный национализм;
колониальное господство;
фашистогенный комплекс;
протофашизм.
Это не недостаток теории.
Наоборот.
Чем точнее различия, тем информативнее понятие.
52.35. Предтеоретический фашизм должен объяснять больше, чем предыдущие категории
Положительная квалификация имеет смысл только тогда, когда она дает дополнительную объяснительную силу.
То есть позволяет увидеть связь, которая теряется при использовании более простых понятий.
Например:
почему расовая иерархия соединяется с мобилизационным национализмом;
почему внутренний враг одновременно становится демографической проблемой;
почему политический антиплюрализм соединяется с очистительным насилием;
почему территориальная экспансия логически вытекает из иерархии народов.
Если слово «фашизм» просто повторяет уже известное:
«это был очень плохой расизм»,
оно ничего не добавляет.
Тогда оно не нужно.
52.36. Объяснительный выигрыш как последний критерий
Следовательно, после всех проверок необходимо задать финальный вопрос:
что именно мы поняли лучше, назвав эту систему предтеоретически фашистской?
Если ответ отсутствует, квалификация лишняя.
Если же она показывает единую причинную архитектуру ранее разрозненных явлений, тогда категория имеет эвристическую ценность.
Это можно назвать:
критерием объяснительного выигрыша.
52.37. Финальный протокол доказательства
Теперь вся процедура может быть сжата в последовательность:
историческая реконструкция
;
историко-инфраструктурная проверка
;
сверхцелое
;
деавтономизация личности
;
иерархизация групп
;
экзистенциальный враг
;
коллективизация ответственности
;
антиплюрализм
;
моральное исключение
;
нормативное насилие
;
преобразовательная телеология
;
проверка связности
;
идеология / институт / практика
;
сильнейшая альтернативная классификация
;
сильнейший контраргумент
;
тест этнонимной слепоты
;
тест политической инверсии
;
тест морфологической устойчивости
;
оценка исторической дистанции
;
объяснительный выигрыш
;
только затем квалификация.
Это уже не метафора.
Это почти исследовательский алгоритм.
52.38. Главный итог Части IV
Мы начинали с опасной идеи:
возможно, фашизм старше собственного имени.
Теперь эта идея стала значительно более ограниченной — и именно поэтому значительно более сильной.
Мы установили:
слово и структура не обязаны возникать одновременно;
но
поздняя категория не имеет права переписывать сознание прошлого;
массовое насилие не равно фашизму;
генеалогический предшественник не равен морфологическому экземпляру;
структурное сходство не доказывает историческое заимствование;
предтеоретический фашизм требует интегрального генотипа, а не коллекции неприятных признаков;
чем дальше объект от классической эпохи, тем выше доказательное бремя;
альтернативное объяснение и контраргумент являются обязательной частью доказательства;
положительная квалификация должна быть редкой и давать реальный объяснительный выигрыш.
Это позволяет сформулировать основной принцип всей фашистской ретроспективы:
Мы не ищем в прошлом максимальное количество фашизма. Мы ищем минимальное количество случаев, для которых более слабое определение уже недостаточно.
Именно такая формула защищает нашу теорию одновременно от двух противоположных ошибок.
От исторического номинализма:
«до 1919 года фашизма по определению не могло быть, что бы ни происходило».
И от ретроспективной инфляции:
«всякое старое насилие, расизм и имперское господство были фашизмом».
Между ними появляется строгая исследовательская позиция:
фашистский генотип может быть исторически старше своего имени — но право утверждать это возникает только после полного доказательства его структуры.
Теперь теоретическая часть ретроспективного метода в основном завершена.
Следующий шаг значительно труднее.
Нам предстоит впервые применить эту машину не к заведомо классическому случаю, а к историческому материалу, где результат заранее неизвестен.
И первым таким стресс-тестом закономерно становится колониализм.
Потому что именно там задолго до Муссолини мы обнаруживаем потенциально значимую комбинацию:
цивилизационная и расовая иерархия;
разделение правовых режимов;
коллективизацию чужого;
пространство исключения;
массовое принуждение;
колониальную экспансию;
иногда — лагеря и коллективные наказания.
Но теперь мы уже не имеем права сказать:
«значит, это фашизм».
Мы обязаны поставить значительно более серьезный вопрос:
какие именно колониальные системы оставались лишь лабораториями отдельных фашистогенных механизмов, а существовали ли среди них такие, где эти механизмы уже соединились в целостность, достаточную для квалификации предтеоретического фашизма?
Именно с этого вопроса должна начаться Часть V. Колониализм как возможная лаборатория предфашизма.
********
Часть V. Колониализм как возможная лаборатория предфашизма
Глава 53. Колониальная иерархия человека
Переход к колониализму является первым настоящим стресс-тестом построенной нами теории.
До сих пор мы двигались преимущественно от классического фашизма к его общей морфологии. Теперь направление исследования меняется. Мы берем исторические системы, которые возникли раньше Муссолини и Гитлера, не называли себя фашистскими и имели собственную политическую логику, и задаем к ним вопрос:
присутствовали ли здесь только отдельные фашистогенные элементы — или некоторые колониальные порядки уже приблизились к тому структурному порогу, который мы определили как предтеоретический фашизм?
Ответ нельзя предполагать заранее.
Колониализм значительно старше фашизма, чрезвычайно многообразен и существовал в испанской, португальской, британской, французской, голландской, бельгийской, германской, итальянской, российской и других формах. Даже внутри одной империи способы управления могли существенно различаться: поселительная колонизация, прямое управление, протекторат, косвенное управление, эксплуатационные колонии и иные институты создавали разные режимы отношений между метрополией и подчиненными обществами. Поэтому уже само слово «колониализм» обозначает не одну политическую конструкцию, а большое семейство режимов господства.
И все же у многих из них обнаруживается фундаментальное структурное отношение, чрезвычайно важное для нашей морфологии:
человек получает различный политический статус в зависимости от того, к какой коллективной категории он отнесен.
Именно с этой точки начинается наш анализ.
53.1. Не различие людей, а неравенство их политической субъектности
Любое общество состоит из различных групп.
Язык, религия, происхождение, территория и культура делают людей неодинаковыми.
Но колониальная иерархия возникает не просто тогда, когда различия замечаются. Она возникает тогда, когда различия начинают отвечать на вопрос:
кто имеет право распоряжаться кем?
Колонизатор и колонизированный могут обладать одинаковой человеческой биологией и даже формально принадлежать одному государству, но занимать принципиально различные позиции относительно:
гражданства, политического представительства, собственности, свободы передвижения, доступа к административным должностям, судебной защиты и права определять собственное коллективное будущее.
Современная литература о колониальном праве показывает именно это производство дифференцированных юрисдикций и субъектностей: колониальная власть могла сохранять универсалистский язык права, одновременно создавая особые правовые режимы для населения колоний.
Следовательно, перед нами уже знакомая нам операция:
человеческое различие ; политический статус.
Это еще не доказывает фашизм.
Но это один из фундаментальных строительных элементов любой системы категориального господства.
53.2. Гражданин и подданный
Особенно отчетливо такая структура видна там, где одна политическая система различает полноценного гражданина и колониального подданного.
Французский Алжир представляет чрезвычайно важный пример. При Третьей республике европейские поселенцы обладали полноценным гражданским статусом; алжирские евреи получили коллективное французское гражданство по декрету Кремьё 1870 года, тогда как большинство мусульманского алжирского населения оставалось исключенным из полноты гражданских и политических прав. Современная историография рассматривает именно дифференциацию гражданского статуса как центральный механизм колониального порядка во Французском Алжире.
Здесь возникает принципиально важная политическая ситуация.
Государство может утверждать универсальные ценности:
свободу, равенство, гражданство,
и одновременно организовывать людей таким образом, что полнота этих принципов зависит от принадлежности к категории.
Именно поэтому колониальная система заставляет нас поставить вопрос:
может ли универсалистская политическая идеология сосуществовать с неуниверсальным человеческим статусом?
Исторический ответ — может.
И это одна из центральных проблем колониального модерна.
53.3. Правовая асимметрия
Колониальная иерархия особенно важна потому, что она часто не ограничивается частным расовым предубеждением.
Она способна становиться правовой архитектурой.
В колониальном Алжире специальные репрессивные механизмы для «туземного» населения возникали задолго до классического фашизма. Исследования французского колониального права показывают, как чрезвычайные и репрессивные юрисдикции для коренного населения могли постепенно становиться не временным исключением, а нормализованной частью колониального правопорядка.
Это чрезвычайно важный морфологический факт.
Мы обнаруживаем знакомую нам структуру:
общая норма для одних + режим исключения для других.
Но пока следует называть ее именно:
колониальной правовой асимметрией.
Фашистская квалификация потребует значительно большего.
53.4. Режимная асимметрия
Теперь можно сформулировать одно из центральных понятий нашей колониальной ретроспективы:
режимная асимметрия.
Под ней мы будем понимать ситуацию, когда одна и та же имперская политическая система организует принципиально различные типы политико-правового отношения к разным категориям людей.
В метрополии могут существовать:
парламент, выборы, свободная пресса, развитый суд, политическая конкуренция.
В колонии одновременно могут действовать:
ограниченное представительство, особые административные наказания, чрезвычайные полномочия, расовая или цивилизационная иерархия и значительно меньшая правовая защищенность подчиненного населения. Исследования французского колониального права и более широкой колониальной юриспруденции показывают именно возможность такого сосуществования различных правовых логик внутри единой имперской системы.
Отсюда возникает формула, имеющая фундаментальное значение для всего последующего анализа:
демократия в метрополии не является автоматическим доказательством либеральности империи как целого.
Но и обратное неверно:
жестокость колониального режима не делает автоматически фашистской политическую систему метрополии.
Необходим анализ обоих пространств и механизма их соединения.
53.5. Иерархия суверенностей
Колониализм способен иерархизировать не только людей, но и целые политические сообщества.
Одни народы признаются способными самостоятельно создавать:
право, государство, международные отношения.
Другие рассматриваются как:
незрелые, зависимые, неспособные к полноценному суверенитету.
Современная литература по имперскому и международному праву показывает, насколько фундаментальным для колониальной модерности было различие между европейскими и неевропейскими политическими обществами и как характеристика последних как «отсталых» или «примитивных» использовалась для легитимации вмешательства и управления.
Это уже не просто:
человек А выше человека Б.
Это:
политическое общество А обладает большей субъектностью, чем политическое общество Б.
Так человеческая иерархия преобразуется в иерархию суверенитетов.
53.6. Колонизатор как субъект, колонизированный как объект управления
В равноправной политической системе человек может быть объектом отдельных государственных решений, но одновременно остается источником политической легитимности.
Колониальная система способна устроить отношения иначе.
Колонизированный становится объектом:
управления;
просвещения;
модернизации;
дисциплинирования;
переселения;
классификации.
Его спрашивают не столько:
«какого государства ты хочешь?»,
сколько:
«как тобой эффективнее управлять?»
Таким образом, колониальный порядок способен производить фундаментальную асимметрию политической субъектности:
один определяет будущее другого.
Именно эта операция имеет огромное значение для нашей будущей сравнительной морфологии.
53.7. Колониальная категория может производить саму группу
Но колониальное государство не всегда только обнаруживает уже существовавшие идентичности.
Оно может их:
фиксировать;
упрощать;
укрупнять;
административно укреплять.
Исследования колониализма и этничности показывают, что британское косвенное управление в ряде африканских территорий строилось вокруг представления об этнической группе как базовой административной единице; колониальные классификации, образовательная политика и миграционные институты могли укреплять одни идентичности и ослаблять другие.
Получается важнейший процесс:
государство классифицирует людей ; классификация становится административно значимой ; люди получают стимулы действовать через нее ; категория социально укрепляется.
Это исключительно важный механизм.
И позднее мы встретим его во множестве фашистских и этнонационалистических систем.
Но возник он не вместе с фашизмом.
53.8. От идентичности к административной сущности
Человек может иметь множество пересекающихся идентичностей.
Но административное государство предпочитает четкие категории.
Ему необходимо знать:
кто к какой группе относится;
какими правилами регулируется;
кто является местным представителем;
кто отвечает за коллектив.
Поэтому сложная идентичность превращается в управляемую единицу.
Именно здесь возникает один из возможных исторических предшественников коллективизации личности:
человек становится прежде всего членом административно значимой группы.
Снова необходимо подчеркнуть:
административная классификация существует и в нефашистских обществах.
Принципиальный вопрос состоит в том, какие политические последствия привязываются к категории.
53.9. Иерархия доступа
Колониальный статус может определять не только формальные права, но и жизненные траектории.
Кто имеет доступ:
к образованию;
административной карьере;
военной службе определенного уровня;
земле;
торговле;
судам;
политическому представительству?
Если ответы систематически коррелируют с колониальной категорией, возникает уже не отдельный предрассудок, а структурная стратификация.
Современные исследования колониальной этничности показывают, что различия в образовательных возможностях, миграции и доступе к администрации могли создавать или усиливать различия между группами и оставлять долгосрочные политические последствия.
Таким образом, категориальная иерархия получает материальную основу.
Она становится воспроизводимой.
53.10. Колониальная иерархия не обязательно бинарна
Важно понимать, что структура редко состоит только из:
белый колонизатор / черный колонизированный.
Реальные империи создавали значительно более сложные лестницы.
Могли существовать:
европейские поселенцы;
метисы;
местные элиты;
привилегированные религиозные группы;
посредники администрации;
различные категории коренного населения.
Французский Алжир, например, демонстрирует именно сложную правовую конфигурацию, где европейские поселенцы, алжирские евреи и мусульманские алжирцы в определенные периоды имели существенно различные правовые и политические статусы.
Следовательно, колониальная расовая политика не должна изображаться как всегда идеально бинарная.
Она представляет собой иерархическую таксономию.
53.11. Пространственная материализация иерархии
Политическая иерархия часто превращается в пространственную.
Люди живут:
в различных кварталах;
на различных территориях;
в резервациях;
в поселениях различного статуса;
в пространствах с различной юрисдикцией.
Тогда политическая карта начинает буквально воспроизводить антропологическую.
Это особенно заметно в поселительном колониализме, где вопрос суверенитета соединяется с вопросом земли и вытеснения или подчинения существующих политических сообществ. Современная литература описывает settler colonialism именно как порядок, производящий иерархические отношения суверенности и отрицающий или подчиняющий самостоятельную политическую волю коренных обществ.
Таким образом:
кто выше политически, тот получает больше пространства для собственного суверенитета.
53.12. Колониальная иерархия как моральная иерархия
Но для устойчивости одного административного преимущества недостаточно.
Нужно объяснение.
Почему один человек должен управлять другим?
Простейший ответ:
потому что он сильнее.
Но политическое господство значительно устойчивее, если отвечает:
потому что он лучше подготовлен к управлению.
Отсюда колониальная иерархия приобретает моральное измерение.
Колонизатор становится:
зрелым;
разумным;
цивилизованным;
дисциплинированным.
Колонизированный:
незрелым;
импульсивным;
отсталым;
нуждающимся в руководстве.
Именно здесь политическая иерархия получает один из своих наиболее мощных оправдательных языков:
«цивилизованный» и «дикарь».
53.13. Промежуточный морфологический вывод
На этом этапе мы еще не можем говорить о предтеоретическом фашизме.
Но можем уже зафиксировать важнейший фашистогенный комплекс.
В ряде колониальных систем задолго до появления классического фашизма существовали и институционализировались:
групповая категоризация человека;
неравная политическая субъектность;
дифференцированный правовой статус;
иерархия суверенитетов;
нормализованный режим исключения для подчиненных категорий.
Это серьезное структурное сходство.
Однако для фашистского порога пока недостает доказательства целого ряда функций:
сакрализованного массового сверхцелого;
специфического антиплюрализма;
палингенетического или функционально аналогичного проекта;
политической мобилизации;
нормативного очистительного насилия.
Поэтому правильный вывод главы звучит не:
«колониальная иерархия была фашизмом»,
а:
колониальные режимы задолго до классического фашизма продемонстрировали возможность систематической политической организации людей по категориям неравного человеческого и гражданского статуса.
Следующий вопрос: как эту иерархию удалось представить морально оправданной?
Глава 54. «Цивилизованный» и «дикарь»
Колониальное господство имеет фундаментальную проблему легитимации.
Если две группы людей обладают одинаковым человеческим достоинством и одинаковым правом самостоятельно определять собственное будущее, почему одна должна управлять другой?
Существуют разные ответы:
право завоевателя;
экономический интерес;
религиозная миссия;
военная необходимость.
Но одна из наиболее мощных интеллектуальных конструкций модерного колониализма предложила другое объяснение:
одни общества находятся на более высокой ступени человеческого развития, чем другие.
Так географическое различие превращается в временную и цивилизационную иерархию.
Колонизатор живет не просто в другом месте.
Он якобы живет в будущем колонизированного.
54.1. Пространство превращается во время
Это чрезвычайно сильная интеллектуальная операция.
Европеец и неевропеец физически живут одновременно.
Но цивилизационная теория помещает их в разные исторические эпохи.
Один:
современный.
Другой:
отсталый.
Один:
зрелый.
Другой:
еще не достиг зрелости.
Исследования имперской мысли показывают, насколько тесно в XIX веке идеи цивилизации, человеческого развития, расы и глобальной иерархии соединялись с европейскими проектами империи.
Именно поэтому колонизация может быть представлена не как:
господство одного современного общества над другим современным обществом,
а как:
управление более развитого исторического субъекта менее развитым.
54.2. «Дикарь» как политическая категория
Слово «дикарь» в колониальном языке важно не только как оскорбление.
Оно способно выполнять политическую функцию.
Если общество считается «диким», из этого можно вывести:
оно не обладает полноценной государственностью;
не способно самостоятельно поддерживать порядок;
не обладает зрелой правовой культурой;
не может полностью распоряжаться собственной территорией.
Современная литература по истории международного права показывает, как конструкции «дикости» и «нецивилизованности» участвовали в оправдании европейского вмешательства, присвоения и колониального контроля над коренными обществами.
Таким образом, словесная классификация превращается в политико-юридическое следствие.
54.3. Цивилизационная граница является властной границей
Это позволяет сделать более общий вывод.
Категории:
цивилизованный / нецивилизованный
не являются только культурными описаниями.
В колониальном контексте они способны отвечать на вопрос:
кто имеет право определять норму?
Цивилизованный устанавливает критерий.
Нецивилизованный измеряется этим критерием.
Так возникает асимметрия даже на уровне знания.
Один является:
исследователем.
Другой:
исследуемым.
Один классифицирует.
Другой классифицируется.
54.4. «Цивилизаторская миссия»
Французская mission civilisatrice стала одним из наиболее известных вариантов такого оправдания империи. Современная история французского колониализма характеризует «цивилизаторскую миссию» как важнейшее системное объяснение имперского проекта, связывавшее колониальное управление с распространением французских представлений о цивилизации, образовании и общественном порядке.
В британской имперской культуре существовали собственные варианты подобного дискурса, соединявшие представления о прогрессе, христианской миссии, расовом превосходстве и обязанности «цивилизовать» подчиненные общества. При этом британская имперская мысль никогда не была полностью однородна: внутри нее существовали одновременно расистские, гуманитарные, либеральные и антиимперские линии.
Эта неоднородность чрезвычайно важна.
Нельзя говорить:
«Европа думала так».
Правильнее:
определенные влиятельные имперские идеологии легитимировали господство через цивилизационную иерархию, но внутри самих метрополий существовали серьезные контрпозиции.
54.5. Господство превращается в обязанность
«Цивилизаторская миссия» совершает удивительное моральное превращение.
Обычная экспансия говорит:
«мы управляем вами, потому что можем».
Цивилизаторская:
«мы обязаны управлять вами ради вашего собственного развития».
Господство превращается в альтруистическую обязанность господствующего.
Это чрезвычайно устойчивая конструкция.
Потому что сопротивление колонизированного теперь не обязательно опровергает систему.
Оно может интерпретироваться как доказательство:
он еще не понимает собственного блага.
Так иерархия получает самоподтверждающийся характер.
54.6. Колонизированный как политический ребенок
Одной из наиболее устойчивых логик цивилизационного господства является модель опеки.
Колонизированный не обязательно объявляется недочеловеком.
Он может рассматриваться как неполностью зрелый политический человек.
То есть биологически взрослый человек приобретает политический статус ребенка.
Ему обещается:
когда-нибудь вы сможете управлять собой.
Но момент зрелости определяет тот, кто уже управляет.
Так возникает ловушка:
субъект должен доказать способность к свободе внутри системы, которая не позволяет ему свободно осуществлять субъектность.
Это более мягкая форма иерархии, чем биологическая расовая неполноценность.
Но она остается иерархией.
54.7. Временное подчинение может стать бессрочным
Теоретически цивилизаторская модель открыта.
Если проблема состоит в:
образовании;
культурном развитии;
институтах,
то подчиненный человек или общество в принципе может «догнать» цивилизатора.
Это существенно отличает данную модель от жесткого биологического расизма.
Но возникает практический вопрос:
существует ли реальный критерий, после достижения которого подчинение прекращается?
Если такого критерия нет, временная опека превращается в бессрочную.
Тогда формула:
«они еще не готовы»
может повторяться поколениями.
И различие между временной цивилизационной и постоянной антропологической иерархией начинает стираться.
54.8. Открытая и закрытая иерархия
Это позволяет ввести чрезвычайно полезное различение.
Открытая иерархия
Человек считается «отсталым» по изменяемым характеристикам и теоретически способен приобрести полный равный статус.
Закрытая иерархия
Человек остается низшим независимо от:
образования;
языка;
поведения;
лояльности,
потому что решающим считается происхождение.
Между ними проходит важная морфологическая граница.
Цивилизационный колониализм способен быть:
патерналистским и ассимиляционистским,
но не обязательно расово-эссенциалистским.
Фашистская морфология становится значительно вероятнее по мере закрытия категории.
54.9. От «не знает» к «не способен»
Радикализация происходит через небольшое изменение.
Сначала:
«они пока не знают, как организовать современное общество».
Затем:
«их культура мешает им это понять».
Потом:
«они по своей природе неспособны».
Первое утверждение предполагает обучение.
Второе — культурное преобразование.
Третье — почти исключает равенство.
Так цивилизационная иерархия способна перейти в расовую.
Исследования расовой мысли в империях показывают именно историческую взаимосвязь языка человеческого развития, цивилизации и более жестких расовых классификаций XIX века.
54.10. Сопротивление как доказательство «дикости»
Здесь возникает один из наиболее важных циклов.
Колониальная система утверждает:
«мы приносим порядок».
Колонизированное население сопротивляется чужому господству.
Колониальная власть отвечает насилием.
Но сопротивление интерпретируется не как:
политический отказ от внешнего управления,
а как:
доказательство дикости, фанатизма или неспособности понимать цивилизацию.
Таким образом:
господство ; сопротивление ; интерпретация сопротивления как дикости ; усиление господства.
Это самоподдерживающаяся политическая петля.
Именно такая структура будет чрезвычайно важна для дальнейшего исследования колониального насилия.
54.11. Насилие становится педагогикой
Если колонизированный рассматривается как политически незрелый, принуждение можно переопределить как:
обучение.
Наказание:
дисциплинирует.
Репрессия:
восстанавливает порядок.
Принудительное культурное изменение:
цивилизует.
Таким образом, насилие получает педагогическую функцию.
Это структурно напоминает уже исследованное нами моральное переименование насилия.
Но пока конечная цель может формулироваться не как:
уничтожить низшего,
а как:
преобразовать его.
Именно это различие следует сохранять.
54.12. Парадокс универсализма
Колониальная цивилизаторская логика содержит особенно интересное противоречие.
Она может исходить из универсальной идеи:
все человечество способно двигаться к цивилизации.
Это существенно отличается от фашистского принципа закрытого этнорасового превосходства.
Но практически тот же универсализм может оправдывать:
право одной цивилизации насильственно определять путь другой.
Получается:
равенство как конечная цель + неравенство как современный политический режим.
Это очень важный феномен.
Он показывает, почему внешне универсалистская идеология способна поддерживать чрезвычайно иерархические практики.
54.13. Кто определяет «цивилизацию»?
Здесь находится глубочайшая проблема.
Критерий цивилизованности редко нейтрален.
Его устанавливает господствующая сторона.
Ее:
право;
религия;
язык;
семейная модель;
формы собственности;
политические институты
превращаются в меру человеческого развития вообще.
Собственная историческая специфика универсализируется.
Другие культуры оказываются не просто:
другими,
а:
менее развитыми версиями нормы, воплощенной господствующей культурой.
Так культурное различие становится вертикальным.
54.14. Колониальная эпистемология
Поэтому колониальное господство существует не только через:
армию;
полицию;
закон.
Оно существует через классификационную власть.
Кто имеет право:
назвать группу;
описать ее нравы;
установить уровень ее развития;
решить, какой институт является «примитивным»?
Именно здесь политика и знание тесно соединяются.
Исследования постколониальной теории специально обращают внимание на то, как колониальные представления производили образ управляемого «другого», а не просто нейтрально описывали уже существовавшие различия.
Для нашей морфологии это исключительно важно:
тот, кто монополизирует право описывать другого, приобретает часть власти над его политическим статусом.
54.15. «Дикарь» и фашистский «враг» — не одно и то же
Но здесь необходимо провести защитную границу.
Колониальный «дикарь» не обязательно является фашистским внутренним или внешним врагом.
Он может рассматриваться как:
низший;
незрелый;
нуждающийся в управлении,
но не как:
экзистенциальная угроза самому существованию господствующей группы.
Это принципиальное различие.
Колониальная иерархия может стремиться:
использовать, преобразовать и подчинить.
Фашистская радикализация способна перейти к:
удалить, очистить, уничтожить.
Разумеется, исторические колониальные режимы могли также производить крайне жестокие и уничтожительные практики. Но конкретная классификация должна исследовать именно политическую логику каждого случая, а не выводить ее из одного слова «колониализм».
54.16. От опеки к экзистенциальной вражде
Но переход возможен.
Если подчиненное население начинает восприниматься уже не как:
объект цивилизаторской работы,
а как:
непреодолимое препятствие колониальному проекту,
сама морфология меняется.
Формула:
«мы должны ими управлять»
может превратиться в:
«мы не можем существовать рядом с ними».
Именно здесь нам понадобится особенно внимательно анализировать поселенческий колониализм, где вопрос господства тесно соединяется с вопросом пространства и конкурирующих политических претензий на одну и ту же землю. Современные исследования settler colonialism выделяют именно отрицание или подчинение коренной политической субъектности как центральную проблему такого порядка.
54.17. Промежуточный вывод
Категории «цивилизованный» и «дикарь» демонстрируют очень важный предфашистский по своей потенциальной функции механизм:
различие превращается в вертикальную шкалу человеческой зрелости; эта шкала превращается в право управлять; право управлять получает моральное оправдание как благо самого управляемого.
Но структурное отличие от зрелого фашистского генотипа пока сохраняется.
Колониальный патернализм может говорить:
«он станет равным, если станет таким, как мы».
Фашистский расовый эксклюзивизм способен сказать:
«он никогда не станет равным, потому что он есть то, что он есть».
Именно поэтому следующая глава должна исследовать момент, когда цивилизационная граница приобретает более жесткую форму — расовый порядок.
Глава 55. Расовый порядок колониальной эпохи
Расизм нельзя считать изобретением фашизма.
Это один из наиболее важных отрицательных выводов всей нашей ретроспективы.
Представления о человеческих группах как природно неравных, попытки построить расовые классификации и их использование для оправдания рабства, колониального господства и политической иерархии существовали до классических фашистских режимов. В XIX веке взаимосвязь империи, представлений о человеческом развитии и расовых иерархиях получила особенно развитые интеллектуальные и административные формы.
Следовательно, когда национал-социализм сделал расу центральным политическим принципом, он не создавал весь расовый словарь из ничего.
Но отсюда не следует:
«расизм породил фашизм автоматически»
или
«всякий расовый режим был фашистским».
Нам необходимо исследовать более точное отношение.
55.1. Раса как политическая технология классификации
Для нашей морфологии важно не только то, что люди верили в существование рас, но и то, что подобная вера позволяла политически делать.
Расовая категория способна:
уменьшить индивидуальность;
создать наследуемую принадлежность;
закрыть выход из группы;
связать происхождение с характером;
связать характер с политическими правами.
Именно эта комбинация делает расу чрезвычайно мощным средством категоризации.
Если политическая принадлежность основана на убеждении, ее можно изменить.
Если на языке — выучить язык.
Если на культуре — в определенной степени ассимилироваться.
Но если решающей считается наследственная сущность, граница становится значительно менее проницаемой.
55.2. Расовая категория как закрытая категория
Это позволяет сформулировать ключевую функцию расизма:
он способен превращать социальное различие в наследственную политическую судьбу.
Человек может быть:
образован;
лоялен;
экономически успешен;
культурно интегрирован.
Но если политически решающим считается происхождение, его индивидуальная биография не отменяет категорию.
Именно поэтому расовая иерархия особенно близка к той форме коллективизации личности, которую мы обнаружили в нацистском фенотипе.
Но исторически она могла существовать и без нацистского движения.
55.3. Империя как пространство производства расовых знаний
Колониальная экспансия создавала огромное пространство контакта, классификации и сравнения человеческих групп. Исследования истории науки показывают тесную связь между имперскими контекстами и развитием расовых таксономий; к концу XIX века «научные» конструкции расы выходили за пределы узких академических кругов и становились частью более широкой популярной культуры.
Но важно не впасть в обратный редукционизм.
Не вся европейская наука была расистской.
Не все ученые принимали одинаковые расовые схемы.
И содержание самого понятия «раса» исторически изменялось.
Поэтому корректнее говорить:
колониальная эпоха стала одной из важнейших сред институционализации и популяризации расового мышления, а не единственным его источником.
55.4. От цивилизационной шкалы к природной
Цивилизационная модель утверждает:
одни общества развиты сильнее других.
Расовая радикализация утверждает:
степень развития отражает более глубокие природные свойства человеческих групп.
Это радикальный переход.
Если проблема состоит в институтах, институты можно реформировать.
Если проблема — в предполагаемой природе группы, политика начинает работать не только с:
образованием;
законами;
управлением,
но с:
самой демографической наличностью людей.
Именно здесь возникает мост к будущей евгенике, сегрегации и политике расовой гигиены.
55.5. Наука как производитель политической естественности
Расовая теория обладает мощнейшим политическим преимуществом.
Она превращает иерархию из:
человеческого решения
в:
якобы природный факт.
Тогда господство больше не выглядит произвольным.
Если группы «объективно» различны по способностям, политическое неравенство можно представить как отражение природы.
Исследования британской расовой мысли конца XIX века показывают, как научный авторитет использовался для представления имперской расовой иерархии как соответствующей естественному порядку.
Это важнейший момент:
социальный порядок натурализуется.
А то, что объявлено природным, значительно труднее подвергать политической критике.
55.6. Расовый порядок и право
Следующий этап — перевод идеи в юридические категории.
Именно здесь расизм становится системой.
Государство должно определить:
кто принадлежит какой группе;
кто получает гражданство;
кто может занимать определенное положение;
какое право к нему применяется.
Французский Алжир снова показывает сложную иерархию статусов, в которой колониальная принадлежность, религиозная категория и гражданство пересекались, производя существенно различный политико-правовой статус разных групп населения.
Право в таком случае не просто реагирует на общественный расизм.
Оно способно стабилизировать классификацию.
55.7. Расовый порядок может быть многоступенчатым
И снова нельзя представлять все империи как простую двухцветную схему.
Реальные системы могли различать:
метропольных европейцев;
местных европейских поселенцев;
группы смешанного происхождения;
различные категории местного населения;
мигрантские сообщества.
Исследования Британской империи показывают, например, что расовая классификация китайских мигрантов менялась в зависимости от экономического и политического контекста и не всегда идеально совпадала с простой бинарностью «белый/небелый».
Это полезно для нашей теории.
Расизм необходимо понимать не только как:
бинарную ненависть,
но и как:
политическое производство иерархической карты человеческих категорий.
55.8. Раса и труд
Колониальный расовый порядок часто связан с политической экономией.
Категория может определять:
вид работы;
доступ к собственности;
условия оплаты;
мобильность;
территорию проживания.
Современные исследования подчеркивают тесную историческую связь расиализации с колониальными отношениями земли и труда и с распределением экономических функций между группами.
Таким образом, расовая идеология получает материальное воспроизводство.
Люди не просто считаются различными.
Они занимают различные социальные позиции.
А затем различие позиций может использоваться как «доказательство» различия способностей.
Возникает еще одна самоподтверждающаяся система.
55.9. Производство доказательства собственной теории
Схема выглядит следующим образом.
Группа ограничивается в:
образовании;
собственности;
управлении.
Следствием становится более низкое социальное положение.
После этого говорится:
«посмотрите: эта группа объективно менее развита».
То есть:
политическая иерархия производит социальное различие, которое затем интерпретируется как основание самой иерархии.
Это чрезвычайно сильный механизм идеологической устойчивости.
Он превращает последствия дискриминации в аргументы за продолжение дискриминации.
55.10. Раса и территория
Особенно мощной расовая политика становится в поселительном колониализме.
Если две политические общности претендуют на одну территорию, расовая иерархия может отвечать на вопрос:
чья претензия считается более легитимной?
Коренная политическая субъектность способна обесцениваться, а суверенная воля поселенческого сообщества — представляться высшей или универсальной. Современная литература по settler colonialism рассматривает именно такую асимметрию суверенности и юридическое отрицание самостоятельной политической воли коренных народов как один из фундаментальных механизмов поселительного государства.
Именно здесь антропологическая иерархия превращается непосредственно в геополитику пространства.
55.11. Раса и размножение
Логика наследственной иерархии неизбежно затрагивает вопрос смешения.
Если категория передается через происхождение, возникает политический интерес к:
браку;
родству;
детям;
границам между группами.
Британская имперская история, например, содержит сложные и изменявшиеся дискуссии о межрасовых браках, «смешении» и управлении расовыми границами; эти политики существенно варьировались по эпохам и территориям.
Это один из исторических мостов от колониальной расовой администрации к позднейшей биополитике.
Но снова:
управление межрасовыми границами ; автоматически фашистская евгеника.
Нужно исследовать конкретный генотип.
55.12. Косвенное управление и производство этничности
Расовый порядок также может взаимодействовать с этническим.
Колониальная администрация иногда строит власть не через прямую универсальную ассимиляцию, а через признанные группы, местных вождей и обычное право.
Так государство управляет обществом через:
категоризированные коллективности.
Исследования британского indirect rule и африканских колониальных обществ показывают, как подобная политика могла закреплять или реорганизовывать этнические идентичности и превращать их в устойчивые административные и политические единицы.
Это особенно важно для последующей истории национализмов.
Колониальная категоризация способна пережить саму империю.
55.13. Раса как предфашистский ресурс
Теперь можно сформулировать осторожный промежуточный вывод.
Колониальная эпоха создала или радикально развила целый набор механизмов, которые позднее могли быть встроены в фашистские фенотипы:
наследуемая категоризация;
естественная иерархия групп;
неравная политическая субъектность;
правовая фиксация категории;
связь происхождения с территорией и трудом;
регулирование смешения;
представление политического неравенства как естественного.
Это серьезная морфологическая преемственность на уровне элементов.
Но еще не доказательство целого.
55.14. Ключевое различие: расовая иерархия и фашистский расизм
Фашистская расовая система отличается не обязательно содержанием каждой отдельной расовой идеи.
Различие может находиться в способе сборки.
Расовая иерархия включается одновременно в:
массовый национальный миф;
экзистенциальную угрозу;
внутреннего врага;
антиплюрализм;
демографическую мобилизацию;
очистительное насилие;
проект нового национального порядка.
То есть фашизм политически тотализирует расу.
Следовательно:
колониальный расизм может быть одним из важнейших исторических строительных материалов фашизма, оставаясь при этом самостоятельным феноменом там, где остальной генотип не собран.
55.15. От подчинения к удалению
Особенно важно различить две логики.
Первая:
«низшая группа должна нами управляться».
Вторая:
«низшая группа не должна находиться внутри нашего политического тела».
Первая совместима с эксплуатационной империей.
Ей нужен подчиненный.
Вторая способна перейти к:
сегрегации;
депортации;
территориальному вытеснению;
уничтожению.
Это не означает, что колониализм не способен производить удаление и уничтожение. Исторически некоторые колониальные и особенно поселенческие процессы действительно имели крайне разрушительные последствия для коренных обществ. Но с точки зрения нашей теории принципиально важно установить, какую функцию выполняет конкретное насилие внутри конкретной системы.
55.16. Колониальная лаборатория — пока лишь гипотеза
Именно поэтому формула:
колониализм как лаборатория предфашизма
должна пока сохранять вопросительный знак.
Лаборатория — не значит:
уже готовый фашизм.
Она может означать:
пространство, где раньше классической эпохи были разработаны, испытаны и нормализованы некоторые технологии категориального господства, которые впоследствии оказались совместимы с фашистским генотипом.
Это значительно более сильная и одновременно более доказуемая постановка.
Следующая глава показывает, почему такая «лаборатория» касается не только классификации и права.
Она касается самого морального восприятия человека.
Глава 56. Дегуманизация как технология господства
Дегуманизацию легко представить как язык яростной ненависти.
Враг называется:
животным;
паразитом;
заразой.
После этого становится легче причинить ему вред.
Такой механизм действительно существует.
Но колониальная история заставляет расширить понятие.
Политически эффективная дегуманизация вовсе не обязана постоянно кричать:
«они не люди».
Она способна говорить значительно спокойнее:
«они еще не способны принимать решения сами»;
«их интересы лучше понимаем мы»;
«обычные нормы здесь неприменимы»;
«с этими людьми необходимо действовать иначе».
Именно поэтому колониальная дегуманизация особенно интересна для нашей общей морфологии.
Она показывает, что снижение человеческого статуса может происходить без полного отрицания биологической человечности.
56.1. Дегуманизация как сокращение субъектности
Предлагается различить два уровня.
Прямая дегуманизация утверждает:
другой ниже человека или близок к животному.
Функциональная дегуманизация оставляет слово «человек», но сокращает набор свойств, которые политически признаются значимыми:
способность определять собственное будущее;
право на равный моральный учет;
право на политический голос;
право на индивидуальную ответственность;
право быть источником знания о самом себе.
Именно второй тип способен стать устойчивой административной технологией.
56.2. Политический объект вместо политического субъекта
Колониальная власть может проводить перепись населения, классифицировать группы, определять их «обычаи», назначать посредников и создавать особые правовые режимы.
Все это может осуществляться без ежедневной эмоциональной ненависти.
Но фундаментальная структура остается:
одна сторона определяет, кем является другая.
Исследования колониальной этничности показывают, что административные категории и институты косвенного управления действительно могли формировать, усиливать и политизировать групповые идентичности.
Таким образом, дегуманизация может принимать форму эпистемического лишения субъектности:
о тебе знают без тебя.
56.3. «Туземец» как административный тип
Колониальный язык способен свести чрезвычайно разных людей к одной управленческой категории.
За термином могут исчезать:
личные биографии;
различные политические взгляды;
социальные слои;
региональные идентичности.
Человек становится экземпляром административного класса.
Именно здесь возникает сходство с нашей категорией коллективизации личности:
индивидуум ; представитель категории ; предполагаемый носитель категориальных свойств.
Важно, однако, не объявлять само употребление исторического административного термина доказательством фашизма.
Нас интересует политическая функция категоризации.
56.4. Дегуманизация через патернализм
Особенно интересен патерналистский вариант.
Колонизированный человек может изображаться не злым, а:
наивным;
детским;
эмоциональным;
неспособным к рациональному самоуправлению.
Это внешне мягче расовой ненависти.
Но политическое следствие может быть серьезным:
если он ребенок, решение должен принимать взрослый.
Так возникает благожелательная форма политической дегуманизации.
Человека любят.
Но не считают равным субъектом.
Для морфологии это важнейшее наблюдение:
господство не всегда нуждается в ненависти.
Иногда ему достаточно покровительственного отрицания равенства.
56.5. Дегуманизация через примитивизацию
Другой механизм — сведение сложной культуры к простому образу.
Общество с собственной:
историей;
правовыми институтами;
религиозными системами;
политическими конфликтами
может быть описано одним словом:
«примитивное».
Современная история международного права показывает, как подобные представления о «примитивности» и «нецивилизованности» неевропейских обществ могли служить аргументом для европейского вмешательства и преобразования их политического устройства.
Так интеллектуальное упрощение выполняет политическую работу.
Чем проще объект, тем легче говорить от его имени.
56.6. Дегуманизация через обезличивание
Существует еще более холодный механизм.
Человек становится:
единицей труда;
налогоплательщиком;
рабочей силой;
демографическим объектом;
элементом племенной категории;
жителем административной территории.
Здесь вообще не требуется оскорбительного языка.
Достаточно, чтобы управление перестало видеть индивидуальную биографию.
Это особенно важно для нашего исследования, потому что зрелое массовое насилие нередко требует не постоянной эмоциональной ярости, а административной способности не видеть человека полностью.
56.7. Моральная дистанция
Политическое господство упрощается, если последствия действий происходят:
далеко;
за границей;
с людьми, которых население метрополии почти не знает.
Так создается моральная дистанция.
Одни и те же действия способны восприниматься иначе в зависимости от того, совершаются ли они:
в столице
или
на периферии империи.
Именно режимная асимметрия делает эту дистанцию особенно важной.
То, что внутри метрополии выглядело бы чрезвычайным, в колонии может описываться как:
«обычная мера поддержания порядка».
56.8. Нормализация исключения
Французский алжирский опыт особенно показателен именно в этом отношении. Исследование «туземных репрессивных трибуналов» XIX века показывает, как чрезвычайные репрессивные механизмы могли постепенно встраиваться в обычную колониальную правовую архитектуру, то есть исключение становилось не временной реакцией на единичный кризис, а воспроизводимой формой управления.
Вот здесь появляется чрезвычайно сильный морфологический параллелизм с нашей теорией:
исключение ; повторение ; административная рутина ; нормальность.
Это еще не фашизм.
Но это явно один из механизмов, которыми позднее способны пользоваться фашистские государства.
56.9. Двойной моральный стандарт
Колониальная дегуманизация особенно хорошо обнаруживается там, где одинаковое действие получает разную моральную оценку в зависимости от субъекта.
Если колонизатор применяет силу:
восстановление порядка.
Если подчиненный сопротивляется:
дикость.
Если империя расширяется:
цивилизаторская миссия.
Если колонизированный защищает собственную территорию:
мятеж.
Современная литература о колониальном международном праве обращает внимание именно на двойные стандарты, включая различное нормативное описание колониального насилия и так называемой «дикой войны».
Именно этот двойной стандарт является центральным элементом морального исключения.
56.10. Насилие исчезает из самоописания
Здесь происходит чрезвычайно важная семантическая операция.
Колониальная система не обязана говорить:
«мы совершаем насилие».
Она может говорить:
«умиротворяем»;
«восстанавливаем порядок»;
«дисциплинируем»;
«цивилизуем».
Сам физический акт не исчезает.
Меняется его моральная классификация.
Именно это мы ранее называли переопределением насилия.
Особенно важен факт, что такое переименование может быть искренним.
Исполнитель не обязательно считает себя злодеем.
Он может воспринимать себя как:
администратора;
офицера;
реформатора;
носителя цивилизации.
Так система получает способность причинять большой вред без необходимости массового сознательного садизма.
56.11. Благие намерения не отменяют структуру господства
Это принципиально.
Некоторые колониальные чиновники и миссионеры могли совершенно искренне желать:
образования;
здравоохранения;
отмены отдельных жестоких обычаев;
экономического развития.
История британского и французского колониализма действительно показывает сосуществование имперских, гуманитарных, религиозных и реформаторских мотивов.
Следовательно, было бы грубой ошибкой описывать каждого участника колониальной системы как человека, движимого одной только ненавистью.
Но субъективная доброжелательность не отвечает на вопрос:
кто обладает правом окончательного решения?
Именно поэтому структурный анализ должен отличаться от психологического.
56.12. Дегуманизация без ненависти
Можно вывести важную формулу:
ненависть — достаточный усилитель дегуманизации, но не обязательная ее предпосылка.
Человек может относиться к другому:
доброжелательно
и одновременно считать его:
неспособным к равному участию;
нуждающимся в постоянной опеке;
принадлежащим к более низкой цивилизационной ступени.
Такой порядок мягче прямой политики уничтожения.
Но его нельзя считать равноправным.
Это позволяет точнее видеть градации морального исключения.
56.13. От патернализма к страху
Особенно опасна ситуация, когда объект опеки начинает сопротивляться.
Пока колонизированный принимает подчинение, он может изображаться:
добрым, простым, благодарным.
Когда требует субъектности:
неблагодарным;
фанатичным;
опасным.
То есть один и тот же человек переходит:
из ребенка во врага.
Это чрезвычайно важная морфологическая трансформация.
Патерналистская иерархия способна радикализироваться в секьюритизированную.
56.14. Петля колониальной радикализации
Получается следующая структура:
подчинение
; требование самостоятельности
; интерпретация требования как угрозы порядку
; репрессия
; усиление сопротивления
; подтверждение образа опасного туземца
; новая репрессия.
Это уже очень близко к нашей более общей модели взаимной радикализации.
Но начальные позиции в колониальном случае несимметричны.
Одна сторона обладает государственным аппаратом империи.
Другая находится под ее управлением.
Поэтому нельзя превращать причинную петлю в моральное уравнивание сторон.
56.15. Коллективная ответственность
Критический переход происходит тогда, когда действия отдельных повстанцев или сопротивляющихся групп переносятся на более широкое население.
Тогда возникает логика:
«раз опасность исходит из этой среды, воздействовать необходимо на среду».
Именно здесь становится возможным:
коллективное наказание;
массовое перемещение;
ограничение целой территории;
презумпция нелояльности населения.
Это уже один из наиболее сильных кандидатов на морфологическую связь с будущими фашистскими технологиями:
индивидуальное действие ; коллективная категория ; коллективное наказание.
Но снова требуется полный Паспорт конкретного случая.
56.16. Дегуманизация как снижение стоимости насилия
Теперь можно сформулировать ее главную политическую функцию.
Дегуманизация не обязательно непосредственно вызывает насилие.
Она делает другое:
снижает моральную, юридическую и психологическую стоимость его применения.
Если другой воспринимается как равный человек, для насилия требуется сильное оправдание.
Если как низший, примитивный или коллективно опасный объект — оправдание становится дешевле.
В этом смысле дегуманизация является инфраструктурой насилия.
Она не всегда производит акт.
Но делает его значительно легче.
56.17. От колониального исключения к фашистскому: возможный мост
Теперь мы приближаемся к центральной гипотезе всей Части V.
До классического фашизма некоторые колониальные системы уже демонстрировали:
категориальную классификацию населения;
иерархию человеческого статуса;
режимную асимметрию;
особое право для подчиненной категории;
цивилизационную и расовую натурализацию неравенства;
снижение политической субъектности чужого;
коллективизацию ответственности;
нормализацию исключительных мер.
Это действительно серьезное морфологическое родство частей.
Но пока мы не доказали:
что они были соединены с необходимым фашистским сверхцелым, антиплюрализмом, мобилизационной телеологией и нормативным насилием таким образом, чтобы пересечь наш порог.
Следовательно, правильный промежуточный вывод должен оставаться осторожным:
колониальная система может рассматриваться как историческая лаборатория некоторых фашистогенных технологий господства, но вопрос о существовании собственно колониального предтеоретического фашизма должен решаться только на уровне конкретных режимов и полных Паспортов.
56.18. Возможный «колониальный бумеранг»
Однако теперь возникает следующий, еще более сильный вопрос.
Если политическая система в течение десятилетий или столетий учится разделять человечество на категории, к которым применяются разные нормы, может ли этот навык затем быть перенесен:
из колонии в метрополию?
Иными словами:
может ли государство первоначально нормализовать исключительное обращение с внешним «чужим», а затем применить функционально сходный принцип к «чужому внутри»?
Пока это лишь обоснованная исследовательская гипотеза.
Сходство не доказывает передачу.
Необходимы:
генеалогические связи;
тексты;
институциональная преемственность;
история административных и военных практик.
Но сам вопрос теперь поставлен строго.
56.19. Внешний и внутренний Другой
Предварительная модель может выглядеть так:
внешнее категориальное исключение
; нормализация неравного человеческого статуса
; институциональное освоение чрезвычайных методов
; возможность переноса категории внутрь
; внутреннее исключение.
Если такой перенос будет исторически доказан, он станет чрезвычайно важным элементом генеалогии классического фашизма.
Если нет — останется только морфологическая параллель.
И оба результата научно приемлемы.
56.20. Четыре уровня вывода после первых колониальных глав
После глав 53–56 мы можем впервые дать предварительную классификацию исследуемых механизмов.
Установленный исторический факт: многие колониальные системы создавали иерархические правовые и политические отношения между категориями населения, использовали цивилизационные и расовые классификации и могли устанавливать различные правовые режимы для метропольного и колониального населения.
Установленная историографическая позиция: современные исследования связывают колониальный порядок с производством расовых, этнических и цивилизационных категорий и с иерархическими формами суверенности и правовой субъектности.
Наша авторская интерпретация: некоторые из этих механизмов являются функциональными гомологами компонентов, которые позднее входят в фашистский генотип: коллективизации личности, групповой иерархии, морального исключения и категориально дифференцированного права.
Исследовательская гипотеза: отдельные колониальные режимы могли достигать такой генотипической плотности, при которой категория «предтеоретический фашизм» окажется объяснительно сильнее более слабых категорий — но это еще предстоит доказать.
56.21. Главный итог четырех глав
Теперь мы можем сделать первый действительно крупный вывод ретроспективной части.
Колониальная эпоха демонстрирует, что несколько механизмов, воспринимаемых после XX века как характерные элементы фашистской политики, исторически значительно старше классического фашизма.
В частности, до 1919 года уже существовали политические системы, способные:
превращать происхождение в административную категорию;
превращать категорию в иерархический политический статус;
превращать иерархию в дифференцированное право;
превращать неравноправие в морально оправданную «цивилизаторскую миссию»;
превращать цивилизационное различие в расовую естественность;
превращать сопротивляющегося подданного в коллективно подозрительного Другого;
превращать исключительные меры в нормальную административную технологию.
Но именно здесь мы должны остановиться перед слишком сильным выводом.
Пока доказана древность деталей, а не идентичность всей машины.
Следовательно, формула:
«колониализм породил фашизм»
на данном этапе была бы слишком сильной.
Формула:
«колониализм и фашизм не имеют структурного отношения друг к другу»
уже выглядит слишком слабой.
Между ними возникает значительно более продуктивная исследовательская гипотеза:
некоторые колониальные режимы могли исторически выработать и нормализовать ряд технологий категориального господства, которые позднее оказались функционально совместимы с фашистским генотипом; задача исследования состоит в установлении того, остались ли они разрозненными колониальными механизмами или в отдельных случаях образовали более плотный предфашистский комплекс.
Следующий этап должен приблизить нас к ответу значительно сильнее.
Потому что пока мы исследовали преимущественно структуру иерархии.
Теперь необходимо исследовать структуру принуждения.
И здесь появятся институты, особенно часто вызывающие ретроспективное сравнение с классическим фашизмом: коллективные наказания, политика выжженной земли, массовое перемещение населения и — прежде всего — концентрационные лагеря, существовавшие до классического фашизма.
Именно там теория окажется перед особенно опасным соблазном:
«лагерь существовал раньше нацизма — значит, нацизм просто продолжил колониализм».
Наш метод потребует значительно более трудной работы:
сначала установить функцию лагеря в конкретном колониальном режиме, затем проверить возможную историческую трансмиссию и только после этого решать, является ли перед нами генеалогия, морфологическая параллель — или обе одновременно.
**********
Глава 57. Коллективное наказание
В предыдущих главах мы обнаружили в колониальном порядке несколько механизмов, существенно предшествовавших классическому фашизму:
категоризацию человека;
иерархию политической субъектности;
различные режимы права для различных групп;
цивилизационную и расовую натурализацию неравенства;
функциональную дегуманизацию.
Теперь необходимо перейти от статуса человека к ответственности человека.
Именно здесь появляется один из важнейших механизмов нашей общей морфологии:
перенос ответственности с индивидуального действия на коллективную принадлежность.
В правовой модели индивидуальной ответственности государство спрашивает:
кто совершил действие?
Коллективное наказание задает другой вопрос:
к какой группе принадлежит виновный — и какую цену должна заплатить эта группа?
Это принципиально иной способ политической организации ответственности.
57.1. Коллективное наказание значительно старше фашизма
Само коллективное наказание не является изобретением колониализма и тем более фашизма.
Исторически власти самых различных типов наказывали:
семьи;
деревни;
племена;
города;
религиозные общины;
воинские подразделения
за действия отдельных членов.
Следовательно:
коллективное наказание само по себе не является достаточным признаком ни колониализма, ни фашизма.
Для нашей теории имеет значение другое:
при каких условиях оно превращается из ситуативной репрессии в системный способ управления категоризированным населением?
Именно колониальная история дает особенно важный материал для ответа.
57.2. Коллективная ответственность как технология контрповстанческой войны
Колониальная администрация постоянно сталкивалась с проблемой, характерной для асимметричной войны.
Вооруженного противника трудно отделить от окружающего населения.
Повстанец может:
жить в деревне;
получать пищу;
информацию;
укрытие;
передвигаться среди гражданских.
С точки зрения военной администрации возникает соблазн перестать различать:
конкретного участника сопротивления
и
социальную среду, в которой он существует.
Так появляется формула:
если мы не можем найти виновного индивидуально, заставим коллектив найти его за нас.
Именно в этом состояла одна из функций коллективных штрафов, конфискаций и других форм коллективной ответственности в ряде колониальных систем.
57.3. Сообщество превращается в заложника собственного члена
Логика чрезвычайно проста.
Пусть человек А совершил действие против власти.
Государство не может его задержать.
Но знает группу:
деревню;
клан;
племя;
район,
к которому он принадлежит.
Тогда наказание переносится:
А ; группа G.
Теперь группа сама заинтересована:
найти А;
выдать А;
не позволять появиться следующему А.
Коллективное наказание становится механизмом принудительного самополицейского контроля.
Государство превращает социальные связи людей в инструмент собственного управления.
57.4. Британская имперская практика
Такая логика имела не случайный, а институциональный характер в некоторых частях Британской империи. На северо-западной границе Британской Индии Frontier Crimes Regulation, первоначально введенная в 1872 году и позднее развивавшаяся как особый режим пограничного управления, сознательно выводила жителей пограничных районов из обычной колониальной судебной системы; исследователи характеризуют ее как центральный инструмент специфической «frontier governmentality», основанной на различении «цивилизированных» равнин и «диких племен» пограничья.
В Британской Восточной Африке колониальная администрация также институционализировала коллективную ответственность: в Кении Collective Punishment Ordinance 1909 года предоставлял возможность применять меры к целым сообществам, а позднее этот принцип продолжил использоваться в колониальной практике. Исследования отмечают, что наказание могло распространяться на семью, деревню или целую административную местность в связи с действиями отдельных лиц.
Для нашего исследования особенно важна дата:
1909 год.
Мы снова обнаруживаем до классического фашизма институциональный принцип, согласно которому политическая ответственность способна быть не индивидуальной, а территориально-коллективной.
57.5. Колониальное государство может сознательно производить коллектив
Здесь происходит нечто более глубокое, чем просто наказание невиновных.
Если государство постоянно говорит деревне:
«вы все отвечаете за своих»,
оно политически укрепляет саму категорию:
«вы» как единый коллективный субъект.
Иначе говоря:
коллективное наказание не только опирается на коллективизацию личности — оно производит ее.
Человек вынужден отвечать за другого именно потому, что администрация объединяет обоих в одну политически значимую категорию.
Так власть получает возможность превратить социальную принадлежность в юридическое соучастие.
57.6. Презумпция коллективного знания
Коллективное наказание часто основывается на особом предположении:
группа знает, кто виновен.
Если не сообщает — значит:
скрывает;
сочувствует;
помогает.
Но это предположение далеко не всегда доказано.
Деревня может:
ничего не знать;
бояться вооруженной группы;
не контролировать отдельных жителей;
сама находиться между несколькими сторонами конфликта.
Однако административная логика позволяет превратить отсутствие информации в вину:
если вы не помогаете найти врага, вы сами становитесь частью проблемы.
Именно здесь происходит расширение категории противника.
57.7. От виновного к «враждебной среде»
Можно представить последовательность:
преступник
; помощники преступника
; молчавшие свидетели
; семья
; деревня
; этническая или территориальная среда
; потенциально враждебное население.
С каждым переходом уменьшается связь между:
личным действием
и
политическим наказанием.
И увеличивается роль:
категориальной принадлежности.
Это один из фундаментальных морфологических переходов, который позднее мы обнаруживаем в наиболее радикальных системах коллективной ответственности.
57.8. Коллективное наказание и заложничество
В функциональном смысле коллективное наказание содержит элемент заложничества.
Государство сообщает группе:
ваше благополучие зависит от поведения каждого из вас.
Это создаёт дополнительное давление внутри сообщества.
Сосед начинает контролировать соседа.
Семья — родственника.
Старейшина — молодых людей.
Таким образом, репрессивная власть частично аутсорсит принуждение самому населению.
Это делает систему экономной.
Для контроля не требуется чиновник рядом с каждым человеком.
Коллектив сам начинает воспроизводить дисциплину.
57.9. Наказание превращается в управление
Именно здесь проходит важная граница.
Однократная месть армии за нападение — жестокая практика.
Систематическое применение:
коллективных штрафов;
конфискаций;
блокад;
уничтожения имущества;
принудительных работ;
массовых ограничений
превращает коллективную ответственность в управленческий институт.
В колониальной Кении коллективные наказания использовались не только как единичные чрезвычайные меры: исследовательская литература прослеживает их институциональную историю от раннего колониального периода и вплоть до масштабного применения во время позднейшего восстания Мау-Мау.
Здесь нас интересует именно принцип:
коллективное наказание может превратиться из исключения в административную технологию.
57.10. Немецкая Восточная Африка: разрушение среды сопротивления
Во время подавления восстания Маджи-Маджи в Германской Восточной Африке в 1905–1907 годах германские силы уничтожали деревни и посевы; исследование кампании документирует разрушение продовольственных запасов и применение наказаний к населенным пунктам, участвовавшим в восстании. Последовавший массовый голод стал одним из наиболее разрушительных последствий войны.
Для нас здесь важна не только жестокость.
Важна стратегическая логика:
противником становится не только вооруженный боец, но и среда, позволяющая ему существовать.
Это фундаментальный шаг к коллективизации войны.
57.11. Контрповстанческая рациональность
Коллективное наказание нельзя объяснять только садизмом.
С точки зрения самой администрации оно может быть вполне «рациональным».
Если повстанец зависит от деревни, можно:
лишить деревню продовольствия;
наложить штраф;
заставить выдать бойца;
переместить население.
Военная рациональность говорит:
разорвем сеть поддержки.
Но именно здесь возникает морально-политическая проблема.
Для достижения цели начинают использовать людей, индивидуальная вина которых не доказана.
То есть:
эффективность коллективного контроля приобретается ценой индивидуализации ответственности.
57.12. Что общего с фашистской морфологией
Связь теперь становится очевидной.
Мы уже установили для фашизма фундаментальную цепь:
принадлежность
; категория
; коллективное подозрение
; коллективная ответственность
; моральное исключение
; исключительные меры.
Колониальное коллективное наказание способно воспроизводить значительную часть этой последовательности.
Особенно если группа определяется:
этнически;
расово;
территориально;
цивилизационно.
Следовательно, перед нами действительно функциональный гомолог одного из центральных элементов фашистского генотипа.
Но все еще — только элемента.
57.13. Главное различие: наказание за поддержку и наказание за существование
Здесь проходит одна из важнейших границ.
Колониальная контрповстанческая система может говорить:
«эта деревня должна быть наказана, потому что помогает повстанцам».
Фашистская радикализация способна сказать:
«эта категория должна быть удалена, потому что само ее существование представляет угрозу».
Первое уже может быть незаконным, несправедливым и жестоким.
Но логически оно связано с предполагаемым действием группы.
Второе связано с ее бытием.
Это различие между:
коллективизированной ответственностью за поведение
и
онтологизированной коллективной виновностью.
Для предтеоретической фашистской квалификации особенно важен переход ко второму типу.
57.14. Коллективное наказание способно облегчить этот переход
Однако первая логика может создавать инфраструктуру второй.
Если государство десятилетиями привыкает считать:
принадлежность к группе достаточным основанием для ограничения прав,
становится легче расширить категорию.
Сначала:
наказать деревню за укрытие повстанца.
Потом:
считать всю территорию потенциально нелояльной.
Наконец:
считать саму группу постоянной угрозой.
Это не неизбежная последовательность.
Но она представляет собой морфологически возможный канал радикализации.
57.15. Массовый эффект индивидуально «малых» наказаний
Коллективное наказание также показывает важный принцип масштабирования.
Отдельный штраф может казаться несопоставимым с массовым террором.
Но если система последовательно применяет к тысячам сообществ принцип:
человек отвечает за категорию,
она нормализует саму идею категориальной ответственности.
В результате создается социальная среда, где принцип:
«невиновный не должен отвечать за виновного»
перестает быть абсолютным.
Именно это представляет особый интерес для нашей теории.
57.16. Коллективное наказание как фашистогенная технология
Следовательно, наиболее точная промежуточная квалификация выглядит так:
коллективное наказание является фашистогенной технологией тогда, когда оно институционализирует категориальную ответственность, ослабляет индивидуальный правовой статус и способствует превращению группы в единый объект подозрения и принуждения.
Но:
оно становится элементом собственно фашистской системы только тогда, когда включается в более широкую генотипическую архитектуру сверхцелого, врага, антиплюрализма, морального исключения и преобразовательного насилия.
Это различение необходимо сохранить во всех последующих главах.
57.17. От коллективного наказания к концентрации населения
Но контрповстанческая логика сталкивается с другой проблемой.
Наказать деревню недостаточно, если население продолжает:
перемещаться;
снабжать сопротивление;
предоставлять укрытие;
жить вне постоянного контроля армии.
Тогда возникает более радикальное решение:
изменить само расположение населения в пространстве.
Не искать потенциального помощника противника среди населения.
А отделить население от противника физически.
Так коллективизация ответственности получает пространственную форму.
Именно отсюда мы переходим к одному из самых тяжелых институтов политической истории XX века, который, однако, также не был изобретен классическим фашизмом:
концентрационному лагерю.
Глава 58. Концентрационный лагерь до классического фашизма
В массовом историческом сознании словосочетание «концентрационный лагерь» почти неизбежно вызывает ассоциацию с нацистской Германией.
Эта связь понятна.
Нацистский режим создал огромную систему лагерей, а часть лагерной инфраструктуры стала компонентом системы массового преследования, эксплуатации, террора и уничтожения. USHMM документирует многотысячную сеть нацистских лагерей, гетто и иных мест заключения и преследования.
Но исторически концентрационный лагерь не является нацистским изобретением.
Современная глобальная история лагерей помещает формирование концентрационного лагеря как специфического инструмента массового контроля гражданского населения в колониальные войны конца XIX — начала XX века. Алан Крамер выделяет Кубу 1895–1898 годов, Филиппины 1899–1902 годов, Южную Африку 1899–1902 годов и Германскую Юго-Западную Африку 1904–1907 годов как ключевые пространства раннего развития лагерной формы.
Это обстоятельство чрезвычайно важно для нашей ретроспективы.
Но оно чрезвычайно легко порождает неправильный вывод.
58.1. Самая опасная формула
Ошибка выглядит так:
концентрационные лагеря существовали в колониях до Гитлера;
следовательно, колониализм уже был нацизмом;
следовательно, нацистские лагеря являются просто продолжением колониальных.
Современная историография прямо предостерегает против такой прямой линии. Крамер, признавая колониальные войны критически важным пространством возникновения лагерной формы, одновременно считает проблематичной схему, в которой колониальные лагеря автоматически превращаются в начало единой генеалогической линии, неизбежно заканчивающейся нацистскими лагерями смерти.
Это идеально соответствует нашей методологии:
историческое предшествование ; генеалогическая причинность;
институциональное сходство ; тождество функции.
58.2. Что такое концентрация населения
В наиболее широком историческом смысле концентрационный лагерь возникает, когда государство или армия принудительно собирают значительное количество людей в специально контролируемом пространстве не потому, что каждый человек индивидуально осужден за конкретное преступление, а потому, что он относится к категории населения, которую необходимо:
контролировать;
изолировать;
переместить;
лишить контакта с противником;
использовать как трудовой ресурс;
удерживать в условиях чрезвычайности.
Именно категориальное интернирование делает лагерь особенно важным для нашей морфологии.
58.3. Куба: reconcentraci;n
Во время кубинской войны за независимость испанский генерал-губернатор Валериано Вейлер проводил политику reconcentraci;n: сельское население перемещалось в контролируемые районы и города, чтобы лишить повстанцев доступа к гражданской поддержке. Библиотека Конгресса прямо описывает reconcentrados как сельских некомбатантов, перемещенных военными властями в рамках политики Вейлера; тяжелые условия привели к многочисленным смертям.
Здесь лагерная логика возникает из знакомой нам контрповстанческой задачи:
если невозможно надежно отделить повстанца от населения, необходимо физически отделить население от территории, на которой действует повстанец.
Это принципиальный шаг.
58.4. Пространственная коллективизация
В обычном уголовном праве изолируется конкретный человек.
В системе reconcentraci;n перемещается категория населения.
Основание:
не доказанная индивидуальная вина,
а:
географическое и политическое положение человека внутри зоны конфликта.
Получается:
деревенский житель
; потенциальный ресурс повстанца
; категория контроля
; принудительное перемещение.
Так коллективизация личности приобретает физическую архитектуру:
граница категории становится колючей проволокой, периметром или контролируемой зоной.
58.5. Южная Африка: британские концентрационные лагеря
Во время Южно-Африканской войны 1899–1902 годов британская сторона создала систему концентрационных, или в тогдашней терминологии также «refugee», лагерей для гражданского населения. Британские архивы сохраняют отчеты по этим лагерям, включая работу комиссии Миллисент Фосетт 1901–1902 годов; сохранился, в частности, список 33 лагерей, посещенных комиссией.
Современная глобальная история концентрационного лагеря относит Южную Африку наряду с Кубой, Филиппинами и Германской Юго-Западной Африкой к ключевым колониальным пространствам раннего лагерного интернирования массового гражданского населения.
И снова необходимо смотреть не только на название института.
Нужно спрашивать:
какую функцию выполнял лагерь?
58.6. Лагерь как контрповстанческая инфраструктура
В колониальной войне лагерь способен решать несколько задач одновременно.
Он:
отделяет население от партизан;
облегчает наблюдение;
концентрирует снабжение;
освобождает сельскую местность для военных операций;
превращает свободно перемещающегося человека в административно видимый объект.
То есть лагерь — не только место заключения.
Это технология реорганизации пространства войны.
Человек лишается возможности самостоятельно определять:
где жить;
куда перемещаться;
с кем взаимодействовать.
58.7. Филиппины и глобальное распространение лагерной формы
Историография ранних концентрационных лагерей включает также американскую контрповстанческую войну на Филиппинах 1899–1902 годов. Это особенно важно, поскольку показывает, что лагерная форма около 1900 года не была уникальным институтом одной империи: сходные инструменты управления гражданским населением возникали в нескольких колониальных войнах, а историки рассматривают также процессы транснационального обмена знаниями и практиками.
Следовательно, мы сталкиваемся не только с:
изобретением одного государства,
но и с более общей проблемой модерного имперского управления массовыми гражданскими популяциями в условиях нерегулярной войны.
58.8. Германская Юго-Западная Африка
В Германской Юго-Западной Африке лагерное заключение было использовано в ходе и после войны против гереро и нама 1904–1908 годов, которая в современной историографии широко рассматривается как геноцидная. Глобальная история концентрационных лагерей относит германский юго-западноафриканский случай к первому поколению колониальных лагерных систем начала XX века.
Этот случай особенно важен потому, что здесь соединяются:
колониальная расовая иерархия;
война;
массовое уничтожение;
лагерная система;
принудительное переустройство населения.
Именно поэтому Германская Юго-Западная Африка станет одним из сильнейших кандидатов для будущего Ретроспективного Паспорта.
Но даже здесь результат квалификации нельзя объявлять заранее.
58.9. Не каждый лагерь имеет одну функцию
Особенно важный вывод современной истории лагерей состоит в их функциональном многообразии.
Лагерь может быть:
интернированием;
военным средством контроля;
местом вынужденного переселения;
трудовым лагерем;
карательным институтом;
лагерем для беженцев;
инструментом расового преследования;
частью системы уничтожения.
Исследование лагерей Первой мировой войны показывает даже случаи, когда само пространство лагеря использовалось одновременно для контроля перемещенного населения и гуманитарной помощи; историческая функция лагеря поэтому не может определяться только его архитектурной формой.
Это крайне важно:
лагерь — институциональная форма; его политическая морфология определяется функцией.
58.10. Концентрационный лагерь и лагерь уничтожения — не синонимы
Нацистская история сделала особенно необходимым еще одно различение.
Концентрационный лагерь и лагерь, предназначенный непосредственно для массового убийства, — не идентичные категории.
Даже внутри нацистской системы существовали различные типы мест заключения и преследования с разными функциями; USHMM именно поэтому отдельно классифицирует огромный комплекс лагерей, гетто, тюрем, центров убийства, принудительного труда и других объектов.
Следовательно, формула:
«там был концентрационный лагерь»
не означает автоматически:
«там существовала нацистская модель лагеря уничтожения».
Историческая точность требует развести эти институты.
58.11. Лагерь как пространство исключения
Но что объединяет множество лагерных форм?
Для нашей теории особенно важно следующее.
Лагерь создает пространство, где человек оказывается частично выведен из обычного социального порядка.
Его перемещение контролируется.
Его статус определяет администрация.
Обычные отношения:
собственности;
семьи;
работы;
местожительства
могут быть приостановлены или существенно изменены.
Таким образом, исключение получает территорию.
Можно сказать:
лагерь пространственно материализует особый правовой статус категории.
Именно этим он исключительно важен для морфологии фашизма.
58.12. От категории к периметру
Последовательность выглядит так:
группа определяется
; группе приписывается риск
; обычное проживание признается опасным
; группа перемещается
; создается отдельное пространство контроля.
То, что прежде существовало как:
идеологическая граница,
становится:
физической границей.
Категория буквально помещается в пространство собственной исключенности.
58.13. Административная видимость
Лагерь также решает фундаментальную задачу государства:
делает население видимым.
Вместо тысяч людей, разбросанных по территории, государство получает:
списки;
номера;
пайки;
бараки;
учет;
администраторов.
Индивидуальная человеческая сложность переводится в управленческий массив.
Именно здесь встречаются:
модерная бюрократия
и
коллективизация личности.
58.14. Лагерь не требует личной ненависти
Это еще один важный момент.
Система может работать, даже если охранник не испытывает к каждому заключенному сильной эмоциональной ненависти.
Достаточно административной категории:
интернированный;
подозрительный;
переселяемый;
нежелательный.
После этого человек взаимодействует не с конкретным человеческим существом, а с носителем статуса.
Именно поэтому лагерная система представляет собой особенно сильный инструмент функциональной дегуманизации.
58.15. Колониальные лагеря как «лаборатория» административной массовости
Теперь мы можем уточнить нашу метафору лаборатории.
Около рубежа XIX–XX веков несколько империй получили практический опыт:
массового перемещения гражданского населения;
категориального интернирования;
бюрократического учета;
военно-административного управления большим количеством гражданских лиц в ограниченном пространстве.
Современная глобальная история лагерей именно поэтому рассматривает имперские войны рубежа веков как критический момент возникновения концентрационного лагеря в его современной массовой форме.
Это серьезный исторический факт.
Но от него до вывода:
«классические фашистские лагеря произошли непосредственно из колониальных»
остается огромное доказательное расстояние.
58.16. Генеалогия лагеря должна доказываться отдельно
Чтобы утверждать прямую передачу, необходимо показать:
кто изучал предыдущий опыт;
какие документы циркулировали;
какие военные или административные специалисты переносили практику;
какие понятия использовались;
что именно было заимствовано.
Современная историография говорит о транснациональном развитии лагерной формы, но одновременно предостерегает от телеологической прямой линии от ранних колониальных лагерей к нацистским лагерям смерти.
Это полностью подтверждает наш принцип:
морфологическая преемственность формы не равна доказанной генеалогии функции.
58.17. Демократический контроль как частичный тормоз
Южноафриканский случай дает особенно важное усложнение нашей теории.
Исследования британской лагерной политики отмечают значение свободной прессы, парламентской дискуссии, общественной критики и гуманитарного давления как факторов, способных ограничивать и корректировать злоупотребления; власти реагировали на документированные условия лагерей.
Это чрезвычайно важно.
Если бы мы хотели просто доказать:
«британская система уже была фашизмом»,
этот факт был бы неудобен.
Для настоящего исследования он бесценен.
Он показывает, что внутри одной имперской системы могли одновременно существовать:
колониальное принуждение
и
метропольные механизмы публичной коррекции принуждения.
Это ведет нас прямо к следующей главе.
58.18. Главный вывод лагерного анализа
Мы можем теперь сформулировать его предельно строго.
Концентрационный лагерь как технология массового категориального контроля гражданского населения возник до классического фашизма и получил важное развитие в колониальных войнах рубежа XIX–XX веков.
Но:
наличие концентрационного лагеря не доказывает фашистский характер режима; лагерная форма исторически использовалась различными политическими системами и обладала существенно различными функциями.
Для нашей морфологии лагерь важен потому, что способен соединять:
категоризацию ; коллективное подозрение ; чрезвычайный статус ; принудительное перемещение ; пространственное исключение ; бюрократический контроль.
Именно этот комплекс является фашистогенным.
Но сам по себе еще не составляет фашизм.
Глава 59. Демократия метрополии и насилие колонии
Теперь перед нами возникает, возможно, самый глубокий парадокс всего колониального раздела.
Некоторые государства, создававшие в своих метрополиях:
парламентские институты;
правовую защиту;
общественную дискуссию;
гражданские свободы,
одновременно управляли колониальными территориями посредством принципов, значительно менее совместимых с этими нормами.
Современная историография либерализма и империи подробно исследует это противоречие: британские и французские либеральные проекты исторически сосуществовали с захватом земель, милитаризированным господством и различными формами колониального принуждения.
Но отсюда возможны два одинаково ошибочных вывода.
Первый:
раз метрополия либеральная, ее колониальное насилие не имеет отношения к структуре режима.
Второй:
раз колониальное насилие существовало, либерализм метрополии был фикцией, а вся система фактически являлась фашизмом.
Оба слишком просты.
59.1. Одна империя — несколько политических пространств
Вместо представления государства как абсолютно однородной политической единицы нам требуется понятие:
режимной асимметрии.
Одно государство способно применять различные принципы управления в зависимости от:
территории;
гражданского статуса;
расы;
этнической или религиозной категории.
Следовательно, нельзя задавать только вопрос:
«каким был режим государства?»
Нужно также спрашивать:
«для кого и где каким был этот режим?»
Это существенно усложняет типологию.
Но делает ее значительно точнее.
59.2. Демократия для своих и управление для других
Предельно схематично колониальная асимметрия способна принимать форму:
представительство для метрополии + управление без равного представительства для колонии;
универсальная правовая риторика + особое право для подчиненной категории;
гражданская субъектность для одних + административная объектность для других.
История французского колониального права демонстрирует именно возможность нормализации исключительных юрисдикций для коренного населения при сохранении республиканской и универсалистской политической самоидентификации метрополии.
Это не побочный парадокс.
Это центральная проблема имперской государственности.
59.3. Демос может иметь границу
Демократия отвечает на вопрос:
кто участвует в создании коллективной воли?
Но прежде необходимо решить:
кто входит в демос?
Если миллионы людей управляются государством, но не обладают равным политическим участием, демократический принцип оказывается территориально и категориально ограниченным.
Таким образом, демократия способна быть реальной для одной политической общности и одновременно сосуществовать с господством над другой.
Это позволяет нам сформулировать важнейшее различие:
демократичность центра не гарантирует демократичности всей системы отношений центра и периферии.
59.4. Свобода для своих не опровергает бесправия чужих
Именно здесь возникает формула, чрезвычайно важная для нашей ретроспективы:
свобода для своих + бесправие для чужих.
Такая система не обязательно фашистская.
Но она уже демонстрирует фундаментальное ограничение универсализма.
Если:
права;
представительство;
презумпция политической зрелости
зависят от принадлежности к группе, мы обнаруживаем категориальную географию свободы.
Вопрос, который позднее будет особенно важен для фашистского анализа:
что произойдет, если граница между «своим» и «чужим» переместится из колонии внутрь метрополии?
59.5. Парламент для метрополии, чрезвычайность для периферии
Колониальное пространство часто позволяет представить чрезвычайные меры как необходимые из-за особых местных условий:
мятежа;
«дикости»;
племенной организации;
отсутствия политической зрелости;
пограничной опасности.
На северо-западной границе Британской Индии, например, особый режим Frontier Crimes Regulation сознательно исключал жителей пограничья из обычной судебной системы и основывался на специфическом представлении о «диких племенах» как особом объекте управления.
Таким образом, колония превращается в пространство допустимого исключения.
59.6. Исключение становится нормальным, потому что оно далеко
Моральная и политическая дистанция имеет огромное значение.
Избиратель метрополии:
не видит деревню;
не знает людей;
не сталкивается лично с последствиями репрессии.
Колониальная политика существует за пределами его повседневного мира.
Поэтому одно государство способно поддерживать высокие стандарты правовой нормальности внутри и значительно более низкие — снаружи.
Так география становится механизмом моральной сегментации.
59.7. Но метропольная демократия не является совершенно бессильной
Однако колониальная асимметрия никогда не должна изображаться как абсолютная герметичность двух пространств.
Информация возвращается.
Журналисты пишут.
Миссионеры свидетельствуют.
Парламент обсуждает.
Гуманитарные организации протестуют.
Юристы критикуют.
Южноафриканские лагеря показывают именно такой механизм: британская парламентская система, пресса и общественная мобилизация не предотвратили создание лагерей и тяжелые последствия их первоначальной организации, но создавали реальные каналы наблюдения, критики и коррекции.
Это чрезвычайно важное доказательство против слишком простой формулы:
демократия метрополии полностью не имеет значения для колонии.
Имеет.
Но не гарантирует равенства.
59.8. Демократический тормоз и колониальный двигатель могут существовать одновременно
Это позволяет сформулировать более точную модель.
Внутри одной системы могут действовать две противоположные силы.
Колониальный двигатель:
безопасность;
экспансия;
расовая иерархия;
военная эффективность;
экономические интересы.
Демократический тормоз:
парламент;
свободная пресса;
общественная критика;
правовые нормы;
гуманитарная мобилизация.
Результирующая политика возникает из их взаимодействия.
Поэтому колониальная демократия должна анализироваться динамически, а не бинарно.
59.9. Ограниченный универсализм
Именно здесь находится, возможно, центральное противоречие имперского либерализма.
Универсальная формула:
люди имеют права
может фактически превращаться в:
люди имеют права, когда достигли определенного статуса цивилизационной зрелости.
Это позволяет одновременно верить в универсальность принципа и откладывать его применение.
Современные исследования либерализма и колониализма подробно анализируют именно такую напряженность между универсалистским самопониманием и имперскими практиками насилия и господства.
Для нашей морфологии это особенно важно:
универсализм может быть не уничтожен, а территориально отложен.
59.10. Фашизм решает противоречие иначе
Здесь возникает принципиальное отличие от классического фашизма.
Колониальный либерализм может говорить:
«они пока не равны в политической зрелости, но существует теоретический универсальный горизонт».
Фашистский расовый фенотип способен говорить:
«они не могут стать равными принципиально».
Первый строит отсроченное равенство, пусть иногда бесконечно откладываемое.
Второй способен строить онтологическое неравенство.
Это различие нельзя стирать.
Именно оно может отделять жесткий колониальный порядок от полноценного фашистского генотипа.
59.11. Но практически граница может размываться
Если обещанное равенство никогда не наступает;
если статус передается из поколения в поколение;
если ассимиляция не дает полного равенства;
если происхождение остается политически решающим,
то открытая цивилизационная иерархия фактически приближается к закрытой.
Тогда формальное утверждение:
«они когда-нибудь смогут стать равными»
теряет практическое значение.
Поэтому Паспорт должен изучать не только декларацию, но и проницаемость границы в реальной практике.
59.12. Колония как зона эксперимента
Колониальное пространство дает государству возможность использовать инструменты, которые было бы значительно труднее легитимировать внутри метрополии.
Особое право.
Коллективные штрафы.
Принудительные перемещения.
Массовое интернирование.
Эта историческая асимметрия дает основание поставить гипотезу:
колония могла функционировать как пространство административного эксперимента с технологиями массового управления и исключения.
История ранних концентрационных лагерей действительно показывает, что колониальные войны рубежа XIX–XX веков стали ключевой средой развития массового интернирования гражданского населения.
Однако слово «лаборатория» пока не означает доказанный перенос результатов в будущие фашистские государства.
59.13. Возможен ли «бумеранг»?
Именно здесь возникает известная и чрезвычайно спорная гипотеза:
техники, первоначально применявшиеся на колониальной периферии, могут со временем возвращаться в политический центр.
Современные исследования действительно анализируют циркуляцию между колонией и метрополией практик управления, расиализации, интернирования и контроля; существуют и работы о «внутренней колонизации» и переносе имперских форм управления на группы внутри самого либерального государства.
Но для нашей книги это должно оставаться:
гипотезой трансмиссии, требующей отдельного доказательства в каждом случае.
Нельзя писать:
колония использовала лагерь;
нацисты использовали лагерь;
следовательно, второе произошло из первого.
Между двумя утверждениями должна быть доказанная история передачи.
59.14. Морфологический бумеранг не требует генеалогического бумеранга
Однако существует более слабое и более надежное утверждение.
Даже если прямое заимствование не доказано, колониальная система уже показывает политическую возможность:
одно и то же современное государство способно одновременно поддерживать высокую ценность индивидуального права для одной категории и значительно более низкую для другой.
Это само по себе важнейший морфологический урок.
Потому что фашистская система позднее также строит неуниверсальный морально-правовой круг.
Следовательно, структурная параллель существует независимо от доказательства прямой генеалогии.
59.15. «Внутренняя колония» как исследовательский вопрос
Если политическая элита начинает описывать некоторую группу внутри метрополии как:
чужую;
незрелую;
опасную;
неспособную пользоваться обычными свободами,
теоретически появляется возможность распространить на нее логику, ранее применявшуюся к колониальному субъекту.
То есть:
внешний Другой становится внутренним колониальным Другим.
Но именно здесь особенно важно не подменять доказательство красивой теорией.
Для каждого конкретного режима необходимы:
источники;
дискурсивные связи;
институциональные заимствования;
кадровая преемственность;
доказуемая трансмиссия практик.
59.16. Демократия и фашистская ретроспектива
Теперь можно сделать очень важный классификационный вывод.
Наличие демократических институтов в метрополии:
не исключает существование фашистогенных практик в колониальном секторе государства.
Но одновременно:
наличие таких практик в колонии не позволяет автоматически квалифицировать весь метропольный режим как фашистский.
Следовательно, нам необходима многоуровневая квалификация:
метропольный режим;
колониальный режим;
конкретные институты;
конкретные практики;
общая идеология империи.
Это полностью соответствует нашей трехмерной модели фашизации.
59.17. Пространственная генотипическая плотность
Здесь можно ввести еще одно рабочее понятие:
пространственная генотипическая плотность.
Оно означает, что элементы фашистской морфологии могут быть распределены по территории неравномерно.
В столице:
низкая плотность.
В колонии:
высокая.
В зоне восстания:
еще выше.
Так становится возможным анализировать государство не как однородный блок, а как множество политических пространств с различными режимами человеческого статуса.
Это особенно полезно для империй.
59.18. Сегментарная фашизация
Из этого следует потенциально важная категория:
сегментарная фашизация.
Под ней можно понимать ситуацию, когда фашистские или близкие к ним морфологические отношения устойчиво институционализируются в отношении определенного сегмента населения, не распространяясь полностью на политическую систему в целом.
Например:
универсальное право для большинства;
категориальное исключение для определенной группы.
Эта категория должна использоваться крайне осторожно.
Но она способна решить проблему, которую бинарная формула:
«государство фашистское / нефашистское»
вообще не видит.
59.19. Опасность слишком удобной теории
Но здесь теория может начать объяснять слишком много.
Если всякое неравномерное применение права объявить сегментарным фашизмом, термин снова распадется.
Поэтому сегментарная фашизация требует наличия не просто дискриминации, а нескольких связанных элементов генотипа:
категориализации;
иерархии;
коллективного подозрения;
морального исключения;
исключительных мер.
И даже тогда итог может оставаться ниже полного фашистского порога.
59.20. Формула колониальной асимметрии
Теперь можно дать компактную формулу:
метропольный плюрализм + колониальная категориальная иерархия + правовое исключение + принудительное управление ; автоматически фашизм, но представляет собой важный исторический тип режимной асимметрии, внутри которого могли развиваться отдельные фашистогенные технологии.
И еще короче:
парламент для своих не отменяет исключения для чужих.
Но именно на этом основании мы наконец можем поставить самый сильный вопрос Части V:
можно ли в некоторых случаях говорить уже не просто о колониальных фашистогенных технологиях, а о колониальном фашизме?
Глава 60. Колониальный фашизм: рабочая гипотеза
Мы подошли к понятию, которое необходимо использовать с максимальной осторожностью.
Колониальный фашизм.
Словосочетание обладает огромной риторической силой.
И именно поэтому оно особенно опасно в научной теории.
Если использовать его как синоним:
расизма;
империализма;
колониального насилия;
белого господства;
массового интернирования,
оно будет почти бесполезным.
Но если полностью отказаться от возможности такого понятия заранее, мы рискуем закрыть исследовательский вопрос еще до проверки материала.
Поэтому на данном этапе:
колониальный фашизм является рабочей гипотезой, а не установленной исторической категорией.
60.1. Сначала необходимо разделить три разных явления
Термин «колониальный фашизм» может обозначать как минимум три принципиально различных феномена.
Первый тип. Фашистский колониализм
Это колониальная или имперская политика уже существующего фашистского государства.
Например, экспансионистская политика фашистской Италии или нацистские проекты восточной империи.
Здесь вопрос сравнительно прост:
режим уже квалифицирован как фашистский, а мы изучаем его колониальную политику.
Второй тип. Фашистогенный колониальный режим
Колониальная система содержит отдельные функциональные элементы:
расовую иерархию;
коллективную ответственность;
лагеря;
моральное исключение;
право исключения,
но полного генотипа не образует.
Третий тип. Предтеоретический колониальный фашизм
Это наиболее сильная гипотеза:
конкретный колониальный режим до классической эпохи настолько полно соединяет обязательные элементы генотипа, что пересекает наш морфологический порог.
Именно третий вариант требует максимального доказательства.
60.2. Почему нельзя написать «колониализм = фашизм»
Уже рассмотренный материал показывает, почему такое равенство невозможно.
Некоторые колониальные системы имели:
иерархию;
расизм;
исключительное право;
массовое насилие.
Но фашистский генотип требует большего:
сакрализованного коллективного сверхцелого;
деавтономизации личности;
иерархизированной границы;
экзистенциального врага;
антиплюрализма;
морального исключения;
нормативного насилия;
преобразовательной телеологии.
Следовательно:
колониальная жестокость — необходимый материал некоторых возможных сравнений, но не достаточный диагноз.
60.3. Проверка по обязательному ядру: сверхцелое
Первый вопрос:
что является высшим коллективным субъектом колониальной системы?
Это может быть:
империя;
раса колонизаторов;
поселенческая общность;
цивилизация;
метропольная нация.
Но далеко не во всех колониальных режимах этот субъект обладает той степенью сакрализации, которую мы обнаружили в классическом фашизме.
Империя может быть:
прагматическим проектом;
экономическим предприятием;
династическим владением.
Если отсутствует политическая абсолютизация коллективного субъекта, один из центральных элементов генотипа ослаблен.
60.4. Второй тест: деавтономизация личности
Здесь колониальные режимы часто демонстрируют значительно более сильное сходство.
Колонизированный человек способен рассматриваться через:
расу;
племя;
религию;
территориальную принадлежность.
Его политический статус становится категориальным.
Индивидуальное равенство уступает групповому положению.
Именно это подробно показано исследованиями колониального права и этнической классификации.
Следовательно, по этому параметру часть колониальных систем может обладать высокой генотипической близостью.
60.5. Третий тест: иерархия групп
Здесь соответствие еще сильнее.
Сам колониальный порядок часто предполагает различную политическую субъектность:
управляющего;
управляемого;
поселенца;
«туземца»;
цивилизованного;
нецивилизованного.
История имперского международного и колониального права показывает устойчивое производство подобных иерархий политической и юридической субъектности.
Но снова:
иерархия — один из компонентов, а не весь генотип.
60.6. Четвертый тест: экзистенциальный враг
Именно здесь многие колониальные режимы могут начать существенно удаляться от классического фашизма.
Эксплуатационной империи обычно нужен колонизированный.
Как:
работник;
налогоплательщик;
солдат;
производитель;
посредник.
Следовательно, его существование не обязательно является проблемой.
Он может считаться:
низшим,
но полезным.
Фашистский экзистенциальный враг устроен иначе:
его существование способно рассматриваться как препятствие нормальному существованию сверхцелого.
Это фундаментальное различие.
60.7. Поселенческий колониализм меняет ситуацию
Но в поселительном проекте конфликт может стать значительно более острым.
Если две группы претендуют на:
одну землю;
политический суверенитет;
демографическое будущее одной территории,
подчиненный перестает быть только источником труда.
Он может превратиться в:
демографическое и территориальное препятствие.
Современная литература о settler colonialism именно поэтому выделяет борьбу за суверенность, пространство и подчинение или отрицание самостоятельной политической субъектности коренных обществ.
Здесь структурная близость к фашистской логике «пространство + иерархия + чужой» потенциально возрастает.
Но опять — не автоматически.
60.8. Пятый тест: антиплюрализм
Колония почти по определению не организована как равноправная политическая конкуренция колонизатора и колонизированного.
Но это еще не тот же антиплюрализм, что у фашизма.
Колониальный режим может быть просто:
недемократическим управлением подчиненной территорией.
Фашистский антиплюрализм содержит более сильное утверждение:
существует единая истинная воля коллективного сверхцелого, а политическая альтернатива является атакой на само это целое.
Следовательно, отсутствие демократии в колонии еще не доказывает фашистский антиплюрализм.
Это очень важная граница.
60.9. Шестой тест: моральное исключение
Здесь колониальные режимы снова могут находиться значительно ближе.
Если к определенной категории систематически применяются:
особые суды;
коллективные штрафы;
интернирование;
принудительное перемещение;
иные стандарты принуждения,
мы видим явное сокращение универсальности нормы.
Французский Алжир дает хорошо документированный пример институционализации исключительных репрессивных юрисдикций для «туземного» населения, а различные британские колониальные режимы использовали правовые формы коллективной ответственности.
По этому параметру фашистогенное соответствие может быть сильным.
60.10. Седьмой тест: нормативное насилие
Колониальная война также способна легитимировать жесткое насилие как:
умиротворение;
цивилизацию;
восстановление порядка;
необходимое подавление мятежа.
Исследования либеральной «pacification» показывают, как колониальное насилие могло включаться в более широкий язык создания и поддержания политического порядка, одновременно представляя собственную силу как цивилизующую и насилие сопротивляющегося как нарушение мира.
Но фашистский культ силы часто идет дальше:
насилие становится положительной формой национального самоосуществления.
Колониальное насилие может быть чрезвычайно жестоким и одновременно оставаться в официальном самоописании нежелательной необходимостью.
Это различие имеет значение.
60.11. Восьмой тест: преобразовательная телеология
Колониализм обладает проектом изменения мира.
Но этот проект не всегда палингенетический.
Он может обещать:
цивилизовать;
модернизировать;
обратить в веру;
экономически интегрировать;
заселить территорию.
Классический фашизм обычно связывает преобразование с собственным коллективным субъектом:
мы должны возродиться.
Колониальная цивилизаторская миссия часто направлена прежде всего на другого:
они должны измениться.
Это существенное различие между:
преобразованием объекта господства
и
палингенезом субъекта господства.
Однако в некоторых национально-имперских проектах обе линии могут соединяться:
завоевание колонии одновременно должно доказать возрождение величия метрополии.
Вот здесь генотипическая плотность повышается.
60.12. Предварительная сравнительная матрица
Сведем результат:
Элемент генотипа Типичная возможность в колониальном порядке Значение для квалификации
Коллективное сверхцелое Империя, раса, цивилизация, поселенческая нация переменная
Деавтономизация личности часто сильная в отношении колонизированных сильное сходство
Иерархия групп часто системная сильное сходство
Экзистенциальный враг не всегда; усиливается при восстании и борьбе за пространство переменная
Антиплюрализм колониальная несубъектность присутствует, но не всегда фашистская единая воля частичное сходство
Моральное исключение часто выражено сильное сходство
Нормативное насилие присутствует в ряде режимов, но его идеологическая функция различна переменная
Преобразовательная телеология цивилизационная, поселенческая, имперская; не всегда палингенетическая переменная
Именно эта таблица показывает:
колониализм слишком близок к некоторым элементам фашизма, чтобы его можно было исключить из сравнительного анализа, и слишком разнообразен и структурно отличен, чтобы его можно было с фашизмом отождествить.
60.13. Рабочая гипотеза № 1: колониализм как лаборатория элементов
Первый и наиболее осторожный тезис уже достаточно хорошо обоснован:
некоторые колониальные режимы до классического фашизма институционализировали технологии групповой категоризации, расовой и цивилизационной иерархии, коллективной ответственности, правового исключения, принудительного перемещения и массового интернирования, функционально совместимые с отдельными компонентами позднейшего фашистского генотипа.
Это еще не «колониальный фашизм».
Это:
колониальная лаборатория фашистогенных механизмов.
60.14. Рабочая гипотеза № 2: существование пограничных колониальных режимов
Второе утверждение сильнее:
некоторые конкретные колониальные режимы могли достигать протофашистской генотипической плотности.
Особенно интересны случаи, где одновременно соединяются:
расовая иерархия;
борьба за территорию;
массовое интернирование;
коллективное наказание;
экзистенциализация местного населения;
проект демографического переустройства.
Именно поэтому такие кейсы, как Германская Юго-Западная Африка начала XX века, требуют отдельного полного Паспорта, а не краткого упоминания. Современная историография рассматривает войну против гереро и нама как геноцидный колониальный конфликт, а ранние лагеря региона — как часть глобальной истории концентрационного интернирования.
Но даже здесь категория «предтеоретический фашизм» пока остается гипотезой, а не выводом.
60.15. Рабочая гипотеза № 3: локальная генотипическая сборка возможна до общегосударственной
Третья гипотеза касается режимной асимметрии.
Возможно, определенные колониальные пространства могли приближаться к фашистскому порогу значительно сильнее, чем политическая система метрополии в целом.
То есть теоретически возможно:
низкая генотипическая плотность в центре + высокая генотипическая плотность на периферии.
Если такой случай будет доказан, нам придется признать возможность:
территориально сегментарной предфашистской морфологии.
Это значительно точнее формулы:
«вся империя была фашистской».
60.16. Рабочая гипотеза № 4: колониальный опыт мог формировать архив политических технологий
Четвертая гипотеза касается не квалификации режима, а исторической трансмиссии.
Колониальные войны рубежа веков создали практический опыт массового:
интернирования;
перемещения;
контрповстанческого контроля;
административного управления категоризированным населением.
Современная глобальная история лагерей показывает, что колониальные войны действительно сформировали общий международный «архив» подобных практик, причем происходил и транснациональный обмен знаниями. Одновременно эта историография предостерегает от построения простой линейной генеалогии к нацистской системе.
Следовательно, корректная формула:
исторический репертуар существовал раньше; конкретное заимствование необходимо доказывать отдельно.
60.17. Рабочая гипотеза № 5: возможная интернализация колониальной границы
Пятая гипотеза является наиболее теоретически сильной.
Колониальная система говорит:
для внешнего чужого действуют иные нормы.
Фашистская система способна сказать:
внутренний чужой фактически является таким же внешним чужим, только находящимся внутри нашего пространства.
Тогда происходит:
колонизация внутреннего врага.
Он перестает восприниматься как обычный согражданин.
К нему начинают применяться категории, функционально похожие на колониальные:
неполная принадлежность;
особая подозрительность;
особое право;
пространственное отделение;
принудительное управление.
Это и есть наиболее строгая версия гипотезы внутреннего колониального бумеранга.
Но без доказанной исторической трансмиссии мы имеем право говорить только о морфологической возможности, а не о фактической генеалогии.
60.18. Классический фашизм нельзя свести к «колониализму внутри Европы»
Здесь необходимо поставить важнейший ограничитель.
Даже если будущие главы обнаружат значительную преемственность между колониальными и фашистскими технологиями, формула:
«фашизм — это просто колониализм, примененный к европейцам»
будет недостаточна.
Потому что классический фашизм добавляет или радикально перестраивает целый комплекс:
массовую партийную мобилизацию;
палингенетический национализм;
вождизм;
политическую религию;
тотализирующую претензию;
институциональное уничтожение плюрализма;
проект создания нового национального человека.
Современная историография отношений колониализма и фашизма действительно рассматривает связи, взаимные влияния и «colonial crossovers», но не сводит эти два явления к простому тождеству.
Это принципиально.
60.19. Колониализм может быть условием возможности, не будучи фашизмом
Здесь появляется значительно более точная философская формула.
Некоторый исторический феномен может не быть фашизмом, но способствовать созданию условий политической мысли и практики, в которых фашистская система позднее становится легче представимой.
Например, если уже нормализованы идеи:
разного человеческого статуса;
расовой иерархии;
коллективной ответственности;
исключительного права;
массового интернирования,
будущей политической системе не нужно изобретать эти операции с нуля.
Она может их:
перенять;
переинтерпретировать;
радикализировать;
соединить с другими элементами.
То есть:
исторический предшественник системы не обязан принадлежать самой системе.
Это идеально согласуется с нашим различением генеалогии и морфологии.
60.20. Колониальный архив и фашистская сборка
Можно представить метафорически.
Колониальная эпоха могла создать архив отдельных политических технологий:
классифицировать;
иерархизировать;
перемещать;
интернировать;
наказывать коллективно;
разделять право;
управлять через категорию.
Классический фашизм способен взять некоторые элементы этого архива и встроить их в принципиально новую сборку:
национальное сверхцелое + палингенез + массовая мобилизация + внутренний враг + антиплюрализм + политическая сакрализация + государственная институционализация.
Если эта модель подтвердится исторически, отношение колониализма и фашизма будет лучше описываться не формулой:
А = Б,
а:
часть механизмов А вошла в историческое пространство возможностей, из которого при иных условиях могла быть собрана Б.
Это значительно более точная гипотеза.
60.21. Африканское и антиколониальное восприятие фашизма также имеет значение
Особенно интересно, что сравнение колониального порядка с фашизмом не является исключительно поздней академической конструкцией.
Исследования политических дискуссий в британских колониях Западной Африки и Карибского региона 1930-х годов показывают, что сами колонизированные интеллектуалы и участники публичной сферы сравнивали свой опыт колониального господства с европейским фашизмом и обсуждали их близость и различия.
Это не доказывает:
колониализм был фашизмом.
Но показывает, что проблема их структурной близости возникла у исторических современников самого классического фашизма, причем у людей, непосредственно переживавших колониальную систему.
Для интеллектуальной истории это очень важный факт.
60.22. «Колониальный фашизм» должен быть результатом Паспорта
Теперь можно установить главное правило Части V:
ни один колониальный режим не будет называться в этой книге фашистским только потому, что он колониальный, расистский, насильственный или использовал лагеря.
Для квалификации понадобится полный Ретроспективный Паспорт.
Он должен отдельно доказать:
сверхцелое;
деавтономизацию личности;
групповую иерархию;
врага;
коллективную ответственность;
антиплюрализм;
моральное исключение;
нормативное насилие;
преобразовательную телеологию;
институциональную реализацию;
структурную связность.
И затем пройти:
альтернативную классификацию;
контраргумент;
тест морфологической устойчивости;
тест этнонимной слепоты;
тест политической инверсии.
Только после этого возможен итог.
60.23. Предварительная шкала колониальных квалификаций
Для удобства можно определить пять уровней.
I. Обычный колониальный режим
Присутствует имперское господство, но генотипическое соответствие фрагментарно.
II. Фашистогенные колониальные практики
Например:
коллективное наказание;
расовая правовая асимметрия;
категориальное интернирование.
III. Фашистогенный колониальный комплекс
Несколько элементов соединяются и взаимно усиливаются.
IV. Колониальный протофашизм
Большая часть генотипа собрана, но сохраняется критический морфологический разрыв.
V. Предтеоретический колониальный фашизм
Только если доказано пересечение полного структурного порога.
Вероятно, именно такая лестница позволит нам избежать двух противоположных ошибок:
все колониальные режимы фашистские;
и
никакой колониальный режим принципиально не может быть фашистским.
60.24. Главный кандидат на различение: эксплуатационная и элиминационная логика
Особенно продуктивным может оказаться различие между двумя предельными типами.
Эксплуатационная колониальная логика
«Ты ниже меня, поэтому я буду тобой управлять и использовать твой труд».
Элиминационная логика
«Твое присутствие препятствует нормальному существованию моего коллективного проекта, поэтому тебя необходимо удалить, вытеснить или уничтожить».
Первая может быть чрезвычайно жестокой.
Но ей нужен подчиненный.
Вторая делает самого подчиненного проблемой существования.
Именно второй тип значительно ближе к центральной фашистской морфологии внутреннего или внешнего врага.
Разумеется, реальные режимы способны сочетать обе логики.
60.25. Третий тип: ассимиляционная колониальная логика
Между ними находится еще один вариант:
«Ты можешь остаться, но должен перестать быть тем, чем являешься».
Это ассимиляционная модель.
Она отличается от:
эксплуатационной — потому что стремится изменить идентичность;
элиминационной — потому что не обязательно стремится физически удалить человека.
Но при принудительной реализации она также может быть формой глубокой деавтономизации личности.
Следовательно, будущие Паспорта должны различать:
эксплуатацию;
ассимиляцию;
сегрегацию;
вытеснение;
физическое уничтожение.
Это разные ответы системы на вопрос:
что делать с Другим?
60.26. Вопрос, который решает квалификацию
Возможно, одним из самых сильных диагностических вопросов станет следующий:
Нуждается ли политическая система в Другом как подчиненном — или считает, что нормальное будущее возможно только при уменьшении или исчезновении Другого?
Если он необходим как рабочая сила и объект управления, это прежде всего колониальная иерархия.
Если он должен:
исчезнуть;
уйти;
раствориться;
перестать воспроизводиться,
мы приближаемся к другой морфологии.
Именно эта граница будет особенно важна при анализе поселительных и этнически гомогенизационных проектов.
60.27. Колониальная лаборатория фашизма — в каком смысле?
Теперь мы наконец можем ответить на вопрос, вынесенный в название Части V.
Можно ли назвать колониализм лабораторией предфашизма?
В слабом и уже достаточно обоснованном смысле — да:
колониальные режимы стали историческим пространством разработки и применения ряда технологий категориального, расового, правового и лагерного управления населением, которые позднее были совместимы с фашистской системой.
В сильном смысле — пока нет:
мы еще не доказали, что какая-либо конкретная дофашистская колониальная система полностью пересекла фашистский морфологический порог.
Именно это различие должно сохраниться на протяжении всей книги.
60.28. Формула рабочей гипотезы
Теперь ее можно сформулировать окончательно:
Колониальный предфашизм — рабочая гипотеза о том, что некоторые модерные колониальные режимы могли не только выработать отдельные технологии расовой и цивилизационной иерархии, коллективной ответственности, морального исключения, концентрации населения и нормативного насилия, но и в определенных исторических условиях соединить их с коллективным сверхцелым, экзистенциальным образом Другого, антиплюрализмом и преобразовательной телеологией в систему, приближающуюся к фашистскому генотипу или пересекающую его порог.
Но:
каждая такая квалификация должна доказываться отдельно.
60.29. Формула режима асимметрии
Параллельно необходимо сохранить второе понятие:
Колониальная режимная асимметрия — состояние имперской политической системы, в которой политико-правовой порядок метрополии и порядок управления подчиненным населением существенно различаются, вследствие чего либеральные или демократические институты центра сосуществуют с категориальной иерархией и режимами исключения на периферии.
Это понятие не является синонимом фашизма.
Но оно позволяет объяснить, почему:
одна политическая система способна одновременно производить свободу и несвободу — для разных категорий людей.
60.30. Формула возможного колониального бумеранга
И третья рабочая гипотеза:
Колониальный бумеранг — возможный процесс переноса, адаптации или функционального воспроизведения внутри метрополии технологий категориального управления и исключения, ранее применявшихся преимущественно к колониальному населению.
Важно:
структурное сходство не доказывает бумеранг.
Для доказательства необходима генеалогия.
Это должно быть написано рядом с самим понятием каждый раз, когда оно применяется.
60.31. Что мы теперь знаем — и чего еще не знаем
После Части V мы имеем право утверждать следующее.
Установлено: концентрационные лагеря как технология массового интернирования гражданских существовали до классического фашизма и получили важное развитие в колониальных войнах рубежа XIX–XX веков.
Установлено: некоторые колониальные режимы институционализировали расовую или цивилизационную правовую асимметрию и коллективные формы ответственности.
Установлено: либеральные и парламентские институты метрополии исторически могли сосуществовать с значительно более принудительными режимами колониального управления; одновременно публичная критика и парламентский контроль могли частично ограничивать крайности колониального насилия.
Обоснованная интерпретация: часть этих механизмов функционально гомологична отдельным элементам реконструированного нами фашистского генотипа.
Рабочая гипотеза: некоторые конкретные колониальные режимы могли достигать протофашистского или, возможно, предтеоретически фашистского уровня структурной сборки.
Не доказано: что колониализм как таковой является фашизмом.
Не доказано: что классический европейский фашизм в целом представляет собой простой перенос колониализма в Европу.
Не доказано: что наличие одного и того же института автоматически означает прямую историческую передачу между колониальным и фашистским режимами.
Именно такая градация и должна отличать нашу ретроспективу от идеологической публицистики.
60.32. Итог Части V: от лаборатории элементов к проверке конкретных империй
Мы начинали эту часть с вопроса:
мог ли колониализм быть лабораторией предфашизма?
Теперь ответ должен звучать в двух уровнях.
На уровне отдельных механизмов:
да, колониальная история предоставляет убедительные примеры ранней институционализации ряда практик, позднее совместимых с фашистской морфологией: групповой иерархии, режимного исключения, коллективной ответственности, массового интернирования и категориального управления населением.
На уровне полной квалификации:
вопрос остается открытым.
И именно это делает дальнейшее исследование необходимым.
Теперь абстрактного «колониализма» недостаточно.
Нужно перейти к конкретным историческим комплексам.
И первым особенно важным объектом станет англо-американская расово-имперская традиция.
Потому что именно здесь возникает наиболее острое противоречие между:
одними из наиболее влиятельных традиций конституционализма, парламентаризма и индивидуальной свободы
и одновременно
рабством, вытеснением коренных народов, расовой сегрегацией, имперским господством, лагерным интернированием и евгеническими идеями, существовавшими задолго до классического фашизма.
И наш вопрос снова должен быть поставлен не обвинительно, а диагностически:
образуют ли эти явления только длинную историю расизма и империализма — или на отдельных исторических участках их соединение достигает той генотипической плотности, при которой возникает уже протофашистская либо предтеоретически фашистская структура?
Так следующая часть станет первым большим национально-цивилизационным Ретроспективным Паспортом — и одновременно первой серьезной попыткой заставить нашу теорию вынести вердикт, который мы заранее ей не подсказываем.
*******
Часть VI. Англо-американский расово-имперский комплекс
Глава 61. Британская империя и цивилизаторская миссия
Британская империя представляет для нашей фашистской ретроспективы особенно сложный объект.
Если бы перед нами находилась только система расового господства и внешней экспансии, классификационная задача была бы проще. Но британский случай соединяет несколько традиций, которые нельзя без грубейшего упрощения свести к единому политическому принципу.
Именно в британском политическом мире развивались:
парламентаризм;
конституционализм;
идея индивидуальной свободы;
либеральная политическая философия;
движения против рабства;
гуманитарные реформы;
публичная критика государственной власти.
И одновременно XIX век стал эпохой огромного расширения Британской империи и формирования сложной системы управления зависимыми территориями, поселенческими колониями и различными категориями имперского населения. Историография Британской империи специально подчеркивает многообразие экономических, институциональных, культурных и политических механизмов этого расширения; поэтому говорить о единой неизменной «британской колониальной модели» было бы неверно.
Именно это делает британский опыт теоретически ценным.
Перед нами общество, которое заставляет исследовать не простой вопрос:
либерализм или империализм?
А значительно более трудный:
каким образом либеральные институты для одних способны сосуществовать с иерархическим господством над другими?
61.1. Империя не имела одной доктрины
Первое правило нашего анализа должно состоять в отказе от фиктивного коллективного сознания:
«Британия считала…»
Кто именно?
Корона?
Правительство?
Либеральная партия?
Консерваторы?
Военные?
Поселенцы?
Миссионеры?
Коммерческие компании?
Аболиционисты?
Имперские федералисты?
Радикальные антиимпериалисты?
Британская имперская мысль XIX века была внутренне конфликтной. В ней существовали и либерально-имперские проекты, и расово-цивилизационные иерархии, и гуманитарные программы, и критика империи. Исследования либерализма и империи показывают именно эту неоднородность, включая различные представления о поселенческой колонизации, цивилизации, расе и будущем имперского пространства.
Поэтому объектом нашего анализа должна стать не «национальная вина», а структура конкретных идеологий и институтов.
61.2. Цивилизаторская миссия как решение проблемы легитимности
У любой империи существует фундаментальная проблема.
Почему политическое общество А имеет право определять будущее политического общества Б?
Военная сила дает технический ответ:
потому что А может заставить Б подчиниться.
Но развитому политическому порядку требуется значительно более сильное самооправдание.
Он должен сказать:
почему господство не просто возможно, но правильно.
Именно здесь появляется цивилизаторская миссия.
Империя больше не изображает себя исключительно получателем выгоды.
Она становится носителем:
права;
образования;
христианства;
торговли;
технологии;
медицины;
современной администрации;
«прогресса».
История британского и более широкого европейского империализма показывает, насколько тесно язык цивилизации, человеческого развития, расы и глобальной иерархии был связан с политической мыслью XIX века.
Происходит фундаментальное моральное преобразование:
господство ; служение.
61.3. Империя как опека
Цивилизаторская миссия позволяет представить колониальное отношение не как:
хозяин ; подчиненный,
а как:
взрослый ; политический несовершеннолетний.
Это значительно более сложная форма иерархии.
Колонизированный не обязательно объявляется существом, лишенным человеческого достоинства.
Напротив.
Ему может быть обещано развитие.
Но право определять:
что считать развитием;
каким путем к нему идти;
когда подчиненный достиг зрелости,
остается у господствующей стороны.
Возникает политическая конструкция:
мы управляем вами не потому, что вы никогда не должны быть свободными, а потому, что вы еще не готовы быть свободными.
Так временное неравенство получает универсалистское оправдание.
61.4. Величайшая сила слова «еще»
Именно слово «еще» обладает здесь огромной политической мощью.
Вы еще не готовы.
Еще недостаточно образованы.
Еще не овладели современными институтами.
Еще не способны к ответственному самоуправлению.
Теоретически это отличается от расового эссенциализма.
Потому что предполагает:
когда-нибудь граница исчезнет.
Но если критерий зрелости определяет сам колонизатор, момент перехода может откладываться бесконечно.
Так возникает своеобразная политическая апория опеки:
чтобы доказать способность к самостоятельному управлению, общество должно получить возможность самостоятельно управлять;
но возможность не предоставляется, пока способность не доказана.
Получается замкнутый круг.
61.5. Универсализм может стать иерархическим
Это один из важнейших выводов для всей нашей теории.
Мы привыкли противопоставлять:
универсализм
и
групповую иерархию.
Исторически они способны соединяться.
Имперская идеология может утверждать:
существует универсальная цивилизация, доступная всему человечеству.
Но одновременно:
мы сейчас являемся ее наиболее развитыми носителями и потому имеем право руководить остальными.
Получается:
универсальный стандарт
неравномерное распределение зрелости
= право политической опеки.
Это отличается от фашистского расового абсолютирования.
Но уже создает вертикальную антропологию человечества.
61.6. Империя как лестница народов
На этой основе человечество легко представить лестницей.
Наверху:
зрелые;
цивилизованные;
самоуправляющиеся.
Ниже:
развивающиеся;
племенные;
традиционные;
«примитивные».
Тогда география превращается в антропологию.
А антропология — в политическое право.
Появляется возможность утверждать:
разные народы объективно нуждаются в разных уровнях политической свободы.
Именно эта операция особенно важна для будущей фашистской ретроспективы:
разница в культуре ; разница в человеческой зрелости ; разница в политических правах.
61.7. Раса и цивилизация не были тождественны — но могли соединяться
Было бы ошибкой считать, что вся цивилизаторская идеология уже являлась биологическим расизмом.
Нет.
Одни модели предполагали возможность ассимиляции и развития.
Другие все сильнее связывали культурную зрелость с происхождением.
В викторианской культуре идеи цивилизации, империи и расы взаимодействовали чрезвычайно сложно; исследования британской расовой мысли показывают как убежденность в англосаксонском превосходстве, так и тревоги относительно расовой деградации и границ самой цивилизаторской миссии.
Именно здесь открытая иерархия может постепенно становиться закрытой:
они сейчас отстали
превращается в:
они отстают из-за своей культуры,
а затем:
они неспособны быть такими, как мы, в силу самой своей природы.
Это уже другой политический режим категории.
61.8. «Цивилизовать» — значит также определять норму
Особенно важно, что цивилизаторская миссия предполагает наличие субъекта, который знает:
что такое цивилизация.
Чья правовая система считается высшей?
Чей язык — языком модерности?
Чья семейная норма — развитой?
Какая форма собственности — рациональной?
Какой политический институт — зрелым?
Так собственная историческая культура господствующей стороны получает статус универсальной меры человечества.
Другой больше не просто другой.
Он становится:
недостаточно реализованной версией нас.
61.9. Цивилизационная миссия способна искренне производить благо
Здесь необходимо избежать слишком удобной обвинительной схемы.
Имперский проект нельзя объяснить только лицемерием.
Внутри него действительно могли существовать люди, искренне стремившиеся:
распространять образование;
лечить болезни;
прекращать отдельные формы рабства;
строить инфраструктуру;
улучшать санитарные условия;
защищать подчиненное население от злоупотреблений.
Историография британской цивилизаторской миссии показывает реальное сосуществование социально-реформаторских и имперских мотивов, а не просто маскировку одного другим.
Но именно поэтому проблема становится глубже.
Добро, осуществляемое сверху, не отвечает на вопрос о праве одного общества управлять другим без его равного согласия.
Благие намерения не уничтожают асимметрию субъектности.
61.10. Две независимые оси: благо и равенство
Это позволяет различить два вопроса.
Первый:
приносит ли политика людям объективную пользу?
Второй:
признает ли она их равными политическими субъектами?
Ответы могут различаться.
Возможно:
польза — да;
равная субъектность — нет.
Так возникает патерналистское господство.
Именно поэтому колониальный порядок нельзя анализировать только по балансу:
железных дорог;
школ;
больниц
против
репрессий;
экспроприаций;
войн.
Главный политический вопрос:
кто имеет право решать?
61.11. «Мы знаем ваши интересы лучше вас»
Это одна из наиболее фундаментальных формул политического патернализма.
Она очень далека от прямой дегуманизации:
«вы не люди».
Но содержит более мягкую редукцию:
ваше собственное представление о собственном благе не является окончательным.
Колонизированный может протестовать.
Однако протест способен быть интерпретирован как:
непонимание;
неблагодарность;
признак политической незрелости.
И тогда сама попытка доказать субъектность становится аргументом в пользу продолжения опеки.
61.12. Империя и либеральная совесть
Но британский случай особенно важен потому, что система содержала механизмы внутренней критики.
Либеральная и радикальная мысль могла атаковать:
насилие;
расовое высокомерие;
войны;
саму логику имперского господства.
Историография британского либерализма подчеркивает не только империалистические проекты, но и глубокие внутренние споры об империи, вплоть до либеральной антиимперской критики.
Это имеет огромное морфологическое значение.
Система не обладала единой закрытой политической волей.
Она оставляла пространство, в котором человек мог сказать:
«Империя действует неправильно»
и оставаться участником легитимной политической жизни.
Именно этого фашистский антиплюрализм стремится лишить общество.
61.13. Почему британский империализм нельзя автоматически назвать фашистским
Теперь можно провести первую квалификационную границу.
Мы обнаруживаем сильные совпадения по нескольким параметрам:
коллективная иерархия;
цивилизационное превосходство;
неравномерная политическая субъектность;
режимная асимметрия;
в отдельных случаях расовое эссенциализирование.
Но одновременно британская политическая система метрополии сохраняла:
конкуренцию партий;
публичную критику;
парламентский конфликт;
правовую автономию;
способность внутренне пересматривать имперскую политику.
И отсутствует единый обязательный палингенетический проект типа:
британское коллективное сверхцелое должно очиститься от внутреннего врага и революционно преобразовать собственную систему.
Следовательно, по нашему морфологическому порогу формула:
«Британская империя была фашистским государством»
на данном этапе не подтверждается.
61.14. Но и обратная формула слишком проста
Нельзя сказать:
поскольку метрополия была парламентской, колониальная политика не имеет отношения к истории фашистогенных механизмов.
Она имеет.
Потому что внутри имперской системы исторически становятся мыслимыми и практически реализуемыми:
неравенство человеческой субъектности;
право развитого управлять неразвитым;
асимметрия универсального права;
расовое ранжирование;
принцип различной нормы для различных категорий населения.
Именно поэтому британский империализм представляет собой не доказанный «предтеоретический фашизм», а чрезвычайно важный архив фашистогенных политических операций.
61.15. Центральное противоречие британского случая
Его можно выразить предельно компактно:
универсализм принципов + ограниченность круга их полноценного применения.
Или:
свобода как идеал + иерархия политической зрелости.
Или еще жестче:
человек универсален — но не всякий человек пока имеет одинаковое право быть субъектом.
Именно в этом противоречии возникает интеллектуальная среда, внутри которой выражение «бремя белого человека» могло восприниматься не просто как циничное заявление о господстве, а как формула моральной обязанности.
Именно к этой политической антропологии мы теперь переходим.
Глава 62. «Бремя белого человека» как политическая антропология
В 1899 году Редьярд Киплинг опубликовал стихотворение The White Man’s Burden, снабженное подзаголовком, прямо связывавшим его с Соединенными Штатами и Филиппинами. Киплинговское общество характеризует текст как обращение к США с призывом принять на себя имперскую роль после приобретения Филиппин в результате испано-американской войны.
Для нашего исследования стихотворение важно не прежде всего как произведение литературы.
Нас интересует заключенная в нем политическая антропология.
То есть представление:
кто имеет право управлять;
кто нуждается в управлении;
почему иерархия может считаться моральным долгом.
62.1. «Бремя» — не язык простой добычи
Само слово burden — бремя чрезвычайно существенно.
Империалист здесь представляет себя не человеком, который:
получает,
а человеком, который:
несет.
Не эксплуатация.
Служение.
Не привилегия.
Обязанность.
Не наслаждение властью.
Тяжелая ответственность.
Это очень сильная моральная конструкция.
Потому что она позволяет господствующему субъекту увидеть себя одновременно:
сильным
и
жертвенным.
62.2. Господствующий как главный страдающий субъект
Возникает удивительная инверсия.
Объективно один народ получает возможность управлять другим.
Но субъективный рассказ строится так, что именно управляющий:
отказывается от комфорта;
отправляет лучших сыновей;
несет ответственность;
терпит неблагодарность;
служит другим.
Таким образом, имперский субъект может воспринимать себя не как:
получателя преимущественного политического права,
а как:
носителя тяжелой обязанности перед менее развитым человечеством.
Это резко повышает моральную устойчивость системы.
62.3. Политическая антропология взрослого и ребенка
В тексте Киплинга подчиненные народы описываются через язык, сочетающий инфантилизацию, подозрение и цивилизационную дистанцию. Академические исследования рецепции стихотворения показывают, что его современники и позднейшие читатели связывали его с проблемами расы, империи, цивилизационной зрелости и англо-американской экспансии, хотя интерпретации степени буквального расизма и иронии текста различались.
Но структурный эффект достаточно отчетлив:
белый субъект — взрослый носитель обязанности;
подчиненный — объект воспитания.
Это колониальная патерналистская модель в предельно концентрированном виде.
62.4. Белизна здесь — цвет или политико-моральный статус?
Именно здесь требуется осторожность.
Было бы слишком просто утверждать:
слово white означает только биологическую расу.
В литературе о Киплинге существует интерпретация, согласно которой «белый человек» мог обозначать также определенный тип цивилизованного, дисциплинированного и ответственного поведения; одновременно историческая американская рецепция стихотворения происходила в среде интенсивно расиализированного имперского дискурса, и сама формула стала одним из наиболее известных символов расового империализма.
Для нас важно именно это наложение:
белизна + цивилизационная зрелость + способность господствовать.
Биологическое и морально-политическое начинают взаимно поддерживать друг друга.
62.5. Политическая зрелость становится расово распределенной
Отсюда возникает скрытая силлогистика.
Если цивилизация требует:
самодисциплины;
рациональности;
служения;
способности управлять,
а одна группа обладает этими качествами в большей степени,
то:
политическая власть распределяется в соответствии с предполагаемой антропологической зрелостью.
Именно это превращает культурное самоощущение в политическую иерархию.
62.6. «Бремя» делает империю моральной обязанностью
Это чрезвычайно важный переход.
Если империя — только выгода, человек может спросить:
почему мы имеем право эксплуатировать других?
Если империя — обязанность:
отказ от империи сам может выглядеть безответственным.
«Оставить» подчиненные народы означает:
бросить их;
отказаться от обязанности;
вернуть их к хаосу.
Так антиимпериализм способен переопределяться уже не как гуманизм, а как эгоистическое нежелание выполнять цивилизационный долг.
Это очень сильная идеологическая технология.
62.7. Сопротивление превращается в неблагодарность
Еще более важен следующий эффект.
Если колонизатор:
служит,
а колонизированный сопротивляется,
то сопротивление легко прочитать как:
неблагодарность.
Политический субъект говорит:
«Мы приносим вам порядок и развитие».
Ответ:
«Мы не хотим вашего управления».
Но если первая сторона не признает равноправную субъектность второй, отказ интерпретируется не как законный политический выбор, а как доказательство:
незрелости;
иррациональности;
враждебности.
Возникает самоподтверждающаяся модель:
он сопротивляется моей опеке, следовательно, он еще недостаточно зрел, чтобы жить без моей опеки.
62.8. Подчиненный лишается права определять собственное благо
Это ядро патернализма.
Человек может утверждать:
«ваша политика причиняет мне вред».
Но система отвечает:
«вы неправильно понимаете собственный долгосрочный интерес».
Так разрушается важнейшая часть субъектности:
право человека быть первичным интерпретатором собственного блага.
Именно поэтому цивилизаторская миссия может быть искренне гуманистической по намерению и одновременно глубоко иерархической по структуре.
62.9. Имперская мужественность
В The White Man’s Burden важна также тема мужской зрелости, самообладания, труда и жертвы. Исследователи американской рецепции текста отмечают, что помимо собственно расовой проблематики в нем присутствовала сильная конструкция имперской мужественности — зрелого субъекта, обязанного терпеть трудности и неблагодарность ради выполнения исторической задачи.
Это создает очень интересный мост к будущей фашистской антропологии.
И там мы обнаруживали:
дисциплину;
мужскую силу;
служение;
жертвенность;
отказ от индивидуального комфорта ради коллективной миссии.
Но сходство функции еще не доказывает идентичность системы.
62.10. Жертва правящего как легитимация его права править
Важнейшая формула здесь может быть выражена так:
мы имеем право управлять не потому, что получаем от этого удовольствие, а именно потому, что готовы жертвовать ради управления.
Это очень сильная моральная логика.
Она превращает способность переносить трудности в доказательство политической легитимности.
Но вопрос остается:
кто дал жертвующему право выбирать объект собственной жертвы?
Если человек против своей воли оказывается объектом чужого самоотверженного служения, проблема субъектности никуда не исчезает.
62.11. Имперский альтруизм как механизм деполитизации
В этом смысле цивилизаторская миссия может деполитизировать колониальный конфликт.
Вместо:
два общества спорят о власти,
получается:
одно общество помогает другому развиваться.
Тогда требование независимости перестает выглядеть как:
спор равных субъектов.
Оно превращается в:
отказ воспитанника от воспитания.
Это политически чрезвычайно выгодная рамка.
Она скрывает главный вопрос:
кому принадлежит суверенитет?
62.12. «Бремя белого человека» не было бесспорной нормой
Однако чрезвычайно важно не превращать стихотворение в «официальную конституцию Запада».
Текст вызывал споры, пародии и антиимпериалистические ответы уже в своем историческом контексте; современные исследования подчеркивают разнообразие его американской рецепции и наличие как проимперских, так и критических прочтений.
Следовательно, корректная формула:
стихотворение Киплинга артикулировало влиятельную империалистическую политическую антропологию, но не выражало единодушное сознание британского или американского общества.
Это различие обязательно.
62.13. От обязанности к расово-цивилизационной иерархии
Теперь мы можем разложить антропологическую структуру текста:
одна группа обладает более высокой цивилизационной зрелостью
;
зрелость создает обязанность руководить
;
управление интерпретируется как служение
;
сопротивление управлению выглядит неблагодарностью или незрелостью
;
продолжение господства получает моральное оправдание.
Это почти идеальная модель патерналистской имперской иерархии.
62.14. Что в ней фашистогенно
Для нашей морфологии здесь важны несколько элементов.
Первое: коллективные группы получают различный антропологический статус.
Второе: право на власть выводится из предполагаемого качества группы.
Третье: политическая субъектность подчиненной стороны ослабляется.
Четвертое: жертва и служение становятся частью героической этики господствующей стороны.
Пятое: сопротивление способно интерпретироваться как доказательство незрелости управляемого.
Это действительно фашистогенные элементы.
Но отсутствует важная часть полного генотипа.
62.15. Почему это еще не фашистская политическая антропология
«Бремя белого человека» не формулирует полноценную систему:
единой массовой партии;
уничтожения плюрализма;
внутреннего национального врага;
тотальной политической мобилизации;
палингенетического национального очищения.
Напротив, колонизированный здесь прежде всего:
объект управления и преобразования,
а не обязательно:
экзистенциальный враг, подлежащий удалению.
Следовательно, в нашей шкале речь идет не о доказательстве предтеоретического фашизма, а о выраженном расово-цивилизационном компоненте более широкого фашистогенного комплекса.
62.16. Формула политической антропологии «бремени»
Можно дать ее компактно:
Высшая группа доказывает собственное право на господство тем, что превращает господство в обязанность, а политическую несубъектность подчиненного — в временно необходимую форму заботы о нем.
Именно эта структура важнее самого стихотворения.
Потому что она дает моральный язык, посредством которого иерархия перестает переживаться как иерархия.
62.17. Из Филиппин — в Южную Африку
И символично, что текст был опубликован в 1899 году — в том же году, когда Британская империя вступила в войну, которая подвергнет ее цивилизаторское самопонимание чрезвычайно тяжелому испытанию.
В Южной Африке противником окажутся не только колонизированные общества, традиционно помещавшиеся имперской мыслью ниже на цивилизационной лестнице.
Главным военным противником Британии станут бурские республики европейского поселенческого происхождения.
И именно против них британская армия в ходе партизанской фазы войны применит:
политику выжженной земли;
массовое перемещение гражданского населения;
концентрационные лагеря.
Это обстоятельство чрезвычайно важно.
Оно показывает, что некоторые технологии колониального чрезвычайного управления могли выйти за пределы простого расового бинаризма.
Глава 63. Англо-бурская война
Вторая англо-бурская, или Южно-Африканская, война продолжалась с 1899 по 1902 год и велась между Британской империей и двумя бурскими республиками — Южно-Африканской Республикой, или Трансваалем, и Оранжевым Свободным Государством. Причины конфликта были сложными: британская политика объединения Южной Африки под своим преобладающим влиянием, сохранение независимости бурских республик, открытие огромных золотых месторождений в Трансваале, положение многочисленных англоязычных uitlanders и последствия рейда Джеймсона усиливали взаимную напряженность.
Для нашей теории эта война особенно важна не только потому, что в ней появились концентрационные лагеря.
Она позволяет наблюдать переход от обычной межгосударственной войны к войне против социальной среды сопротивления.
И именно в этом переходе меняется политическая морфология насилия.
63.1. Война не была простой схемой «европеец против колонизированного»
Это принципиально.
Буры были потомками преимущественно европейских поселенцев и обладали собственными республиками.
Следовательно, англо-бурский конфликт нельзя свести к обычной модели:
британский колонизатор против неевропейского колонизированного.
Именно поэтому он особенно ценен для нашего анализа.
Мы можем увидеть:
какие технологии колониальной войны применимы даже тогда, когда противник не помещается в обычную расовую категорию «дикаря».
63.2. Но война не была только «войной белых»
И обратное упрощение также неверно.
Чернокожее население Южной Африки не было внешним наблюдателем конфликта.
Африканцы участвовали в военной экономике, разведке, транспорте, труде и в различных формах вооруженного или вспомогательного участия; они также подвергались перемещениям и заключению в отдельные лагерные системы. Историография специально восстанавливает роль чернокожих южноафриканцев, долгое время вытеснявшуюся более узким повествованием о войне британцев и буров.
Следовательно, структура войны была одновременно:
имперской;
поселенческой;
расовой;
межгосударственной;
гражданско-социальной.
Именно поэтому простой ярлык особенно опасен.
63.3. Первая война: армии против армий
На первоначальной стадии конфликт имел преимущественно конвенциональный характер.
Бурские силы вторглись в британские территории, осаждали гарнизоны и нанесли британской армии ряд серьезных поражений. После прибытия крупных подкреплений Британия перехватила инициативу, заняла ключевые центры бурских республик и в 1900 году формально аннексировала их территории. Но это не завершило сопротивление.
Именно после кажущейся победы начинается наиболее интересная для нашей морфологии стадия.
63.4. Государство уничтожено, но противник не исчез
Британская армия может занять:
столицу;
железную дорогу;
административный центр.
Но мобильные бурские командос продолжают войну.
Возникает классическая проблема контрповстанческой кампании:
территория формально контролируется, а политическое сопротивление продолжает жить внутри социальной ткани территории.
Противник перестает быть только:
полком;
армией;
правительством.
Он становится:
сетью.
63.5. Партизанская война меняет объект военной операции
Коммандос используют:
пространство;
мобильность;
фермы;
родственные связи;
местные ресурсы;
информацию.
Следовательно, британскому командованию необходимо решить:
как уничтожить инфраструктуру, которая позволяет партизанской сети существовать?
Ответ постепенно меняет объект войны.
Удар наносится уже не только по бойцу.
Но и по:
лошади;
посеву;
скоту;
ферме;
линии снабжения;
гражданской среде.
Национальный армейский музей характеризует позднюю фазу войны именно как жестокую партизанскую кампанию, в которой британские силы применяли политику выжженной земли и систему блокгаузов и заграждений для ограничения мобильности бурских командос.
63.6. От армии противника к экосистеме противника
Это чрезвычайно важный морфологический переход.
Военная логика начинает выглядеть так:
коммандос существует благодаря ферме
; ферма становится частью военной проблемы;
коммандос получает помощь семьи
; семья становится частью военной проблемы;
население дает информацию
; население становится частью пространства угрозы.
Так происходит расширение объекта войны.
Не обязательно потому, что каждый гражданский объявляется преступником.
Но индивидуальная граница между:
комбатантом
и
средой комбатанта
начинает ослабляться.
63.7. Военная рациональность коллективизации
Важно понять внутреннюю рациональность системы.
Командующий может не испытывать ненависти к конкретной женщине на бурской ферме.
Он рассуждает:
эта ферма кормит коммандос;
значит, уничтожение фермы уменьшает способность противника продолжать войну.
Это инструментальная коллективизация.
Человек начинает получать военное значение из-за места в социальной системе противника.
Именно поэтому подобные практики не требуют идеологического фанатика.
Достаточно определенной теории войны.
63.8. Инфраструктура становится целью
Отсюда политика выжженной земли.
Британские силы уничтожали фермерские дома, посевы и запасы, убивали или конфисковывали скот, стремясь лишить мобильные бурские отряды ресурсов и опоры. Национальный армейский музей прямо связывает эту практику с новой стратегией лорда Китченера после перехода войны к партизанской фазе.
Так война выходит за рамки столкновения вооруженных людей.
Она начинает преобразовывать социальную среду, внутри которой ведется сопротивление.
63.9. Но разрушение фермы создает новую проблему
Если ферма уничтожена, что делать с ее жителями?
Оставить их на месте — значит:
они могут вновь помогать командос.
Оставить без дома и пищи — гуманитарная катастрофа.
Следовательно, военная стратегия почти логически порождает следующий институт:
концентрацию гражданского населения в контролируемом пространстве.
Так политика выжженной земли и лагерная система становятся связанными элементами одной контрповстанческой архитектуры.
63.10. Пространственная контрреволюция
Британская стратегия фактически стремилась изменить географию конфликта.
С одной стороны:
фермы разрушаются.
С другой:
население концентрируется.
Третья линия:
территория рассекается блокгаузами и проволочными заграждениями.
Таким образом, мобильное социальное пространство превращается в:
контролируемую решетку.
Это исключительно модерная форма войны.
Государство борется с партизаном, реорганизуя территорию, по которой он движется.
63.11. Блокгауз как обратная сторона лагеря
Блокгауз и лагерь функционально противоположны, но принадлежат одной пространственной логике.
Блокгауз:
ограничивает движение вооруженного противника.
Лагерь:
ограничивает движение гражданского населения.
Оба создают:
управляемое пространство.
Так война становится не только вопросом:
кого победить?
Но:
как разместить людей в пространстве так, чтобы сопротивление стало невозможным?
Это важнейший шаг к политике массового населения XX века.
63.12. Возникает категориальное гражданское население
Лагерная политика затрагивала людей не на основании индивидуального судебного приговора, а в значительной степени как членов населения, вовлеченного в военную среду бурских республик. Национальный армейский музей отмечает, что как белые бурские, так и чернокожие жители сельских районов перемещались в лагеря в рамках политики лишения командос снабжения, информации и поддержки.
Так мы снова обнаруживаем:
не действие конкретного лица ; мера,
а:
положение человека внутри категоризированной среды ; мера.
Именно поэтому война так важна для истории категориального управления.
63.13. Однако лагерь первоначально не был лагерем уничтожения
Это методологически принципиально.
Источники Национального армейского музея характеризуют главную функцию британских лагерей как военно-контрповстанческую и административную: удаление гражданского населения из сельской местности, лишение бурских отрядов поддержки и попытку создать давление в пользу капитуляции. Музей также связывает высокую смертность прежде всего с плохой организацией, болезнями и недостаточной медицинской помощью, а не с программой намеренного физического уничтожения заключенных.
Это различие нельзя размывать.
Летальный результат ; намерение уничтожения.
Именно такой стандарт мы установили в Главе 50.
63.14. Но отсутствие намерения уничтожить не отменяет политической ответственности
Обратная ошибка также невозможна.
Если лагерь не создавался как центр убийства, это не означает:
система была гуманной.
Массовое принудительное перемещение населения, разрушение хозяйственной среды, плохое обеспечение лагерей и высокая смертность остаются тяжелейшими последствиями государственной политики. Официальная британская комиссия 1901–1902 годов исследовала санитарные, продовольственные и медицинские проблемы лагерей, а парламентские дебаты фиксировали чрезвычайно высокую смертность и критику условий содержания.
Необходимо удерживать оба утверждения одновременно:
это не лагерь преднамеренного уничтожения;
и
это система принудительной концентрации гражданского населения с катастрофическими человеческими последствиями.
63.15. Внутренняя критика как морфологический контрфакт
Для нашей фашистской классификации особенно важно, что политика вызывала мощную критику внутри самой Британии.
Эмили Хобхаус исследовала лагеря и публично сообщала об условиях содержания. Британское правительство направило женскую комиссию под руководством Миллисент Фосетт; ее отчет стал предметом парламентского рассмотрения и послужил основанием для реформирования лагерной администрации.
Это означает:
политическая система, производящая насилие на периферии, одновременно сохраняла легальные механизмы критики собственного насилия.
Для фашистского порога это очень существенный отрицательный признак.
63.16. «Методы варварства» и раскол метрополии
Лидер либеральной оппозиции Генри Кэмпбелл-Баннерман вошел в историю войны именно как критик британских методов, и Национальный армейский музей связывает с ним известную характеристику поздней кампании как применения «methods of barbarism». Парламентские дебаты того времени также демонстрируют острые споры о сожжении ферм, судьбе женщин и детей и лагерной системе.
Для нашей теории важнее самой фразы следующее:
критик имперской войны не переставал автоматически быть легитимным участником британской политики.
Он мог быть обвиняем в непатриотичности.
Но политическая оппозиция существовала.
Это принципиально отличает ситуацию от завершенного фашистского режима.
63.17. Война не уничтожила британский плюрализм
Именно поэтому Англо-бурская война представляет собой чрезвычайно сильный, но отрицательно важный стресс-тест.
Мы обнаруживаем:
массовую военную мобилизацию;
империализм;
политику выжженной земли;
коллективное перемещение;
концентрационные лагеря;
ограниченную категориализацию населения.
Но не обнаруживаем полной сборки:
политической монополии;
уничтожения метропольного плюрализма;
единой сакрализованной партийно-государственной воли;
тотального внутреннего врага;
палингенетического преобразования британского общества.
Следовательно, огромное количество фашистогенно выглядящих практик еще не образует фашистский режим.
63.18. Это именно тот случай, ради которого мы строили генотип
Без нашей методологии было бы легко сделать одно из двух.
Первое:
концентрационные лагеря — следовательно, фашизм.
Второе:
парламентская Британия — следовательно, ничего структурно интересного для истории фашизма здесь нет.
Оба вывода неправильны.
Правильнее:
британская система Англо-бурской войны показывает высокую концентрацию отдельных технологий категориального и чрезвычайного управления при отсутствии достаточной сборки полного фашистского генотипа на уровне метропольного режима.
Это значительно более информативное заключение.
63.19. Важнейший парадокс: колониальные методы против европейского поселенческого населения
Есть и еще один фундаментальный вывод.
Буры находились значительно ближе к британцам по расово-европейской классификации своей эпохи, чем большинство колонизированных народов.
Тем не менее против бурского гражданского населения были применены:
массовое перемещение;
лагерная концентрация;
разрушение сельской инфраструктуры.
Следовательно:
технология категориального управления могла отделиться от первоначального расового объекта.
Это чрезвычайно важно для гипотезы будущего «колониального бумеранга».
Технология, возникшая или развивавшаяся в имперском пространстве, потенциально оказывается применимой к новой категории людей.
63.20. Но расовая асимметрия не исчезла
При этом чернокожее население подвергалось отдельной лагерной системе, история которой долго оставалась значительно менее заметной в общественной памяти. К концу войны в лагерях для чернокожих содержались десятки тысяч людей; официальные данные фиксировали минимум 14 154 умерших, причем современные исследования указывают на сложности и неполноту учета.
Следовательно, даже внутри общей технологии концентрации сохранялась расово дифференцированная административная система.
Это еще один пример режимной асимметрии внутри режима исключения.
63.21. Предварительная квалификация войны
По нашей шкале Англо-бурская война не дает достаточного основания назвать:
Британское государство 1899–1902 годов предтеоретически фашистским.
Но она дает убедительные основания говорить о:
колониально-военном фашистогенном комплексе высокой интенсивности на уровне отдельных практик.
Особенно:
категориального перемещения;
коллективизации ответственности;
пространственного контроля;
правовой чрезвычайности;
разрушения гражданской среды сопротивления.
Именно поэтому следующую главу необходимо посвятить соединению двух наиболее известных его компонентов:
выжженной земле и концентрационным лагерям.
Глава 64. Концентрационные лагеря и политика выжженной земли
Если рассматривать концентрационные лагеря Англо-бурской войны отдельно от политики выжженной земли, их политическая логика становится значительно менее понятной.
Эти явления необходимо анализировать как элементы одной военно-пространственной системы.
Выжженная земля разрушает среду, поддерживающую партизана.
Лагерь перемещает население из этой среды.
Блокгаузы и проволока ограничивают передвижение вооруженных отрядов.
Получается единая архитектура:
разрушить ресурсы ; переместить население ; расчленить пространство ; лишить сопротивление социальной базы.
Национальный армейский музей прямо связывает уничтожение бурских хозяйств с новой британской стратегией против партизанской войны: сжигались фермы и урожай, скот уничтожался или конфисковывался, а десятки тысяч гражданских перемещались в лагеря.
64.1. Выжженная земля — война с ресурсной средой
Военная задача понятна.
Партизанскому отряду необходимы:
пища;
лошади;
места отдыха;
информация;
социальные связи.
Если невозможно постоянно уничтожать мобильные командос, можно уничтожить инфраструктуру, благодаря которой они продолжают воевать.
Так возникает принцип:
лишить противника среды воспроизводства.
Военно он может быть рациональным.
Морфологически он чрезвычайно опасен.
Потому что граница между:
вооруженным противником
и
жизненной средой гражданского общества
становится все более проницаемой.
64.2. Ферма становится военным объектом потому, что принадлежит социальной сети
Дом не стреляет.
Поле не участвует в бою.
Стадо не имеет политических убеждений.
Но они становятся объектами войны потому, что позволяют существовать людям, ведущим войну.
Это фундаментальное расширение причинной цепи:
боец
; его семья
; его хозяйство
; его деревня
; его регион.
Именно подобное расширение мы называли ранее коллективизацией пространства угрозы.
64.3. Уничтоженная среда производит перемещенное население
После уничтожения фермы остается:
женщина;
ребенок;
старик;
работник;
семья.
Они лишены:
жилья;
части продовольственной инфраструктуры;
возможности продолжать прежнюю жизнь.
Военная администрация получает массу людей, которых необходимо одновременно:
содержать
и
контролировать.
Так лагерь становится почти структурным дополнением выжженной земли.
Национальный армейский музей указывает, что десятки тысяч мужчин, женщин и детей были принудительно перемещены в лагеря в рамках этой стратегии; существовали отдельные лагерные системы для буров и чернокожих африканцев.
64.4. Масштаб лагерной системы
Британская концентрационная система приобрела огромный масштаб. Национальный армейский музей указывает на 45 палаточных лагерей для бурского населения и 64 лагеря для чернокожих африканцев.
По южноафриканским официальным историческим данным, в лагерях для белого бурского населения умерли 27 927 человек, включая 22 074 ребенка младше шестнадцати лет.
Для лагерей чернокожего населения официально исчисленный минимум составлял 14 154 смерти; учет был менее полным, поэтому эта цифра должна рассматриваться именно как документированный минимум, а не как безусловно окончательное число.
Эти цифры сами по себе требуют отдельного исторического осмысления.
Но по нашей методологии они не определяют политический тип системы.
Для этого необходимо установить механизм.
64.5. Почему люди умирали
Высокую смертность в лагерях связывают с сочетанием:
перенаселенности;
недостатков снабжения;
плохих санитарных условий;
эпидемических болезней;
недостаточной первоначальной медицинской инфраструктуры.
Британская комиссия по лагерям документировала санитарные и продовольственные проблемы и предложила широкий комплекс мер по улучшению условий; парламентские дебаты 1902 года подробно обсуждали эпидемии, спальные условия, рационы и высокий уровень смертности.
Это важно потому, что позволяет различить:
смерть как цель
и
смерть как катастрофическое следствие системы.
64.6. Нельзя превращать эти лагеря в ранние лагеря уничтожения
Именно здесь необходим очень жесткий антианахронистический барьер.
Британские концентрационные лагеря Южно-Африканской войны нельзя просто объявить ранним вариантом нацистских центров уничтожения.
Национальный армейский музей прямо указывает, что основной причиной смертности в бурских лагерях были не программа намеренного убийства, а некомпетентность, болезни и недостаточная медицинская помощь; основная военная функция лагерей была связана с контролем гражданского населения и лишением партизан поддержки.
Следовательно:
концентрационный лагерь ; лагерь уничтожения.
Это различение нельзя приносить в жертву политической полемике.
64.7. Но слово «непреднамеренно» не закрывает вопрос ответственности
Вместе с тем моральное рассуждение вида:
«мы не хотели, чтобы они умирали»
не исчерпывает проблему.
Если государство:
принудительно перемещает людей;
лишает их прежних средств существования;
концентрирует в местах с недостаточной инфраструктурой;
продолжает политику после возникновения массовой смертности,
возникает вопрос о степени:
предвидимости;
небрежности;
административной ответственности;
эффективности исправления ситуации.
Именно поэтому парламентская и общественная критика лагерей стала столь серьезным политическим вопросом.
64.8. Эмили Хобхаус как функция либеральной обратной связи
Фигура Эмили Хобхаус чрезвычайно важна для нашего анализа не только морально, но и системно.
Она смогла:
посетить лагеря;
описать условия;
вернуться в метрополию;
сделать проблему предметом публичного обсуждения.
Затем правительство создало комиссию под руководством Миллисент Фосетт, официальный отчет которой сохранился в британских архивных фондах; рекомендации комиссии использовались для улучшения лагерных условий.
Это демонстрирует существование корректирующей обратной связи между периферией и метрополией.
Такой механизм принципиально важен для различения имперского либерализма и зрелой фашистской системы.
64.9. Парламент как институционализированное сомнение
Парламентская дискуссия 4 марта 1902 года показывает, что условия лагерей могли публично критиковаться внутри самого законодательного органа, включая обсуждение наказательных рационов, санитарии и смертности.
Для нашей морфологии это означает:
государство не обладало полной монополией на определение морального смысла собственной войны.
Правительство говорит:
военная необходимость.
Оппозиция может ответить:
недопустимая жестокость.
И обе позиции существуют внутри политического пространства.
В фашистской системе подобное расхождение стремится преобразоваться в:
лояльность / предательство.
Здесь оно еще остается политическим спором, хотя критиков действительно могли обвинять в помощи противнику.
64.10. Именно поэтому британский пример сильнее, а не слабее для нашей теории
На первый взгляд наличие критики уменьшает интерес к случаю.
На самом деле увеличивает.
Потому что позволяет увидеть одновременно два механизма.
Первый:
государство способно создать чрезвычайно жесткую систему категориального управления гражданским населением.
Второй:
политический плюрализм способен эту систему критиковать и частично исправлять.
Таким образом, мы можем буквально наблюдать борьбу:
фашистогенной технологии
с
антифашизирующим институциональным ограничителем.
Это великолепный контрольный случай для всей нашей теории.
64.11. Черные лагеря и двойная периферия памяти
Особого рассмотрения требует положение чернокожих африканцев.
Их также перемещали в отдельные лагеря. Исследования показывают, что лагерная система для чернокожего населения была тесно связана не только с контрповстанческим контролем, но и с организацией труда; британская администрация создала Department of Native Refugees, а значительное число лагерных жителей привлекалось к работе для армии и хозяйства.
При этом именно бурские лагеря значительно сильнее закрепились в массовой европейской памяти войны.
Так внутри системы исключения возникает иерархия видимости страдания.
Это самостоятельная проблема колониальной политической антропологии.
64.12. Общая лагерная форма — различные статусы населения
Особенно показательно, что:
буры;
чернокожие африканцы
могли быть одновременно объектами принудительной концентрации, но находились внутри различных расово-административных порядков. Историография чернокожего населения в Южно-Африканской войне и данные о лагерной системе подтверждают существование отдельного режима учета и управления.
Следовательно:
один и тот же институт может воспроизводить несколько пересекающихся иерархий.
Лагерь не отменяет расовую структуру.
Он встраивается в нее.
64.13. Лагерь как машина административной редукции
Что происходит с человеком при входе в лагерную систему?
Он становится:
единицей размещения;
получателем рациона;
членом семьи;
носителем категории;
объектом санитарного учета.
Это не обязательно означает дегуманизирующее намерение каждого администратора.
Но институционально человеческая биография сжимается до параметров, необходимых аппарату управления.
Именно это мы называем:
административной редукцией личности.
Она является важным морфологическим предшественником массовой политики XX века.
64.14. Выжженная земля и лагерь как единая причинная цепь
Теперь соединение становится ясным:
партизанская война
;
гражданская среда рассматривается как ресурс сопротивления
;
хозяйственная инфраструктура уничтожается
;
население становится перемещенным
;
население концентрируется
;
категория становится административно видимой
;
жизнь категории управляется централизованно.
Это уже не просто набор жестоких действий.
Это система управления населением через преобразование пространства.
Именно в таком качестве она представляет интерес для общей теории фашизма.
64.15. Но чего здесь все еще не хватает до фашистского генотипа?
Необходимо снова применить собственный порог.
Коллективное сверхцелое:
британско-имперское представление присутствует, но не достигает классической фашистской тотализации.
Деавтономизация личности:
в лагере высока.
Иерархия групп:
присутствует в общей колониальной системе.
Экзистенциальный враг:
бурские командос являются военным врагом, но бурское население в целом не становится неизменно онтологическим врагом, который должен исчезнуть как категория.
Антиплюрализм:
метропольная политическая система его не демонстрирует в фашистской степени.
Моральное исключение:
в зоне войны значительно усиливается.
Нормативное насилие:
военно легитимируется, но не превращается в универсальный культ политического насилия.
Преобразовательная телеология:
имперское подчинение и объединение Южной Африки присутствуют, но нет полноценного палингенетического проекта революционного преобразования британского народа.
Следовательно, полного порога нет.
64.16. Именно отсутствие одного блока нельзя компенсировать лагерями
Это чрезвычайно важный результат.
Перед нами:
концентрационные лагеря;
выжженная земля;
десятки тысяч смертей;
массовое перемещение;
империализм.
Эмоционально возникает сильнейшее желание сказать:
«что еще нужно, чтобы назвать это фашизмом?»
Ответ нашей теории:
нужен фашистский генотип.
Чудовищность результата не заменяет структуры.
Если мы нарушим это правило здесь, то уничтожим всю методологию, построенную в главах 35–60.
64.17. И наоборот: отсутствие фашизма не делает систему либерально невинной
Но нельзя сделать обратный вывод:
не фашизм ; нормальная либеральная политика.
Это столь же абсурдно.
Историческая система способна быть:
имперской;
расово-иерархической;
репрессивной;
применяющей коллективное наказание
и при этом не быть фашистской.
Именно поэтому политическая наука нуждается во множестве понятий.
Фашизм — не монополист политического зла.
Это одна из центральных формул всей книги.
64.18. Первый результат англо-американского Паспорта
После четырех глав можно дать предварительную — и именно предварительную — квалификацию британского имперского комплекса XIX — начала XX века.
Установленные элементы
Существовали влиятельные цивилизаторские и расово-иерархические представления, допускавшие асимметрию политической субъектности между имперским центром и зависимыми народами.
В Англо-бурской войне британская армия использовала политику выжженной земли, принудительное перемещение гражданских и крупномасштабную концентрационную лагерную систему.
Лагеря привели к массовой смертности, особенно детей, и существовала также отдельная, долго остававшаяся менее заметной лагерная система для чернокожего населения.
В самой Британии одновременно существовали парламентская, общественная и гуманитарная критика этих практик, а государственная комиссия исследовала условия лагерей и добивалась их изменения.
Наша морфологическая интерпретация
Перед нами присутствуют сильные компоненты:
цивилизационной иерархии;
категориального управления;
режимной асимметрии;
коллективизации гражданской среды;
морального исключения в условиях войны;
пространственного управления населением.
Но также присутствуют мощные структурные разрывы
Нет достаточных оснований говорить о:
полной ликвидации метропольного плюрализма;
единой фашистской политической воле;
тотальном вождизме;
революционно-палингенетической перестройке общества;
онтологическом превращении всех буров в категорию, само существование которой должно быть уничтожено.
Следовательно, наиболее строгая рабочая квалификация на данном этапе:
не предтеоретический фашизм Британской империи как целого, а мощный англо-имперский фашистогенный комплекс, внутри которого отдельные колониально-военные практики демонстрируют высокую морфологическую близость к механизмам, позднее включенным в фашистские системы.
64.19. И именно это делает британский случай фундаментальным
Если бы результатом было простое:
«Британия тоже была фашистской»,
мы получили бы политически эффектную, но теоретически слабую формулу.
Гораздо интереснее другое.
Британский пример показывает:
части фашистской машины могут исторически существовать раньше самой машины и даже внутри политического порядка, который по другим измерениям является принципиально нефашистским.
Это огромный теоретический результат.
Он означает, что генотип фашизма не возникает из исторической пустоты.
Некоторые его функциональные элементы могут иметь различное происхождение.
Одни — из массового национализма.
Другие — из авторитарной политики.
Третьи — из расовой науки.
Четвертые — из колониальной администрации.
Пятые — из контрповстанческой войны.
Шестые — из массовой бюрократии.
А собственно фашистская новизна может состоять в том, что эти разнородные элементы оказываются собраны в единую самоподдерживающуюся политическую систему.
64.20. От Британской империи — к американской ветви
Но англо-американский комплекс не может быть исследован только через Британию.
По другую сторону Атлантики возникнет еще более сложный исторический материал.
Соединенные Штаты сформулируют одну из наиболее мощных универсалистских политических деклараций модерности — идею равенства людей — и одновременно на протяжении долгого периода будут существовать внутри систем:
рабства;
расовой гражданской иерархии;
вытеснения коренных народов;
территориальной экспансии;
сегрегации;
евгеники.
Именно поэтому американский случай станет еще одним крайне жестким тестом нашего метода.
Мы снова должны будем отказаться от обеих удобных крайностей:
«Америка — изначально фашистский проект»
и
«либеральные основания Америки автоматически делают ее расово-имперскую историю нерелевантной для теории фашизма».
Вместо этого придется исследовать конкретные механизмы и конкретные эпохи.
Потому что главный вопрос нашей ретроспективы теперь можно поставить еще точнее:
могут ли либерально-демократические общества не просто терпеть рядом с собой расово-иерархические институты, а исторически производить внутри отдельных сегментов собственной системы такие формы категоризации, исключения и насилия, которые позднее окажутся функционально совместимыми с фашистским генотипом?
После Англо-бурской войны ответ уже не может быть простым.
Он может быть только структурным.
*******
Глава 65. Американское рабовладельческое общество
Американский случай делает нашу ретроспективную задачу еще сложнее британского.
Перед нами политическое общество, которое создало одну из наиболее влиятельных универсалистских традиций Нового времени — республиканское представление о свободе и народном самоуправлении — и одновременно на протяжении значительной части собственной ранней истории сохраняло систему наследственного расового рабства.
К 1860 году федеральная перепись насчитывала в Соединенных Штатах 3 953 760 порабощенных людей. Сам переписной аппарат разделял свободное и рабское население на разные формы учета: в slave schedules фиксировался прежде всего владелец, а порабощенные люди учитывались по возрасту, полу и расовой категории, а не как обычные свободные жители с полным набором индивидуализирующих данных.
Для нашей морфологии этот случай представляет исключительный интерес.
Потому что рабовладельческая система позволяет исследовать общество, где:
категориальная принадлежность могла определять не просто неравенство политических прав, а сам статус человека как субъекта или объекта собственности.
Но отсюда еще не следует:
американское рабовладельческое общество было фашистским.
Именно такую слишком быструю квалификацию наша методология должна предотвратить.
65.1. Рабство как система, а не предрассудок
Первое принципиальное различие:
расовое предубеждение ; рабовладельческий порядок.
Человек может иметь расистские убеждения, не обладая возможностью институционализировать их.
Рабовладельческая система значительно глубже.
Она соединяет:
право;
собственность;
экономику;
репродукцию;
семью;
государственное принуждение;
социальную иерархию.
Именно поэтому для нашей морфологии американское рабство интересно не как история отдельных расистских высказываний, а как институциональная архитектура категориальной деавтономизации личности.
65.2. От временной зависимости к наследственному статусу
Рабовладельческий порядок в британской Северной Америке формировался постепенно. Национальная парковая служба США отмечает, что в ранней Вирджинии статус африканцев первоначально не был оформлен в полностью сложившуюся позднейшую систему пожизненного наследственного рабства. Однако в XVII веке законодательство последовательно закрепляло расовую дифференциацию. В 1662 году Вирджиния установила, что статус ребенка следует статусу матери: ребенок порабощенной женщины становился порабощенным. Позднейшие нормы укрепляли ограничения передвижения, собственности и межрасовых отношений.
Это изменение имеет фундаментальное морфологическое значение.
Политический статус превращается из:
результата индивидуальной судьбы
в:
наследуемую категорию.
Ребенок еще ничего не совершил.
Но его социально-правовая судьба уже определяется происхождением.
Это почти предельная форма коллективизации личности.
65.3. Категория предшествует биографии
Именно здесь возникает структура, которая позднее станет чрезвычайно важной для нашей теории фашизма.
В индивидуалистическом правовом порядке предполагается:
человек сначала существует как субъект,
а затем государство оценивает:
его действия;
договоры;
преступления;
обязанности.
В наследственном рабстве последовательность переворачивается:
категория ; правовой статус ; жизненные возможности человека.
Индивидуальная биография оказывается вторичной.
Человек не должен совершить действие, чтобы попасть в подчиненную категорию.
Он рождается внутри нее.
Это значительно сильнее обычной политической дискриминации.
65.4. Человек как субъект и объект одновременно
Рабовладельческий порядок создает глубокий правовой парадокс.
Порабощенный человек очевидно остается человеком в фактическом смысле:
способен мыслить;
говорить;
создавать семью;
сопротивляться;
принимать решения.
Но юридическая система одновременно может обращаться с ним как с объектом имущественных отношений.
История американского права содержит огромное количество судебных и законодательных материалов о продаже, возвращении беглых рабов, освобождении и имущественных притязаниях владельцев; Библиотека Конгресса выделяет эти материалы в отдельный корпус Slavery and the Judiciary, 1740–1860.
Получается чрезвычайно важное для политической антропологии раздвоение:
биологически и нравственно — человек;
институционально — частично объект распоряжения другого человека.
65.5. Административная редукция личности
Перепись 1860 года дает почти идеальный пример того, как подобный порядок становится административно видимым.
Для свободного населения фиксировались имена и множество индивидуальных характеристик.
Slave Schedule строился иначе: указывался владелец, а порабощенные люди учитывались через количество, возраст, пол, цветовую категорию и отдельные характеристики.
Это не означает, что перепись «создала» рабство.
Но она показывает, как уже существующая социальная иерархия переводится на язык государства.
Индивидуальная личность сжимается до параметров, необходимых системе учета.
Можно назвать это:
административной деперсонализацией.
Она является одним из наиболее сильных структурных аналогов тех механизмов категориального учета, которые позднее возникали в разных системах массового господства.
65.6. Конституционная демократия и рабство
Американский случай особенно важен потому, что рабство существовало не вне конституционного порядка, а внутри него.
Конституция 1787 года включила известную формулу учета трех пятых «всех прочих лиц» при определении представительства и прямого налогообложения; исторические материалы Сената прямо указывают, что речь шла о порабощенных афроамериканцах. Конституция также содержала положение о возвращении людей, бежавших из состояния принудительной службы, которое впоследствии получило федеральное законодательное обеспечение.
Здесь необходимо исправить распространенное упрощение.
Так называемый Three-Fifths Compromise не устанавливал, будто порабощенный человек «является тремя пятыми человека» в общем философско-правовом смысле.
Формула относилась к расчету населения для представительства и налогообложения.
Но сама необходимость специальной формулы прекрасно показывает другое:
политическая система одновременно учитывала порабощенного человека как часть населения и не признавала за ним равноправной политической субъектности.
Это важнее карикатурной формулы «три пятых человека».
65.7. Политический парадокс несвободного увеличения власти свободного
Возникает особенно глубокий парадокс.
Порабощенный человек:
не голосует;
не выбирает представителя;
не управляет собственным статусом.
Но его численность участвует в определении представительства штата.
То есть:
политически несвободный человек способен увеличивать представительную мощь политического общества, которое удерживает его в несвободе.
Для нашей теории режимной асимметрии это чрезвычайно показательно.
Одно и то же тело оказывается:
достаточно значимым, чтобы учитываться,
но
недостаточно субъектным, чтобы представлять самого себя.
65.8. Бегство как нарушение права собственности
Особенно мощно структура проявляется в вопросе беглых рабов.
Федеральный Fugitive Slave Act 1793 года, а затем значительно более жесткий закон 1850 года создавали механизмы возвращения бежавших порабощенных людей; усиленный закон 1850 года делал федеральную власть непосредственным участником их задержания и возвращения.
Морфологически это означает:
человек пытается изменить собственный статус посредством физического выхода из системы,
но
система трактует его движение как нарушение чужого законного требования.
Свобода человека и имущественное притязание владельца вступают в прямой конфликт.
И государство определяет, какая из двух субъектностей имеет преимущество.
65.9. Рабство выходит за границу рабовладельческого штата
Федеральный механизм возврата беглых людей важен еще по одной причине.
Рабовладельческая система не остается полностью локализованной в южном штате.
Она предъявляет требования к политическому пространству, где рабство может быть запрещено.
Конституционная аннотация Конгресса показывает, что владельческое право на возвращение беглого человека получило федеральную защиту, а закон 1850 года дополнительно усилил механизм его реализации.
Возникает своеобразная экстратерриториальность категории:
порабощенный человек физически покинул рабовладельческую территорию,
но
юридически категория продолжает следовать за ним.
Это чрезвычайно сильная форма институциональной коллективизации личности.
65.10. Рабство и воспроизводство
Наследственный характер американского рабства превращает человеческое размножение в экономико-политический процесс.
Когда статус ребенка определяется статусом матери, рождение ребенка порабощенной женщины одновременно увеличивает количество людей, находящихся в рабском состоянии. Виргинский закон 1662 года закрепил именно такую матрилинейную передачу статуса.
Здесь человеческое тело приобретает двойную функцию:
личную;
и
репродуктивно-имущественную.
Именно поэтому рабовладельческий порядок касается не только труда.
Он вторгается в:
семью;
сексуальность;
рождение;
родительство.
Для нашей общей морфологии это один из наиболее радикальных исторических примеров политизации происхождения.
65.11. Дети наследуют не вину, а подчиненный статус
Однако здесь необходимо различение.
Фашистская система нередко создает:
наследуемую подозрительность;
наследуемую категориальную вину.
Рабовладельческая система производит иной механизм:
наследуемую несубъектность.
Ребенок не считается виновным в преступлении предков.
Его проблема еще глубже:
ему вообще не требуется быть виновным.
Подчиненный статус следует из происхождения.
Поэтому морфологическое сходство чрезвычайно велико в области категоризации, но политическая функция не полностью совпадает с фашистским внутренним врагом.
65.12. Рабовладельцу нужен порабощенный
Это различие принципиально.
Эксплуатационный рабовладельческий порядок заинтересован в существовании порабощенного населения.
Он хочет:
труда;
воспроизводства рабочей силы;
экономической стоимости.
Поэтому его базовая формула:
«ты должен существовать ниже меня».
Элиминационная фашистская логика способна перейти к другой формуле:
«нормальное существование нашего целого требует, чтобы тебя не было среди нас».
Это далеко не одно и то же.
Именно здесь рабовладельческий строй расходится с некоторыми наиболее радикальными фашистскими фенотипами.
65.13. Насилие как инфраструктура рабства
Но эксплуатационная заинтересованность в существовании подчиненного не делает систему ненасильственной.
Пожизненная несвобода невозможна без способности:
удерживать;
преследовать беглеца;
наказывать сопротивление;
контролировать передвижение;
подавлять восстание.
Уже ранние виргинские нормы ограничивали собрания, перемещение и вооружение чернокожих жителей, а законодательство постепенно оформляло отдельный правовой режим для порабощенного населения.
Здесь насилие имеет прежде всего:
дисциплинарно-эксплуатационную функцию.
Это важное различие с насилием как очистительной самоценностью.
65.14. Свободное общество и несвободный сегмент
Теперь американский случай можно сопоставить с британской колониальной асимметрией.
Одно политическое пространство содержит:
выборы;
парламентские институты;
судебные споры;
публичную журналистику;
конкурирующие политические движения.
И одновременно:
миллионы людей полностью исключены из равноправной политической субъектности.
Это позволяет ввести понятие:
внутренняя режимная асимметрия.
Колониальный британский случай часто разделял режимы географически:
метрополия / колония.
Американское рабство способно размещать их внутри одного государства и даже одного локального общества.
65.15. Демократия не отменяет категориальное господство
Здесь мы получаем еще одно доказательство нашего предыдущего тезиса:
наличие демократического института не означает универсальности демократического статуса.
Необходимо спрашивать:
кто входит в демос?
Кто голосует?
Кто является полноправным гражданином?
Кто способен распоряжаться собственным телом?
Таким образом, демократия может существовать как режим для одной категории, сосуществуя с радикальной несвободой другой.
Это не делает демократический институт нереальным.
Но делает его категориально ограниченным.
65.16. Контрсистема существовала внутри самой Америки
Именно поэтому особенно важно не превращать рабство в «вечную сущность Америки».
В американском обществе существовали:
порабощенные люди, сопротивлявшиеся своему положению;
свободные афроамериканцы;
аболиционистские организации;
юристы;
религиозные активисты;
политики, выступавшие против расширения или самого института рабства.
Библиотека Конгресса хранит обширные корпуса документов, связанных с деятельностью Уильяма Ллойда Гаррисона, Джона Куинси Адамса, делом Дреда Скотта, движением против Fugitive Slave Laws и другими конфликтами вокруг рабства; отдельно сохранены тысячи свидетельств бывших порабощенных людей.
Это структурно принципиально.
Система содержала не одну антропологию, а войну антропологий.
65.17. Антирабовладельческая традиция — не внешнее оправдание, а аналитический факт
В нашей морфологии контрсистема важна не для того, чтобы «оправдать страну».
Она имеет классификационную функцию.
Если внутри политической системы сохраняются легальные и социальные силы, которые могут утверждать:
рабство противоречит основным принципам политического общества,
мы не имеем того уровня антиплюралистической монополии, который характерен для зрелого фашистского режима.
Это серьезный морфологический разрыв.
65.18. Гражданская война показывает невозможность устойчивого сосуществования двух порядков
К середине XIX века вопрос рабства и особенно возможности его расширения на новые территории стал одним из центральных конфликтов американской политики. Дебаты вокруг территорий, приобретенных после войны с Мексикой, еще сильнее обострили противостояние между рабовладельческими и антирабовладельческими политическими силами.
В конечном счете рабовладельческий порядок не был постепенно интегрирован в универсальную свободу.
Он оказался в центре конфликта, завершившегося Гражданской войной и конституционной отменой рабства.
Тринадцатая поправка была принята Конгрессом в 1865 году и ратифицирована 6 декабря того же года, отменив рабство и подневольное состояние, кроме наказания за преступление после осуждения.
Это один из крупнейших антииерархических разрывов в истории американского государства.
65.19. Насколько рабовладельческая система близка к фашистскому генотипу?
Применим наш Паспорт.
Коллективное сверхцелое:
существуют расовые и политические коллективности, но нет единой общенациональной фашистской сакрализации расы на уровне всей американской системы.
Деавтономизация личности:
предельно высокая для порабощенного населения.
Категориальная иерархия:
предельно высокая.
Наследственная принадлежность:
системная.
Моральное исключение:
высокое.
Правовая асимметрия:
системная.
Нормативное насилие:
насилие необходимо для поддержания системы, но преимущественно дисциплинарно-эксплуатационно, а не как самостоятельный культ очищения.
Экзистенциальный враг:
не является обязательным ядром рабовладения; порабощенный прежде всего подчиненный ресурс, хотя страх восстания способен его секьюритизировать.
Антиплюрализм:
на уровне государства отсутствует в фашистской полноте.
Палингенетическая национальная революция:
отсутствует.
Поэтому полный порог не пересечен.
65.20. Предварительная квалификация американского рабства
Следовательно, наиболее точная формула:
Американское расовое рабовладельческое общество не следует ретроспективно отождествлять с фашизмом, однако оно представляло собой чрезвычайно глубокую систему наследственной категориализации, деавтономизации и правового неравенства, содержавшую несколько мощнейших структурных компонентов будущего фашистского генотипа.
Можно сказать еще точнее:
рабовладельческий расовый порядок — не предтеоретический фашизм как целое, а исторически предшествующая ему система радикального категориального господства, способная предоставлять фашистской политике готовые модели наследственной иерархии человека.
И это очень важный результат.
Потому что американская расово-имперская ретроспектива не заканчивается рабством.
Рядом с формулой:
«чужой должен существовать как подчиненный трудовой ресурс»
на американском континенте развивалась другая:
«чужой занимает пространство, предназначенное для нашего расширения».
Именно здесь начинается история отношений Соединенных Штатов с коренными народами.
Глава 66. Коренные народы и поселенческая экспансия
Если рабовладельческая система отвечает на вопрос:
как организовать подчиненного человека внутри хозяйственной системы?
поселенческая экспансия задает иной:
что делать с политическим обществом, занимающим пространство, которое расширяющееся общество хочет сделать своим?
Это принципиально иной морфологический конфликт.
Рабовладельцу нужен подчиненный.
Поселенцу прежде всего нужна:
земля.
Именно поэтому в отношениях с коренными народами возникает тип политической логики, потенциально значительно ближе к уже введенному нами понятию элиминационного пространственного конфликта.
Но снова:
элиминационная логика ; автоматически фашизм.
Она значительно старше фашизма и может существовать внутри разных политических систем.
66.1. Земля не была пустой
Одним из фундаментальных методологических условий является отказ от ретроспективной карты, на которой территория Соединенных Штатов будто изначально существовала как пустое пространство будущего американского государства.
До экспансии США на этих землях существовали многочисленные коренные народы и политические общества с собственными территориями, институтами, дипломатией и правом.
Федеральные архивы США хранят сотни договоров между Соединенными Штатами и Native nations; первоначально американское государство действительно заключало с ними соглашения как с суверенными политическими субъектами, а договоры проходили процедуру, сходную с договорами с иностранными государствами. Позднее правовое понимание их статуса изменилось, а в 1871 году практика заключения новых межгосударственных договоров с племенами была прекращена.
Следовательно, экспансия происходила не в политический вакуум.
Она меняла уже существовавшую карту суверенитетов.
66.2. От чужой территории к внутреннему пространству
Именно здесь происходит одна из наиболее значительных трансформаций политической географии.
Сначала коренной народ способен восприниматься как отдельный политический субъект, с которым:
договариваются;
устанавливают границы;
заключают договор.
Затем его территория оказывается внутри расширяющихся государственных границ США.
Возникает вопрос:
может ли внутри одного территориального государства существовать другое политическое общество с собственной суверенной волей?
Ответ американской системы постепенно становится все более ограничительным.
Национальные архивы отмечают переход от раннего обращения с Native nations как с самостоятельными суверенными субъектами к категории «domestic dependent nations», а в 1871 году Конгресс прекратил практику новых договоров с ними как с отдельными государствами.
Это можно назвать:
сжатием суверенной субъектности.
66.3. Иерархия суверенитетов
Перед нами уже знакомый по колониализму механизм.
Один политический субъект получает право:
расширяться;
пересматривать территориальный порядок;
решать, какой уровень автономии сохранит другой субъект.
Другой вынужден доказывать право оставаться на собственной земле.
Так геополитическая борьба получает антропологическую подкладку:
чья политическая организация считается более современной, цивилизованной и исторически перспективной?
Именно поэтому поселительная экспансия редко является только борьбой за квадратные километры.
Она требует ответа:
почему наше использование земли легитимнее их использования?
66.4. Экономическая мораль пространства
Национальная парковая служба описывает важный компонент американской экспансионистской логики: освоенное земледельческое пространство противопоставлялось территориям, которые белые поселенцы воспринимали как недостаточно продуктивно используемые; давление на земли Native nations усиливалось по мере роста поселений и сельскохозяйственного освоения.
Это позволяет превратить территориальную экспансию в моральную экономику земли.
Не просто:
«мы хотим вашу территорию».
А:
«мы используем ее продуктивнее».
Следующий скрытый шаг:
«следовательно, наше право на нее исторически более оправданно».
66.5. Производительность превращается в право
Это чрезвычайно важная политическая операция.
Различные хозяйственные отношения с землей перестают быть:
различными.
Они становятся:
высшими и низшими.
Земледельческое освоение;
города;
дороги;
рынок
объявляются признаками прогресса.
А пространство, организованное иначе, может быть описано как:
пустое;
недоиспользуемое;
дикое.
Тогда сам способ жизни коренного населения становится аргументом в пользу его территориального вытеснения.
66.6. Человек становится препятствием прогрессу
Именно здесь возникает особенно важный для нашей морфологии переход.
Коренной народ может рассматриваться не как:
необходимый низший работник,
а как:
препятствие движению расширяющегося общества.
Это принципиально иной тип Другого.
Его проблема:
он находится там, куда направляется наш проект.
Следовательно, политическая задача может быть решена несколькими способами:
договором;
ассимиляцией;
резервацией;
переселением;
военным подчинением;
в наиболее радикальных случаях — физическим уничтожением.
То есть система имеет несколько вариантов снятия территориального препятствия.
66.7. Элиминация не обязательно означает физическое уничтожение
Здесь необходимо предельно строго определить наш термин.
Под элиминационной логикой мы не будем автоматически понимать убийство.
Политически элиминировать группу из определенного пространства можно посредством:
переселения;
рассеивания;
принудительной ассимиляции;
лишения самостоятельной политической субъектности;
перевода в резервацию;
демографического вытеснения.
Физическое уничтожение является лишь предельной формой.
Следовательно:
элиминация из политического пространства ; обязательно уничтожение человеческих тел.
Это различие чрезвычайно важно для дальнейшей сравнительной работы.
66.8. Ассимилируйся или уйди
Национальная парковая служба описывает характерную дилемму, с которой сталкивались Native nations в XIX веке: американские власти и поселенческая среда оказывали давление в направлении принятия евроамериканских хозяйственных и культурных моделей; если коренное общество не становилось практически неотличимым от расширяющегося поселенческого общества, усиливалось давление на его переселение.
Морфологически эту формулу можно записать так:
стань похожим на нас
или
освободи пространство для нас.
Это чрезвычайно сильная форма политической асимметрии.
Потому что обе допустимые альтернативы определяет одна сторона.
66.9. Но даже ассимиляция не гарантировала территориальную безопасность
Особенно важен опыт Cherokee Nation.
Чероки создали письменную конституцию, развивали земледелие и государственные институты, то есть демонстрировали многие характеристики, которые евроамериканская цивилизационная риторика связывала с «цивилизованностью». Тем не менее давление на их земли продолжалось, а в 1838 году федеральные войска и милиции осуществили принудительное выселение более 16 000 чероки из их юго-восточных земель.
Для нашей теории это исключительно важно.
Если заявленный конфликт действительно состоит только в:
«необходимости цивилизовать»,
то успешная институциональная адаптация должна уменьшать конфликт.
Если не уменьшает, возможно, глубинный объект спора иной:
земля.
66.10. Цивилизационное объяснение может маскировать территориальное
Это не означает, что все участники действовали лицемерно.
Многие могли искренне верить в цивилизационную модель.
Но структурно возникает возможность:
идеология говорит о развитии,
а
материальная политика движется к освобождению пространства для другого населения.
Следовательно, Паспорт обязан сопоставлять:
декларируемую цель
и
территориальный результат.
Это то же различение идеологии и практики, которое мы требовали для всех фашистских кейсов.
66.11. Договор как признание — и как механизм передачи территории
Отношения между США и Native nations невозможно описать исключительно через войну.
На протяжении десятилетий использовалась договорная система. Национальный архив хранит оригиналы договоров, а составленный в XIX веке федеральный реестр земельных уступок содержит 709 записей о cessions между 1784 и 1894 годами.
Но сами договоры могли существовать в чрезвычайно различной политической среде:
от сравнительно реальных переговоров
до
ситуаций сильнейшего давления и неравенства сил.
Следовательно:
наличие договора само по себе не доказывает добровольность трансформации суверенитета.
Но и договорная история не должна быть ретроспективно сведена к одной-единственной модели тотального принуждения.
Именно здесь особенно необходим кейс-за-кейсом анализ.
66.12. Военная сила как скрытая сторона договора
Национальная парковая служба прямо указывает, что при сопротивлении земельным уступкам американская экспансия могла опираться на военное давление, а множество коренных обществ были вынуждены перемещаться по мере расширения евроамериканского поселения.
Это создает важную градацию:
соглашение;
соглашение под структурным давлением;
принуждение;
военное вытеснение.
Объединять все случаи в одно слово:
«договор»
так же методологически неправильно, как объединять все в слово:
«завоевание».
66.13. Демографическое расширение как политическая сила
Поселенческий проект обладает свойством, которого может не иметь обычная военная оккупация.
Он изменяет соотношение населения.
Приходит:
семья;
фермер;
торговец;
город;
дорога;
школа.
Следовательно, государственная экспансия закрепляется демографически.
Пространство перестает быть только временно занятым армией.
Оно заполняется новым обществом.
Именно это делает поселительную экспансию особенно труднообратимой.
66.14. Поселенец и государство взаимно производят экспансию
Государство может открывать землю для поселения.
Поселенцы затем требуют:
защиты;
дорог;
новых земель;
снятия коренных политических ограничений.
Так возникает положительная обратная связь:
государственное расширение
; поселение
; территориальный спрос
; конфликт с Native nations
; новое государственное вмешательство
; новое расширение.
Это не обязательно полностью централизованный проект.
Экспансия может быть одновременно:
государственной
и
социальной снизу.
Это важное сходство с нашей теорией взаимодействия политической системы и массовой среды.
66.15. Коренной народ становится «внутренним внешним»
Есть еще один фундаментальный парадокс.
Native nation находится внутри пространства, которое расширяющееся государство уже начинает считать своим.
Но одновременно обладает собственной:
землей;
политической идентичностью;
суверенной традицией.
То есть он одновременно:
находится внутри
и
не является полностью внутренним.
Это почти идеальная структура:
внутреннего внешнего Другого.
Именно такая категория особенно подвержена политической секьюритизации.
66.16. Внешнее родство, война и подозрение
Американские власти могли также воспринимать Native nations в контексте отношений с внешними державами. Национальная парковая служба отмечает, что после войны 1812 года американские политики рассматривали некоторые коренные общества в том числе как потенциальных союзников европейских противников, что усиливало аргументы в пользу их удаления из пространства расширяющегося американского поселения.
Здесь снова возникает уже знакомая структура:
внутренний Другой
возможная связь с внешним противником
= повышенная презумпция нелояльности.
Это один из наиболее устойчивых механизмов политического производства внутреннего врага.
66.17. Поселенческая экспансия и коллективная ответственность
Конфликт с отдельной группой вооруженных людей также способен расширяться на всю общность.
Если политическая система начинает воспринимать весь народ как:
препятствие;
угрозу поселению;
ненадежного владельца территории,
действия отдельных людей перестают быть решающими.
Принадлежность к народу сама начинает определять политическую судьбу.
Здесь мы приближаемся к знакомой формуле:
категория предшествует поведению.
66.18. Пространственная коллективизация
Для описания этого механизма можно ввести понятие:
пространственная коллективизация личности.
Человек становится объектом политики не потому, что совершил конкретное действие, а потому что:
принадлежит к группе, чье присутствие на определенной территории вступает в конфликт с пространственным проектом другого коллективного субъекта.
Тогда земля и происхождение соединяются.
Именно это соединение станет одним из важнейших элементов всех последующих территориально-националистических фенотипов.
66.19. Сходство с фашистским Lebensraum — и предел аналогии
На этом месте возникает очевидное искушение.
Позднейший нацизм также соединит:
народ;
демографию;
территорию;
иерархию населения;
право на расширение.
Следовательно, можно сказать:
американская поселенческая экспансия уже была национал-социализмом.
Но это было бы именно тем анахронизмом, против которого построена Часть IV.
Сходство определенных функций действительно существует:
пространство рассматривается через коллективную историческую миссию;
одна политическая общность получает преимущественное право на территориальную экспансию;
другая становится препятствием этому проекту.
Но отсутствует целый ряд компонентов классического нацистского генотипа.
Поэтому корректна:
морфологическая параллель определенных пространственных функций,
а не:
историческое тождество систем.
66.20. Коренные народы не были пассивным объектом
Особенно важно не писать эту историю так, будто Native nations только перемещались под воздействием внешней силы.
Они:
воевали;
заключали договоры;
создавали политические коалиции;
обращались к американским судам;
перестраивали институты;
частично адаптировали евроамериканские технологии;
возвращались на земли;
сохраняли идентичность.
Сами федеральные архивы являются свидетельством длительной договорной и дипломатической субъектности Native nations, а современные материалы Национального музея американских индейцев специально восстанавливают собственные перспективы и стратегии коренных обществ.
Именно поэтому термин:
«пассивная жертва»
так же упрощает историю, как термин:
«дикарь».
66.21. Поселенческий комплекс и наш фашистский порог
Применим модель.
Коллективное сверхцелое:
растущая американская национальная и республиканская идентичность присутствует.
Пространственная телеология:
выражена чрезвычайно сильно.
Иерархия цивилизаций:
присутствует.
Категориальная политика:
присутствует.
Деавтономизация Native nations:
возрастает по мере сокращения суверенитета.
Другой как пространственное препятствие:
в ряде случаев выражен сильно.
Но:
единая антиплюралистическая воля:
не сформирована на уровне государства.
вождистская система:
отсутствует.
массовая фашистская партия:
отсутствует.
тотальное моральное исключение всех коренных народов:
не является универсальной постоянной.
единый очистительно-палингенетический проект:
не сформирован в классическом фашистском смысле.
Следовательно, полный порог снова не пересекается.
66.22. Предварительная квалификация
Более точна формула:
Американская поселенческая экспансия создала мощный территориально-цивилизационный фашистогенный комплекс, внутри которого коренные политические общества могли превращаться из договорных контрагентов в управляемые, перемещаемые или ассимилируемые категории населения.
Именно здесь особенно важным становится переход от общего процесса к конкретной государственной политике.
Таким переходом является Indian Removal.
Глава 67. Indian Removal
28 мая 1830 года президент Эндрю Джексон подписал Indian Removal Act.
Необходимо сразу точно установить содержание закона.
Он не содержал простого приказа:
«всех индейцев немедленно депортировать».
Формально закон уполномочивал президента заключать соглашения об обмене земель Native nations, находившихся к востоку от Миссисипи, на территории к западу. Но последующая реализация политики происходила в условиях огромного давления, неравенства сил, спорных договоров и, в ряде ключевых случаев, прямого военного принуждения.
Это различие между:
текстом закона
и
практикой режима
чрезвычайно важно.
67.1. Риторика благодеяния
В декабре 1830 года Джексон представил Конгрессу политику Removal как благотворную как для США, так и для самих коренных народов. В его аргументации переселение должно было уменьшить столкновения, укрепить юго-западную границу, позволить штатам расти в населении, богатстве и силе и одновременно якобы защитить Native peoples от гибельного контакта с белым поселением. Национальный архив сохраняет это президентское обращение как один из ключевых документов эпохи.
Для нашей политической морфологии документ исключительно важен.
Потому что принудительно-территориальная политика оказывается описана языком:
заботы.
67.2. «Мы удаляем вас ради вас»
Здесь повторяется колониальная патерналистская структура, которую мы уже видели в британской цивилизаторской миссии.
Политический субъект говорит:
мы не хотим причинить вам вред;
совместное существование в нынешней форме ведет к конфликту;
поэтому лучше разделить пространства.
Это очень сильная моральная конструкция.
Потому что человек, теряющий землю, становится потенциальным бенефициаром собственной депортации.
То есть:
вред переименовывается в защиту.
67.3. Но текст Джексона одновременно показывает материальную цель
Особенно интересно, что гуманитарное оправдание находится рядом с совершенно откровенным перечислением выгод для расширяющихся штатов.
Джексон связывал removal с освобождением больших пространств в Алабаме и Миссисипи от индейского присутствия, ростом населения, богатства и силы штатов и поселением белого населения на этих землях.
Таким образом, в одном документе соединяются:
благо удаляемого
и
территориальная выгода удаляющего.
Это идеальный материал для анализа расхождения:
заявляемой гуманитарной функции
и
демографически-территориальной функции.
67.4. Не человек должен уйти за действие — народ должен уйти за присутствие
Это центральная морфологическая характеристика Removal.
Человек мог:
не совершать преступления;
не участвовать в войне;
быть лояльным;
заниматься земледелием;
использовать письменное право.
Но если он принадлежал к политическому обществу, территория которого становилась объектом переселенческого давления, политика могла затронуть его именно как члена категории.
Здесь мы приближаемся к чрезвычайно сильной формуле:
не действие человека является проблемой;
проблемой становится размещение категории в пространстве.
Это уже значительно ближе к элиминационной морфологии.
67.5. Не уничтожить — удалить
Но здесь необходимо провести важнейшую границу.
Главная официальная задача Indian Removal состояла не в физическом уничтожении соответствующих народов, а в их перемещении к западу от расширяющихся белых поселений. Национальный архив и Национальная парковая служба описывают именно программу территориального переселения, хотя ее осуществление в ряде случаев было насильственным и имело катастрофические человеческие последствия.
Следовательно:
Removal ; программа физического уничтожения.
Но:
Removal = программа коллективного территориального удаления.
Для морфологии различие принципиально.
67.6. Элиминация присутствия
Теперь мы можем уточнить ранее введенное понятие.
Indian Removal является особенно наглядным примером:
элиминации присутствия без обязательной элиминации существования.
Политическая задача:
не обязательно сделать так, чтобы народа не существовало вообще,
а:
сделать так, чтобы он не существовал здесь.
Это геополитически чрезвычайно сильная операция.
Человек продолжает жить.
Но его связь с:
землей;
предками;
священными местами;
экономикой;
суверенитетом
разрывается или радикально перестраивается.
67.7. Пространство становится этнополитически маркированным
До Removal территория представляет собой сложное пространство пересекающихся:
поселений;
договоров;
Native nations;
штатов.
После политики удаления возникает стремление к более однозначной карте:
эта территория предназначена преимущественно для расширяющегося американского поселенческого общества;
коренное политическое присутствие должно быть перенесено за новую границу.
Именно поэтому removal является не просто перемещением населения.
Это:
политическая перекодировка пространства.
67.8. Чероки как решающий стресс-тест цивилизаторской аргументации
Чероки особенно важны потому, что их случай разрушает слишком простую формулу:
переселение было ответом на неспособность коренных обществ к институциональной модернизации.
К 1820-м годам Cherokee Nation обладала письменностью, собственной политической системой и конституционными институтами; тем не менее давление на ее земли продолжалось.
Следовательно, вопрос цивилизационной «готовности» не объясняет процесс полностью.
Остается более фундаментальный фактор:
территориальный спрос.
67.9. Treaty of New Echota и проблема представительства
В декабре 1835 года небольшая фракция чероки подписала Treaty of New Echota, согласившись на передачу земель к востоку от Миссисипи. Большинство Cherokee Nation и ее главный вождь Джон Росс договор отвергали; более 15 000 чероки протестовали против него, но Сенат США ратифицировал соглашение в 1836 году.
Это чрезвычайно важный политический вопрос:
кто имеет право говорить от имени народа?
Внешняя сила получает возможность признать легитимным именно того внутреннего партнера, который подписывает требуемое соглашение.
Так проблема суверенитета превращается в проблему выбора удобного представителя чужой коллективной воли.
67.10. В 1838 году начинается принудительное удаление
В мае 1838 года федеральные войска и милиции начали массовое выселение более 16 000 чероки из их домов в Джорджии, Теннесси, Алабаме и Северной Каролине. Людей первоначально помещали в сборные лагеря, после чего отправляли на запад. Национальная парковая служба указывает на более тысячи смертей непосредственно в дороге и на дополнительные, вероятно исчислявшиеся тысячами, смерти вследствие последствий вынужденного переселения.
Здесь официальная абстракция:
«обмен территорий»
становится:
солдат;
сборный лагерь;
колонна;
потеря дома;
смерть в пути.
Это идеальный пример того, почему Паспорт обязан сопоставлять нормативный текст и реальную практику.
67.11. Round-up camps как предлагерная форма
В черокском removal мы снова встречаем временные пространства массовой концентрации.
Перед отправкой на запад людей собирали в лагеря и stockades.
Но здесь снова необходимо соблюдать наш строгий стандарт.
Это не означает:
«нацистские концлагеря существовали в Америке в 1838 году».
Функция и исторический контекст совершенно различны.
Но морфологически присутствует уже знакомый механизм:
категория населения
; принудительный сбор
; административный контроль
; массовое перемещение.
Это серьезная структурная параллель на уровне технологии.
67.12. Removal как государственная демографическая инженерия
Так становится возможным более общее определение:
Indian Removal представлял собой форму государственной демографически-территориальной инженерии.
Государство не просто меняет границу на карте.
Оно стремится изменить:
кто живет по эту сторону границы.
Именно поэтому removal находится на пересечении:
территориальной политики;
демографии;
этничности;
суверенитета.
Это четыре компонента, которые позднее окажутся исключительно важными и для фашистской геополитики.
67.13. Но государственная демографическая инженерия шире фашизма
Мы должны сразу поставить ограничитель.
Государства перемещали население:
задолго до фашизма;
во время фашистской эпохи;
после нее.
Поэтому само принудительное переселение не определяет режим.
Для фашистской квалификации нужно установить:
сверхцелое;
врага;
антиплюрализм;
нормативное очистительное насилие;
более широкий проект общественного преобразования.
Indian Removal дает нам несколько элементов, но не весь комплекс.
67.14. Был ли Native American внутренним врагом?
Ответ должен быть дифференцированным.
В некоторых политических текстах коренные общества представляются:
опасными;
способными соединиться с внешними державами;
препятствующими безопасности границы. Национальная парковая служба отмечает именно этот security-компонент в аргументах периода после войны 1812 года.
Но политика removal не требует постоянно представлять каждого коренного жителя:
демоническим экзистенциальным врагом.
Он может быть:
«несовместимым соседом»,
которого предлагается географически отделить.
Это важное отличие от наиболее радикальной фашистской модели внутреннего врага.
67.15. «Разделение ради мира»
Здесь возникает специфическая логика:
совместная жизнь ведет к конфликту;
поэтому необходимо территориальное разделение.
На первый взгляд это миротворческая формула.
Но если решение о том:
кто остается;
кто уходит;
где пройдет граница
принимает преимущественно одна сторона, разделение становится иерархически организованным.
В этом состоит политическая проблема.
Не само наличие разных территорий.
А:
асимметричное право определять распределение народов по ним.
67.16. «Благожелательная депортация» как моральная конструкция
Мы уже видели:
цивилизаторское господство;
«бремя» управляющего.
Indian Removal дает третий вариант:
благожелательная депортация.
Система утверждает:
мы перемещаем вас, чтобы предотвратить еще худшую судьбу.
Это особенно сильный механизм морального отключения.
Потому что исполнитель способен воспринимать себя не как:
человека, отнимающего землю,
а как:
человека, спасающего удаляемый народ от неизбежного конфликта.
Для теории дегуманизации это чрезвычайно ценно.
67.17. Патернализм может сопровождать насилие
Именно поэтому нельзя считать патернализм мягкой противоположностью жестокости.
Патерналист может искренне говорить:
«это для вашего блага»
и одновременно применять:
солдат;
принудительное переселение;
сборные лагеря.
То есть:
мягкое моральное самоописание способно сопровождать жесткое административное действие.
Это один из центральных выводов всей колониально-американской ретроспективы.
67.18. Removal и категориальная ответственность
Есть еще одно отличие от обычного уголовного принуждения.
Политика не спрашивает каждого чероки:
согласен ли лично он с договором?
участвовал ли в сопротивлении?
совершил ли правонарушение?
Решение применяется категориально.
Принадлежность к политическому народу, чья территория должна быть передана, становится основанием для перемещения.
Это одна из наиболее сильных дофашистских форм:
коллективизации политической судьбы.
67.19. Но американский политический режим не становится из-за этого фашистским целиком
Снова применяем порог.
Политика Indian Removal:
категориальна — да;
территориальна — да;
этнополитически асимметрична — да;
принудительна в важнейших случаях — да;
опирается на цивилизационную иерархию — во многих аргументах да.
Но Соединенные Штаты 1830-х годов не представляли собой:
однопартийную фашистскую диктатуру;
антиплюралистическое мобилизационное государство;
систему вождистской тотализации;
палингенетическую революцию национального очищения.
Следовательно:
American Indian Removal — чрезвычайно сильная фашистогенная практика, но этого недостаточно для квалификации Соединенных Штатов как предтеоретически фашистского государства.
67.20. Сегментарная предфашистская морфология?
Значительно интереснее другой вопрос.
Можем ли мы говорить о:
сегментарной предфашистской морфологии в отношении Native peoples?
Здесь соответствие действительно становится значительно выше:
коллективная категоризация;
сужение субъектности;
цивилизационная иерархия;
пространственное удаление;
принудительная концентрация;
демографическая переконфигурация территории.
Но один критически важный элемент остается дискуссионным:
является ли это уже интегральным фашистским генотипом
или
все еще специфической морфологией поселенческого колониализма?
По принципу минимально достаточной квалификации пока следует предпочесть второе.
67.21. Самая сильная рабочая формула
Поэтому на данном этапе точнее сказать:
Indian Removal представляет собой одну из наиболее сильных дофашистских исторических моделей коллективно-категориального удаления населения из пространства, предназначенного для расширения другой политической общности.
Это еще не доказывает фашизм.
Но делает американский случай чрезвычайно важным для генеалогии идей:
территориальной гомогенизации;
демографического переустройства;
иерархии политических субъектов.
67.22. От Removal к Destiny
При Джексоне политика еще может быть объяснена конкретными конфликтами:
землей;
штатами;
границей;
безопасностью.
Но в 1840-е годы американская экспансия получает значительно более общую историческую философию.
Речь идет уже не только о том:
что делать с коренными народами на конкретной территории.
Возникает идея:
сама континентальная экспансия Соединенных Штатов является исторически естественной, прогрессивной и даже провиденциальной.
Именно эта идея получает имя:
Manifest Destiny.
Глава 68. Manifest Destiny
Понятие Manifest Destiny стало одним из наиболее известных выражений американского экспансионизма XIX века.
Само выражение вошло в публичный политический язык в 1845 году благодаря журналисту и редактору Джону Л. О’Салливану. Он использовал его сначала в контексте присоединения Техаса, а затем — значительно более знаменитым образом — в споре вокруг Орегона, соединяя американское континентальное расширение с представлением о провиденциальной исторической судьбе.
Но здесь сразу необходима осторожность.
Manifest Destiny не было:
официальной единой государственной доктриной;
партийным катехизисом;
конституционной нормой.
Это был более широкий идеологический язык экспансии, которым пользовалась значительная часть американского общества и политических элит, но которому также активно противостояли другие американские политические силы. Национальная парковая служба характеризует его как широко распространенное в середине XIX века убеждение в провиденциальном праве и назначении США расширяться на запад.
Именно поэтому его особенно интересно исследовать морфологически.
68.1. Destiny: политический выбор превращается в судьбу
Самое сильное слово в формуле — не manifest.
А:
destiny — судьба.
Обычная экспансия говорит:
«мы хотим расширить территорию».
Политическая судьба говорит:
«мы должны расшириться, потому что таков ход истории».
Это радикально меняет моральную структуру решения.
Политическая альтернатива начинает выглядеть не как:
другой допустимый путь,
а как:
сопротивление исторической необходимости.
Именно поэтому телеология является настолько мощным элементом политической мобилизации.
68.2. Manifest: судьба считается очевидной
Второе слово делает конструкцию еще сильнее.
Судьба не просто существует.
Она:
явная.
То есть правильное направление истории будто не нуждается в обычном политическом доказательстве.
Оно уже видно.
Так возникает своеобразное:
эпистемическое преимущество экспансиониста.
Он не просто хочет больше территории.
Он понимает, куда движется история.
Противник же либо:
не понимает,
либо:
мешает неизбежному.
68.3. Провидение превращает геополитику в моральную миссию
В наиболее сильных версиях Manifest Destiny американское расширение связывалось с Божьим Провидением, прогрессом и распространением институтов цивилизации. Национальная парковая служба описывает распространенное тогда представление о «God-given right» США расшириться по континенту и принести западным территориям американское развитие и цивилизацию.
Происходит знакомая нам операция:
геополитическое расширение ; моральная обязанность.
Именно такую структуру мы уже видели в:
«бремени белого человека».
Но американский вариант имеет отличительную особенность.
Центральным субъектом становится не только:
цивилизаторская раса,
а:
развивающееся национально-республиканское общество.
68.4. Республика как экспансионистский субъект
Это очень важный теоретический парадокс.
Мы привыкли связывать империю с:
монархией;
аристократией;
централизованным господством.
Американский случай показывает возможность иного типа:
экспансионистской республики.
Поселенец идет на запад не обязательно как чиновник императора.
Он может считать себя:
свободным гражданином;
собственником;
носителем республиканской цивилизации.
То есть расширение может происходить не вопреки идеологии свободы, а от ее имени.
68.5. Свобода для расширяющегося субъекта и несубъектность пространства
Отсюда возникает фундаментальная асимметрия.
Для поселенца свобода означает:
право двигаться;
приобретать землю;
создавать хозяйство;
основывать политическое общество.
Но если пространство уже занято коренным обществом, свобода одного сталкивается с субъектностью другого.
Тогда необходимо решить:
чье историческое право сильнее?
Manifest Destiny отвечает:
право расширяющегося проекта.
Так свобода перестает быть универсальной категорией.
Она превращается в право определенного исторического субъекта расширять собственную свободу в пространство другого.
68.6. Прогресс как геополитический аргумент
Именно здесь чрезвычайно сильна идея прогресса.
Если расширение несет:
города;
дороги;
фермы;
рынок;
республиканские институты,
то сопротивление расширению может быть представлено не просто как защита чужой территории.
Оно становится:
сопротивлением прогрессу.
Национальная парковая служба и Смитсоновские материалы по Manifest Destiny прямо связывают идеологию западного расширения с представлением, что коренные общества препятствуют экономическому и социальному освоению земли.
Так пространственный конфликт снова превращается в иерархию исторических времен:
один субъект воплощает будущее;
другой — прошлое.
68.7. Если наш приход — будущее, ваше сопротивление становится исторически бессмысленным
Это одна из наиболее опасных функций телеологической политики.
Обычный территориальный спор допускает:
два права;
два интереса;
компромисс.
Историческая судьба преобразует его:
наша победа — закономерность;
ваше сопротивление — задержка неизбежного.
Тогда поражение Другого уже как будто содержится в самой философии истории.
Политическое насилие получает предварительное оправдание через:
неизбежность результата.
68.8. Из Removal в Expansion
Indian Removal в значительной степени работает с территорией, уже находящейся внутри или непосредственно рядом с существующими американскими штатами.
Manifest Destiny расширяет горизонт.
Теперь речь идет о континентальном движении:
к Орегону;
Техасу;
Калифорнии;
Нью-Мексико;
Тихому океану.
Библиотека Конгресса описывает середину XIX века как период стремительного американского территориального расширения: Техас был присоединен в 1845 году, Орегонский вопрос урегулирован с Британией в 1846-м, а победа в войне с Мексикой принесла Соединенным Штатам огромные западные территории.
Так локальная территориальная политика превращается в континентальную телеологию.
68.9. Техас и война с Мексикой
Соединенные Штаты аннексировали Техас в 1845 году. Продолжавшийся спор с Мексикой о южной границе Техаса стал непосредственным контекстом войны 1846–1848 годов. 12 мая 1846 года Сенат проголосовал за войну 40 голосами против 2; при этом сенатская история подчеркивает, что за этим результатом скрывались значительные партийные и секционные сомнения относительно причин войны и последствий территориального расширения.
Американская победа привела к переходу под контроль США огромных территорий на Западе, включая будущие Калифорнию и Нью-Мексико.
Это один из наиболее ясных случаев соединения:
идеологии исторического расширения
с
военной геополитикой.
68.10. Но Manifest Destiny никогда не был единодушной национальной верой
Это принципиально важно для нашего порога.
Даже во время войны с Мексикой существовала серьезная политическая оппозиция. Сенатская история отмечает тревогу северных вигов по поводу войны и опасения, что приобретение новых западных территорий приведет к дальнейшему распространению рабства. Сам вопрос новых территорий немедленно усилил конфликт вокруг рабства, включая спор о Wilmot Proviso.
Следовательно:
национальная экспансионистская телеология существовала внутри плюралистического политического конфликта.
Это очень серьезный разрыв с фашистской структурой.
68.11. Сама экспансия усиливает внутренний конфликт
Это один из величайших исторических парадоксов Manifest Destiny.
Территориальное расширение должно было:
увеличить национальную мощь.
Но каждый новый регион одновременно порождал вопрос:
будет ли там разрешено рабство?
Именно территория, призванная расширить республику, начинает усиливать конфликт между двумя несовместимыми социальными порядками. Сенатская история войны с Мексикой прямо связывает новые территориальные приобретения с резким усилением секционного конфликта по вопросу рабства.
То есть:
экспансия государства способна одновременно усиливать государство географически и разрушать его политически.
Это крайне важный урок и для нашей будущей российской теории дезинтеграции.
68.12. Рабство, Removal и Manifest Destiny начинают соединяться
Теперь мы можем увидеть американский расово-имперский комплекс уже не как последовательность отдельных сюжетов.
Перед нами три различные системы:
Рабство
Отвечает:
кто может существовать внутри общества в наследственно подчиненном статусе?
Indian Removal
Отвечает:
кто должен быть перемещен из пространства, предназначенного для расширяющегося общества?
Manifest Destiny
Отвечает:
почему само расширение пространства является исторически и морально оправданным?
Именно соединение этих трех вопросов создает значительно более мощную политическую конфигурацию.
68.13. Три политические судьбы Другого
Теперь можно построить особенно важную классификацию.
Другой может быть:
Эксплуатируемым
«Оставайся — но ниже».
Это рабовладельческая логика.
Перемещаемым
«Живи — но не здесь».
Это логика Removal.
Ассимилируемым
«Оставайся здесь — но стань таким, как мы».
Это одна из последующих линий Native policy.
А в предельных исторических случаях возможен четвертый вариант:
Уничтожаемым
«Наш проект не предполагает твоего дальнейшего существования».
Именно возможность перехода между этими четырьмя ответами будет чрезвычайно важна для всей будущей морфологии этнополитического насилия.
68.14. Manifest Destiny как секулярно-религиозная политическая телеология
С морфологической точки зрения Manifest Destiny чрезвычайно интересна именно потому, что соединяет:
нацию;
Провидение;
пространство;
будущее.
То есть территория становится не просто ресурсом.
Она становится частью предназначения коллективного субъекта.
Это уже структурно напоминает некоторые фашистские палингенетические и имперские концепции.
Но различие остается огромным.
Manifest Destiny не требует автоматически:
уничтожить либеральный плюрализм;
установить вождистский режим;
построить единую массовую партию;
создать тотализирующее государство.
Следовательно:
экспансионистская телеология является сильным типичным компонентом фашистского комплекса, но не достаточным генотипическим инвариантом.
68.15. Провиденциализм и палингенез — не одно и то же
Именно здесь необходимо провести более тонкую границу.
Manifest Destiny:
наше общество успешно развивается и должно распространиться дальше.
Фашистский палингенез:
наше общество переживает упадок и должно радикально возродиться.
Первое исходит преимущественно из:
уверенности в историческом подъеме.
Второе:
из кризиса, унижения и необходимости внутреннего перерождения.
Поэтому, несмотря на сходную телеологичность, психологические структуры существенно различаются.
Это один из сильнейших аргументов против непосредственной квалификации Manifest Destiny как фашистской идеологии.
68.16. Экспансия победителя и реванш униженного
Эта граница особенно важна.
Американский экспансионизм середины XIX века преимущественно говорит:
мы растем, потому что сильны и успешны.
Классические фашизмы часто говорят:
мы должны расширяться или восстанавливать пространство, потому что нас унизили, ограничили, расчленили или лишили исторического величия.
Следовательно, здесь различаются:
экспансионистская уверенность
и
реваншистская палингенетика.
Обе способны производить территориальное насилие.
Но это разные политические механизмы.
68.17. Расовая и цивилизационная иерархия усиливает Destiny
Однако Manifest Destiny не существует в идеологическом вакууме.
Когда представление о национальном предназначении соединяется с убеждением, что одни формы общества:
выше;
прогрессивнее;
цивилизованнее
других, геополитическое расширение получает антропологическое оправдание.
Национальная парковая служба описывает именно это соединение западного расширения с представлениями о превосходстве американской «civilization» над коренными обществами.
Так:
историческая судьба + цивилизационная иерархия
становятся мощнее каждой идеи отдельно.
68.18. Что происходит с правом другого народа на собственную историю?
Это философски центральный вопрос.
Если одна нация обладает:
manifest destiny,
что происходит с судьбой народа, уже живущего на этой территории?
Есть только несколько вариантов.
Либо его история:
равноправна.
Тогда судьбы должны договариваться.
Либо его история:
подчинена.
Тогда одна коллективная телеология получает право поглощать другую.
Именно второй вариант является структурно особенно опасным.
Потому что он превращает чужую субъектность в временное препятствие большой истории.
68.19. История как разрешение на экспансию
Здесь возникает политическая формула, которую мы еще неоднократно встретим:
если история на нашей стороне, обычные ограничения становятся менее обязательными.
Тогда договор:
может выглядеть временной договоренностью.
Граница:
не окончательной.
Суверенитет другого:
исторически преходящим.
Именно так телеология способна размывать право.
Это один из важнейших функциональных мостов между экспансионистскими идеологиями разных эпох.
68.20. Но американская система сохраняет политическую обратимость
Именно здесь снова проявляется важнейший антифашистский структурный фактор.
Manifest Destiny подвергается:
критике;
политической конкуренции;
парламентским спорам;
моральному сопротивлению.
Война с Мексикой была одобрена подавляющим большинством Сената, но не прекратила серьезных разногласий относительно ее необходимости, территориальных целей и связи с расширением рабства.
То есть государство еще не создает формулу:
несогласный с экспансией перестает быть частью легитимного народа.
Именно это существенно снижает соответствие полному фашистскому генотипу.
68.21. Американский расово-имперский комплекс начинает приобретать форму
После глав 65–68 мы можем впервые собрать его ранний морфологический профиль.
В одной исторической системе сосуществуют:
наследственная расовая деавтономизация человека;
правовая защита рабовладельческого статуса;
политическое сжатие суверенитета Native nations;
принудительное коллективное перемещение;
поселенческая демографическая экспансия;
цивилизационная иерархия;
провиденциальная телеология континентального расширения.
Это уже не один изолированный элемент.
Это серьезный расово-имперский комплекс.
Но пересекает ли он фашистский порог?
Пока — нет.
68.22. Чего недостает до предтеоретического фашизма
Снова перечислим морфологические разрывы.
Нет единой:
фашистской партии;
вождистской монополии;
ликвидации политического плюрализма;
тотализирующего коллективного сверхцелого;
полной мобилизации общества вокруг внутреннего экзистенциального врага;
палингенетической революции нового человека и нового государства.
Более того, внутри США существуют мощные контрдвижения:
антирабовладельческие;
антиэкспансионистские;
правовые;
религиозные;
политические.
Именно они впоследствии помогут разрушить рабовладельческую часть системы.
Поэтому формула:
«Соединенные Штаты XIX века были предтеоретически фашистским государством»
на основании рассмотренного материала не подтверждается.
68.23. Но существует более сильный промежуточный вывод
Отказ от фашистской квалификации всей системы вовсе не делает наш анализ бесплодным.
Наоборот.
Он позволяет увидеть значительно более важную вещь:
задолго до классического фашизма американская политическая история содержала развитые институциональные модели наследственной расовой иерархии, категориального ограничения личности, демографического удаления коренных народов и исторически легитимированной территориальной экспансии.
То есть ряд деталей будущей фашистской машины действительно существовал раньше самой машины.
Но существовал:
в других сборках.
68.24. Американский пример подтверждает нашу конфигурационную теорию
Национализм не изобретен фашизмом.
Расизм не изобретен фашизмом.
Наследственная категория не изобретена фашизмом.
Принудительное переселение не изобретено фашизмом.
Экспансия не изобретена фашизмом.
Историческая миссия не изобретена фашизмом.
Дегуманизация не изобретена фашизмом.
Новизна классического фашизма может заключаться именно в другом:
он способен собрать исторически старые элементы в новый, значительно более связный, массово мобилизованный и самоусиливающийся политический организм.
Именно этот вывод становится все сильнее после британского и американского материала.
68.25. Рабочее понятие: англо-американский предфашистский архив
Вместо чрезмерной формулы:
«англосаксонский фашизм до фашизма»
на данном этапе продуктивнее использовать более осторожную:
англо-американский предфашистский архив.
Под ним мы будем понимать не единую фашистскую систему, а исторический массив идей, институтов и практик, содержащий:
категориальное право;
расовую иерархию;
поселенческое вытеснение;
коллективное перемещение;
концентрационную практику;
цивилизационную миссию;
экспансионистскую телеологию.
Некоторые элементы этого архива позднее могут обнаруживаться внутри классических фашистских фенотипов.
Но вопрос:
были ли они заимствованы
или
независимо переизобретены
должен решаться генеалогически для каждого элемента.
68.26. Предфашистский архив не означает исторического обвинения цивилизации
Это понятие необходимо особенно строго защитить.
Оно не означает:
англичане или американцы «были первыми настоящими фашистами».
Тем более оно не означает:
английская или американская культура является фашистской.
Это было бы коллективизацией истории — и методологическим самоопровержением нашей книги.
Правильное утверждение:
определенные англо-американские институты и идеологии XIX века содержали структурные операции, которые позднее оказались совместимыми с частью фашистского генотипа.
Одновременно англо-американский мир производил:
аболиционизм;
либеральную критику империи;
конституционализм;
универсалистские идеи права;
движения за расширение гражданского равенства.
Исторически это конфликтующие линии, а не одна национальная сущность.
68.27. Двойная американская традиция
Следовательно, точнее говорить о столкновении двух крупных направлений.
Универсалистско-эмансипационное
личность ; право ; расширение круга равенства.
Расово-имперское
категория ; иерархия ; подчинение / перемещение / экспансия.
Американская история в значительной степени представляет собой борьбу между ними, а не простое господство одной неизменной логики.
Именно поэтому последующая отмена рабства является не исторической случайностью, уничтожившей «настоящую Америку», а победой одной американской нормативной традиции над другой.
68.28. Почему это важно для нашей общей теории фашизма
Если фашизм действительно является конфигурационной системой, необходимо отказаться от вопроса:
«кто первым придумал фашизм?»
Значительно продуктивнее:
«какие исторические общества производили отдельные компоненты, из которых при иных условиях могла собраться фашистская система?»
Тогда генеалогия становится многолинейной.
Возможная схема выглядит уже не так:
один источник ; фашизм.
А так:
имперская иерархия
расовая категоризация
массовый национализм
тотальная война
антилиберальная революционная политика
палингенетический миф
современное бюрократическое государство
; новая политическая сборка.
Именно сборка, а не древность каждой детали, может оказаться исторически специфическим достижением классического фашизма.
68.29. Предварительный итог американского блока
На данном этапе наша классификация должна звучать следующим образом.
Установленный исторический факт: американское государство и отдельные штаты на протяжении длительного периода институционализировали наследственное рабство; федеральная система защищала определенные притязания рабовладельцев, а к 1860 году почти четыре миллиона человек находились в рабском состоянии.
Установленный исторический факт: американская континентальная экспансия сопровождалась масштабными земельными уступками Native nations, принудительными переселениями и последовательным сужением их политико-территориальной субъектности.
Установленный исторический факт: Indian Removal Act 1830 года стал законодательной основой политики земельного обмена и переселения, которая в случае Cherokee Nation в 1838 году была реализована военным принуждением и привела к массовой смертности.
Установленный исторический факт: в 1840-е годы Manifest Destiny сформировалась как влиятельный язык континентальной экспансии; присоединение Техаса, спор за Орегон и война с Мексикой происходили в этом более широком контексте, хотя экспансионистская политика оставалась предметом серьезного внутреннего политического конфликта.
Наша морфологическая интерпретация: рабство, Removal и Manifest Destiny образуют не единый предтеоретический фашизм, а мощный набор структурных гомологов нескольких компонентов будущего фашистского генотипа:
наследственная категория;
иерархия человеческих групп;
деавтономизация личности;
асимметричное право;
демографическое переустройство пространства;
цивилизационная телеология;
экспансионизм.
Сильнейший аргумент против фашистской квалификации: американская политическая система сохраняет существенный плюрализм, политическую конкуренцию и мощные контрдвижения; отсутствуют единая фашистская воля, вождистско-партийная тотализация и палингенетическая национальная революция.
Предварительный вывод:
фашистская квалификация Соединенных Штатов как целого не подтверждается; квалификация англо-американской истории как одного из важных исторических архивов фашистогенных расово-имперских механизмов — подтверждается значительно сильнее.
68.30. Но американская ретроспектива еще далеко не закончена
Рабство будет отменено.
Indian Removal как конкретная джексоновская политика завершит свою основную фазу.
Континентальная граница формально достигнет Тихого океана.
Но расово-иерархическая система не исчезнет.
Она изменит фенотип.
После рабовладельческого порядка возникнут новые вопросы:
что происходит с расовой категоризацией после освобождения рабов?
может ли формально свободный человек оставаться участником институционализированно неравного расового порядка?
как гражданское равенство сосуществует с сегрегацией?
каким образом социальный дарвинизм и евгеника переводят старую расовую иерархию на новый «научный» язык?
Именно здесь американский материал приблизится к классической фашистской эпохе значительно сильнее.
Потому что мы увидим историческую последовательность:
рабство ; пострабовладельческая расовая иерархия ; сегрегация ; евгенический дискурс ; организованные фашистские движения XX века.
Но наша задача будет состоять не в том, чтобы провести между ними заранее заданную прямую линию.
А в том, чтобы установить:
где существует реальная генеалогическая преемственность, где — только структурная морфология, а где старые механизмы расового господства действительно начинают соединяться с новым массовым ультранационализмом, палингенезом и политической мобилизацией — то есть приближаться уже не просто к предфашистскому архиву, а к собственно фашистской сборке.
****
Глава 69. Расовая сегрегация
Отмена рабства не означает автоматического уничтожения расового порядка.
Это один из важнейших исторических уроков американского опыта.
Рабовладельческая система отвечает на вопрос о расовой иерархии максимально радикально:
человек категории А свободен; человек категории Б может быть собственностью.
После отмены рабства такая юридическая конструкция становится невозможной. Но сама проблема, решавшаяся рабством с точки зрения господствующей группы, никуда автоматически не исчезает:
каково место освобожденного населения в политическом, социальном и пространственном устройстве общества?
Американская история после Гражданской войны особенно интересна для нашей морфологии потому, что дает возможность наблюдать смену фенотипа расового господства.
Раб перестает быть рабом.
Но категория может сохраниться.
И тогда политическая система начинает искать новые способы превратить категорию в иерархию.
69.1. От рабского статуса к формальному гражданству
После Гражданской войны три конституционные поправки радикально изменили американское право. Тринадцатая поправка уничтожила рабство как законный социальный институт; Четырнадцатая закрепила гражданство и равную защиту закона; Пятнадцатая запретила ограничивать избирательные права по признаку расы, цвета кожи или прежнего состояния рабства. Библиотека Конгресса именно эти послевоенные нормы рассматривает как конституционный фундамент гражданского равенства, на фоне которого впоследствии возникла система Jim Crow.
В морфологических терминах это означает фундаментальный разрыв.
Старая формула:
происхождение ; наследственная несвобода
юридически разрушается.
Возникает новая:
индивид ; гражданин ; равная правовая субъектность.
Если бы политическая практика полностью последовала этой формуле, прежний расовый порядок должен был постепенно исчезнуть.
Но история пошла иначе.
69.2. Возвращение категории после освобождения
После окончания Реконструкции, особенно с конца XIX века, южные штаты систематически создавали законы и практики, ограничивавшие политические, гражданские и социальные возможности афроамериканцев. К 1890-м годам режим Jim Crow начал превращаться в устойчивую совокупность государственных и местных законов, административных норм и социальных практик; сегрегация распространялась на транспорт, школы, рестораны, общественные помещения и другие сферы, а избирательные барьеры включали налоги на голосование, тесты и иные механизмы фактического лишения политического участия.
Это чрезвычайно важно для нашей общей теории.
Рабство было отменено.
Но операция:
категоризировать ; различить статус ; материализовать различие институтами
оказалась воспроизводимой в новой форме.
То есть исчезновение одного института еще не означает исчезновения социальной морфологии, которую этот институт обслуживал.
69.3. Сегрегация — не просто неприязнь
Расовая сегрегация принципиально отличается от частного расизма.
Человек может не любить представителей другой группы.
Это предрассудок.
Но сегрегационная система утверждает:
различие между группами должно быть организовано пространственно, юридически и институционально.
Две группы должны:
учиться раздельно;
путешествовать раздельно;
пользоваться разными общественными помещениями;
в определенных случаях жить в различных социальных пространствах.
Предрассудок становится архитектурой общества.
Именно это делает Jim Crow значительно более важным для фашистской ретроспективы, чем индивидуальный американский расизм.
69.4. Категория получает пространство
В Главе 58 мы видели, что лагерь способен пространственно материализовать исключительную категорию.
Сегрегация делает нечто менее радикальное, но структурно родственное:
она превращает категорию в повседневную географию.
Знак:
WHITE
и знак:
COLORED
не просто сообщают информацию.
Они определяют:
кто может находиться здесь;
куда должен перейти другой;
какое пространство является нормативным для каждой группы.
Так человеческое различие буквально наносится на:
дверь;
вагон;
школу;
ресторан;
город.
Пространство начинает говорить языком расовой классификации.
69.5. Plessy v. Ferguson: конституционализация разделения
В 1896 году Верховный суд США в деле Plessy v. Ferguson поддержал закон Луизианы о раздельном размещении белых и чернокожих пассажиров железнодорожного транспорта и тем самым придал конституционную санкцию доктрине, позднее известной как separate but equal. Суд исходил из того, что юридическое разделение рас само по себе не нарушает Четырнадцатую поправку при условии формального равенства предоставляемых возможностей.
Для нашей морфологии особенно важна сама конструкция:
равенство без совместности.
Формально утверждается:
мы не говорим, что одна группа имеет меньше человеческих прав.
Практически государство говорит:
но она должна находиться отдельно.
Таким образом, категоризация становится не исключением из права.
Она начинает претендовать на совместимость с самим правовым равенством.
69.6. Формальное равенство способно легализовать структурное неравенство
Это важнейший политико-правовой механизм.
Если закон говорит:
обе группы имеют школу,
то можно представить систему равной.
Но реальный вопрос значительно сложнее:
равно ли финансирование?
равно ли качество?
равен ли доступ?
одинаков ли политический статус самой границы?
И главное:
кто обладает властью устанавливать разделение?
Именно поэтому сегрегационная формула способна маскировать вертикальную структуру под горизонтальную:
«мы просто разные».
Но если одна сторона определяет:
где проходит граница;
какой человек к какой категории относится;
какие санкции последуют за ее нарушением,
это уже не симметричное культурное различие.
Это властная классификация.
69.7. «Отдельно» не нейтрально
Сегрегация может защищать себя аргументом:
разделение предотвращает конфликт.
Эта логика очень близка уже исследованной нами формуле:
«разделение ради мира».
Но здесь необходимо спросить:
кто именно обязан уступать пространство?
Если расовая категория систематически определяет меньший доступ к престижу, ресурсам, политической власти и социальной мобильности, речь идет не о мирном сосуществовании двух автономных обществ.
Перед нами иерархически организованная раздельность.
Jim Crow именно поэтому характеризуется Национальным архивом не как нейтральное разделение, а как система законов и практик, предназначенных поддерживать белое превосходство и ограничивавших свободу чернокожих американцев.
69.8. Расовая граница проникает в интимную сферу
Особенно сильный показатель глубины расовой категоризации — регулирование брака.
Запреты на межрасовые браки существовали в Северной Америке еще с колониальной эпохи и сохранялись в ряде американских штатов далеко в XX веке. Только в 1967 году решение Верховного суда по делу Loving v. Virginia признало подобные законы неконституционными; на тот момент соответствующие запреты продолжали действовать в шестнадцати штатах.
Это чрезвычайно важно для нашей морфологии.
Государство регулирует уже не только:
где человек сидит;
где учится;
где голосует.
Оно начинает определять:
с кем он имеет право создать семью и производить следующее поколение.
Так расовая граница становится репродуктивной.
А именно отсюда открывается прямой путь к евгеническому мышлению.
69.9. Почему смешение представляет угрозу сегрегационной системе
Сегрегация предполагает наличие различимых категорий.
Но межгрупповая семья производит человека, который буквально нарушает простую бинарную границу.
Поэтому для жесткого расового порядка смешение опасно не только культурно.
Оно разрушает саму классификационную систему.
Если:
«белый»
и
«черный»
должны иметь различный политический статус, государство вынуждено решить:
кем является ребенок обоих?
То есть чем сильнее права зависят от происхождения, тем сильнее политическая власть вынуждена вмешиваться в генеалогию человека.
Так право постепенно переходит:
от регулирования действия
к
регулированию происхождения.
69.10. Сегрегация как наследственная политическая карта
Получается фундаментальный парадокс.
После рабства человек больше не наследует юридический статус собственности.
Но общество все еще способно заставить его наследовать:
место в расовой социальной карте.
Рождение не делает его рабом.
Но происхождение может влиять на:
школу;
район;
брак;
политический голос;
социальную безопасность.
Следовательно, возникает смягченная относительно рабства, но все еще наследственная форма категориального порядка.
Именно это отличает структурную расовую систему от обычного индивидуального расового предубеждения.
69.11. Избирательное право и проблема политического сверхцелого
Особенно важны механизмы лишения афроамериканцев реального политического участия.
Библиотека Конгресса документирует использование в эпоху Jim Crow избирательных налогов, дискриминационных тестов и иных барьеров, несмотря на существование Пятнадцатой поправки.
Здесь сегрегация перестает быть только:
«мы живем отдельно».
Она становится:
одна категория слабее участвует в формировании государства, которое устанавливает правила для обеих.
То есть расовая граница меняет состав реального демоса.
Формально:
гражданин.
Практически:
политический субъект различной мощности.
69.12. Расовая республика как внутренне асимметричный режим
Мы снова сталкиваемся с режимной асимметрией.
Но теперь она не географически колониальная.
Не:
Лондон / Африка.
А:
два человека в одном городе, обладающие формально общим гражданством, но включенные в различные социально-политические режимы.
Это позволяет уточнить ранее введенное понятие:
внутренняя сегментарная режимная асимметрия.
Она возникает тогда, когда общая конституционная система сохраняется, но для конкретной категории населения устойчиво воспроизводится иной фактический объем политической и социальной субъектности.
69.13. Закон и насилие образуют двойную систему
Сегрегационный порядок поддерживался не только законодательством.
Социальное принуждение, угроза внесудебного насилия и расовые погромы и линчевания являлись частью более широкой среды, внутри которой юридическая сегрегация могла воспроизводиться. Библиотека Конгресса описывает сегрегационную эпоху как сочетание Jim Crow с политическим лишением прав и расовым насилием, против которого, в частности, велась длительная кампания за федеральное антилинчевательное законодательство.
Для нашей теории особенно важна комбинация:
правовая граница + социальный террор.
Право говорит:
где должен находиться человек.
Неформальное насилие предупреждает:
что случится при слишком радикальном нарушении установленной иерархии.
69.14. Формальное государство может не приказывать каждому насильнику
Это принципиально.
Институциональный расовый порядок не требует, чтобы каждое насилие исходило из центрального государственного приказа.
Достаточно сочетания:
предрассудка;
социальной нормы;
политической безнаказанности;
слабой защиты жертвы.
То есть государство может поддерживать иерархию не только через:
действие,
но и через:
неравномерное бездействие.
Это особенно важно для нашей будущей категории институциональной микрофашизации.
69.15. Расовая сегрегация и коллективизация личности
Механизм здесь почти идеально соответствует уже разработанной нами схеме:
происхождение
; расовая категория
; предполагаемая социальная сущность
; отдельное пространство
; отдельные социальные ожидания
; уменьшенная политическая субъектность.
Но существует важное отличие от классического фашизма.
Чернокожий американец в Jim Crow прежде всего конструируется как:
подчиненный внутренний Другой.
Он не обязательно является:
экзистенциальным врагом, само существование которого необходимо устранить.
Система во многом стремится:
сохранить его внутри общества — но в определенном месте.
Это субординативная, а не обязательно элиминационная логика.
69.16. «Знай свое место» как политическая формула
Именно эту структуру можно выразить предельно кратко:
рабство: «ты принадлежишь другому»;
сегрегация: «ты принадлежишь самому себе, но должен знать свое место».
Разница огромна.
Но существует и преемственность:
категория продолжает определять пространство допустимого.
Поэтому Jim Crow показывает, как радикальная система группового господства способна пережить юридическое уничтожение своей первоначальной формы.
Она эволюционирует фенотипически.
69.17. Почему Jim Crow не следует автоматически называть фашизмом
Теперь мы обязаны применить собственный порог.
Сегрегационный порядок содержит:
очень высокую групповую категоризацию;
выраженную иерархию;
институциональное неравенство;
пространственную сегментацию;
коллективные презумпции;
значительную моральную асимметрию.
Но американская федеральная политическая система периода Jim Crow не превращается целиком в:
единую антиплюралистическую партию;
вождистское государство;
революционный национальный палингенез;
массовый мобилизационный проект очистительного возрождения.
Более того, внутри самой страны сохраняются мощные движения против сегрегации и институты, через которые она в конечном счете будет юридически атакована. Библиотека Конгресса документирует долговременную борьбу афроамериканских организаций, журналистов, юристов и движений против Jim Crow; в 1954 году Brown v. Board of Education нанес принципиальный удар по школьной сегрегации, а дальнейшее движение за гражданские права способствовало демонтажу всей правовой системы.
Следовательно, фашистский порог на уровне государства в целом снова не пересечен.
69.18. Но институциональная генотипическая плотность становится высокой
Однако такой отрицательный вывод не должен скрывать другого.
Если мы рассматриваем не американское государство целиком, а конкретный расовый сегмент его институтов, морфологическое соответствие оказывается существенно выше.
Перед нами:
категориализация личности;
наследственная граница;
пространственная сепарация;
политическая иерархия;
различная фактическая защищенность;
социально допустимое насилие.
Это уже не отдельный фашистогенный элемент.
Это достаточно плотный институциональный расово-фашистогенный комплекс.
69.19. Сегментарная протофашистская морфология?
Возникает трудный вопрос:
можно ли некоторые сегменты Jim Crow назвать протофашистскими?
Ответ должен быть осторожным.
При максимальном расширении категории — возможно.
Но по принципу минимально достаточной квалификации более точным пока остается:
институционализированный расово-иерархический режим с высокой фашистогенной плотностью.
Почему не сильнее?
Потому что иерархия групп здесь объясняет чрезвычайно много, не требуя предполагать полный фашистский генотип.
Именно альтернативная классификация пока оказывается сильнее.
69.20. Но следующий переход принципиально меняет проблему
Сегрегация говорит:
разные группы должны жить различно.
Евгеника задает значительно более радикальный вопрос:
какие группы и какие типы людей вообще должны воспроизводиться в будущем?
Именно здесь политическая власть перестает только распределять уже существующих людей.
Она начинает стремиться управлять:
составом будущего населения.
Это качественно новый уровень биополитической инженерии.
Глава 70. Евгеника и расовая инженерия
Если расовая сегрегация организует различия между уже существующими людьми, евгеника стремится вмешаться раньше.
До школы.
До голосования.
До профессии.
Даже до рождения.
Ее центральный вопрос:
какие человеческие качества должны воспроизводиться, а какие — исчезать из будущего населения?
Именно поэтому евгеника представляет для нашей морфологии исключительно важное явление.
Здесь категоризация человека соединяется с:
наукой;
медициной;
статистикой;
демографией;
государством;
репродукцией.
Политика начинает стремиться управлять не только гражданами.
Она начинает проектировать популяцию.
70.1. Британское происхождение термина
Термин eugenics ввел в 1883 году английский ученый Фрэнсис Гальтон. Само евгеническое движение возникло в британской интеллектуальной среде XIX века и затем стало международным; Национальный институт исследования генома США и современные исследования британской истории евгеники прослеживают именно это происхождение понятия и последующее распространение евгенических организаций и идей в Европе, США и других странах.
Это важно уже само по себе.
Когда нацистская Германия позднее сделает расовую биополитику одним из центральных принципов государства, она будет работать не с интеллектуальной конструкцией, возникшей внутри нацизма.
Евгеническая идея значительно старше.
70.2. Евгеника не была изначально исключительно фашистской идеей
Еще важнее другое.
Евгенику поддерживали люди различных политических направлений и в разных странах. Она существовала в Британии, Соединенных Штатах, Германии, Канаде и других обществах; международные евгенические конгрессы объединяли ученых и общественных деятелей задолго до установления нацистского режима. Национальный институт исследования генома подчеркивает широкое международное распространение подобных идей в начале XX века.
Следовательно:
евгеника ; фашизм.
Если мы нарушим эту формулу, вся наша ретроспектива снова превратится в простое отождествление одного элемента с целым.
Но евгеника дает фашизму нечто чрезвычайно ценное:
язык научно легитимированной биологической иерархии и технологию управления воспроизводством населения.
70.3. От социальной проблемы к наследственной причине
Евгеническое мышление совершает фундаментальную причинную операцию.
Общество видит:
бедность;
инвалидность;
преступность;
психическое заболевание;
социальную девиацию.
Обычная социальная теория может спрашивать:
какие экономические, культурные, медицинские или институциональные причины производят проблему?
Евгенический редукционизм способен ответить:
проблема воспроизводится через наследственность самих людей.
Тогда объектом реформы становится уже не только:
школа;
экономика;
медицина.
Объектом реформы становится:
человеческий материал будущего общества.
70.4. Категориализация перемещается внутрь тела
Сегрегационная система говорит:
ты принадлежишь к группе.
Евгеническая:
причина твоего социального положения находится в твоей наследственной природе.
Так политическая граница становится биологической.
Социальное различие:
натурализуется.
А затем наследственная гипотеза получает политическое следствие:
если нежелательное качество передается потомкам, предотвращение рождения потомков может рассматриваться как социальная профилактика.
Это один из самых радикальных переходов модерной политической антропологии.
70.5. «Положительная» и «отрицательная» евгеника
Исторически евгенические программы часто различали стимулирование воспроизводства людей, признаваемых «пригодными», и ограничение воспроизводства тех, кого классифицировали как «непригодных». В американском движении это выражалось как в пропаганде «лучших» семей и браков, так и в институционализации стерилизации людей, отнесенных к нежелательным наследственным категориям. Национальный институт исследования генома характеризует эти направления соответственно как положительную и отрицательную евгенику.
Для нашей морфологии это означает:
государственная или общественная политика получает направление отбора.
Одни должны воспроизводиться больше.
Другие — меньше.
Человечество перестает восприниматься только как совокупность равных субъектов.
Оно превращается в материал селекционного управления.
70.6. Селекционная антропология
Это значительно глубже обычного расизма.
Расист может утверждать:
группа А лучше группы Б.
Евгенический инженер задает следующий вопрос:
что необходимо сделать, чтобы в будущем А стало больше, а Б — меньше?
Именно здесь оценочная иерархия становится проектной.
Можно назвать это:
селекционной политической антропологией.
Она не просто описывает людей.
Она распределяет желательность их будущего существования.
70.7. Соединенные Штаты как крупная лаборатория принудительной стерилизации
В США евгеническое движение достигло особенно значительной законодательной институционализации. Индиана в 1907 году стала первым штатом, принявшим закон о принудительной евгенической стерилизации; позднее подобное законодательство появилось более чем в тридцати штатах. Исследования, представленные Национальным институтом исследования генома, оценивают число стерилизаций, проведенных в США на основании соответствующих законов в XX веке, примерно в 60 тысяч или более.
Это уже не маргинальная теория.
Когда врач, суд, учреждение и закон соединяются вокруг евгенической классификации, возникает:
институциональная расово-биологическая инженерия населения.
70.8. Кто становится объектом
Американская евгеника не ограничивалась строго расовой бинарностью «белый/черный».
Категории «непригодности» могли включать людей с интеллектуальными и психическими нарушениями, инвалидностью и представителей социально стигматизированных групп; в различных штатах евгенические практики непропорционально затрагивали также бедных, этнические меньшинства и социально уязвимые группы. Национальный институт исследования генома специально подчеркивает пересечение евгеники с расизмом, эйблизмом, классовой и ксенофобной категоризацией.
Это важно.
Евгеническое сверхцелое не обязательно строится вокруг одной расы.
Его глубинная формула шире:
население состоит из наследственно более и менее желательных человеческих линий.
70.9. Buck v. Bell: государство получает право вмешиваться в репродукцию
В 1927 году Верховный суд США в деле Buck v. Bell большинством 8 против 1 поддержал применение виргинского закона о принудительной стерилизации к Кэрри Бак, находившейся в государственном учреждении и классифицированной как «умственно неполноценная». Дело стало одним из наиболее известных юридических символов американской евгеники.
Морфологически значение дела огромно.
Государство говорит уже не:
«ты не должен совершать действие X».
Не:
«ты не имеешь права находиться в месте Y».
Но:
«твой предполагаемый наследственный профиль позволяет государству вмешаться в твою способность иметь потомство».
Это качественно иной уровень деавтономизации личности.
70.10. От наказания действия к профилактике потомка
Уголовное право работает преимущественно ретроспективно:
человек совершил доказанное действие ; возникает ответственность.
Евгеническая биополитика работает проспективно:
предполагаемая наследственная характеристика ; прогноз нежелательного будущего ; вмешательство до появления будущего человека.
Именно поэтому она представляет собой особенно сильную форму политической превенции.
Можно выразить ее так:
система пытается управлять не только существующими гражданами, но и вероятностным составом еще не родившегося общества.
70.11. Биографию заменяет родословная
Для этого евгеническому государству особенно интересна не только личность.
Ему интересны:
родители;
братья;
сестры;
дети;
предки;
семейная история.
То есть единицей анализа становится:
линия происхождения.
Это структурно чрезвычайно близко к фашистской расовой морфологии.
Потому что индивидуальный субъект вновь растворяется внутри категории, существующей:
до него
и
после него.
70.12. От статистики к нормативной биологии
Евгеника особенно интересна тем, что стремилась говорить не языком мифа, а языком науки.
Измерить.
Классифицировать.
Составить родословную.
Вычислить наследование.
Из социального предрассудка должна была возникнуть:
объективная биологическая экспертиза.
Современная геномика рассматривает многие центральные евгенические утверждения — в частности простое наследственное объяснение сложных социальных и интеллектуальных признаков — как научно ошибочные и подчеркивает, что евгеническая «наука» часто превращала существующие предубеждения в якобы биологические факты.
Но политически именно претензия на научность была чрезвычайно важна.
70.13. Иерархия перестает выглядеть идеологией
Если человек говорит:
«мне не нравится эта группа»,
это очевидное предпочтение.
Если эксперт говорит:
«исследование показывает наследственную неполноценность»,
иерархия начинает выглядеть:
не мнением, а знанием.
Именно поэтому научный авторитет способен стать особенно эффективным инструментом дегуманизации.
Политическое решение маскируется как техническое.
Не:
«мы решили ограничить вас».
А:
«биология требует этого».
70.14. Демография становится вопросом национальной безопасности
Американские евгенисты начала XX века связывали свои идеи не только с индивидуальными заболеваниями, но и с тревогами относительно предполагаемой «расовой деградации», различий в рождаемости и иммиграции. Национальный институт исследования генома отмечает, что влиятельные американские евгенисты говорили о «race suicide» и превосходстве так называемых нордических или англосаксонских групп, используя эти представления для поддержки репродуктивных и иммиграционных ограничений.
Именно здесь возникает политическая формула огромного значения:
демографическое изменение = угроза историческому коллективу.
Это уже значительно ближе к центральной фашистской проблематике.
70.15. От внешнего мигранта к биологическому будущему нации
Если миграция рассматривается только экономически, вопрос звучит:
сколько работников необходимо?
Если культурно:
как обеспечить интеграцию?
Евгенизированный национализм способен спросить:
как изменение происхождения населения повлияет на биологическое качество будущей нации?
Тогда государственная граница становится не только:
территориальной.
Она становится:
репродуктивным фильтром национального будущего.
70.16. Иммиграционный закон 1924 года
Immigration Act of 1924, или Johnson–Reed Act, установил систему национальных квот, привязанных к происхождению населения, и резко изменил американскую иммиграционную систему; Национальный архив указывает, что квота была установлена в размере двух процентов численности соответствующей национальной группы по переписи 1890 года, а законодательство крайне жестко ограничило иммиграцию из Азии. Евгенические и расово-националистические идеи были важной частью интеллектуальной среды, в которой формировалась эта политика, хотя сводить весь закон исключительно к евгенике было бы историческим упрощением.
Это чрезвычайно важный переход.
Евгеника перестает работать только внутри больницы или специального учреждения.
Она соединяется с вопросом:
кого впускать в будущую нацию.
70.17. Биополитика границы
Так миграционная политика способна стать частью расовой инженерии.
Не каждый конкретный мигрант исследуется как индивидуальный человек.
Категория происхождения используется как заменитель предполагаемых наследственных качеств.
Возникает уже знакомый механизм:
категория ; предполагаемая сущность ; политическое решение.
Именно поэтому евгеника дает фашистскому генотипу чрезвычайно мощный технический ресурс.
Она способна представить коллективную дискриминацию как:
рациональное управление популяцией.
70.18. Британия: происхождение идеи не означает одинаковую институциональную реализацию
Однако англо-американский комплекс снова демонстрирует внутренние различия.
Хотя евгеническое движение возникло в Британии и обладало значительным интеллектуальным влиянием, британская кампания за легализацию евгенической стерилизации в межвоенный период не достигла такого уровня государственного принуждения, какой возник в ряде американских штатов. Современные исследования британской истории евгеники специально подчеркивают это различие: сильное интеллектуальное движение не привело в Британии к американскому масштабу законодательно организованной стерилизации.
Это великолепный пример различия:
идеология ; институт ; практика.
И одновременно — предостережение против самого понятия «англосаксонский» как чего-то политически однородного.
70.19. Трансатлантическая евгеническая сеть
Тем не менее евгеника действительно развивалась как международное интеллектуальное пространство. Британские, американские и германские исследователи обменивались идеями, участвовали в международных конгрессах и обсуждали сходные проблемы наследственности и «качества населения». До прихода нацистов германская расовая гигиена существовала как часть более широкой международной евгенической среды, хотя после 1933 года германская система радикализировала ее принципиально дальше.
Следовательно, здесь мы уже имеем не только:
морфологическое сходство.
Но и:
частично доказуемую транснациональную генеалогию идей.
70.20. Американская евгеника и нацистская Германия
Особенно важен и одновременно особенно легко преувеличивается американско-германский канал.
USHMM документирует реальные связи между американской и германской евгеническими средами. Американский евгенист Гарри Лафлин, активный сторонник модельного законодательства о стерилизации, в 1936 году получил почетную степень Гейдельбергского университета; музей также указывает, что нацистское законодательство о принудительной стерилизации 1933 года опиралось в том числе на международный, включая американский, опыт подобных законов.
Это уже не простая морфологическая параллель.
Здесь существуют документы контакта и признания.
Следовательно:
для отдельных компонентов генеалогическая трансмиссия действительно доказуема.
70.21. Но формула «Гитлер скопировал Америку» слишком груба
Именно здесь необходимо немедленно поставить ограничитель.
Германская расовая гигиена имела собственную историю до нацизма. Немецкие евгенические и расово-гигиенические идеи развивались параллельно британским и американским; после Первой мировой войны германское движение радикализировалось, а нацистский режим после 1933 года включил евгенику в значительно более широкую систему расовой национальной политики, вплоть до массовой стерилизации, убийства людей с инвалидностью и в дальнейшем геноцидной политики.
Поэтому точная формула:
нацистская евгеника имела международные интеллектуальные и законодательные предшественники, включая значимый американский опыт, но являлась результатом собственной германской и нацистской радикализации этих идей внутри совершенно другой политической сборки.
Это гораздо точнее.
70.22. Где именно возникает фашистская радикализация евгеники
Америка способна сказать:
определенные категории не должны воспроизводиться.
Нацизм добавляет:
генетическое качество народа является центральной задачей национального государства и частью борьбы за историческое существование Volksgemeinschaft.
То есть евгеническая технология включается в:
сверхцелое;
расовую национальную идентичность;
антиплюрализм;
тотализирующее государство;
образ врага;
проект нового общества.
Именно здесь евгеника перестает быть самостоятельной биополитической доктриной.
Она становится органом фашистского генотипа.
70.23. От стерилизации к убийству нет автоматической лестницы
Особенно важно не строить телеологию:
стерилизация ; неизбежно массовое убийство.
Это неверно исторически.
Американские и другие евгенические системы осуществляли принудительные стерилизации, не переходя вследствие одной только евгенической логики к нацистской программе массового уничтожения.
Но нацистский случай показывает другое:
если евгеническая классификация соединяется с системой, уже допускающей радикальное моральное исключение, государственное уничтожение и национально-расовую тотализацию, граница между:
«не позволить категории воспроизводиться»
и
«не позволить категории существовать»
способна быть политически пересечена.
USHMM именно в этом смысле рассматривает нацистскую евгенику как одну из идейных основ принудительной стерилизации и программы убийства пациентов с инвалидностью, при этом отделяя ее от более ранних международных форм евгенического движения.
70.24. Евгеника как технология деперсонализации будущего
Самая глубокая политическая проблема евгеники состоит даже не в ошибочности конкретных наследственных теорий.
Она состоит в изменении единицы морального анализа.
Вместо:
конкретный человек обладает собственным достоинством,
появляется:
конкретный человек представляет качество человеческого материала будущей популяции.
Тогда его тело становится средством реализации статистического проекта.
Индивид подчиняется:
предполагаемому благу будущего коллектива.
Это уже чрезвычайно близко к нашему определению коллективного сверхцелого.
70.25. Репродуктивная деавтономизация
Поэтому евгеническую политику можно определить как особый вид деавтономизации:
репродуктивную деавтономизацию личности.
Коллектив или государство присваивает себе право определять:
должен ли этот человек передать жизнь следующему поколению.
Это, вероятно, одна из наиболее глубоких возможных форм политического вторжения в человеческую автономию.
Она затрагивает не только:
жизнь человека,
но и:
его возможное продолжение во времени.
70.26. Расовая инженерия как политическое программирование будущего
Теперь можно определить и более широкое понятие.
Расовая инженерия — политика, стремящаяся сознательно изменить будущий состав населения путем регулирования воспроизводства, брака, миграции, смешения или иных процессов, исходя из иерархической оценки происхождения человеческих групп.
Это значительно сильнее обычного расизма.
Расизм:
оценивает.
Расовая инженерия:
проектирует.
Именно проектность превращает ее в особенно важный предфашистский механизм.
70.27. Но евгеника снова не пересекает порог сама по себе
У нас теперь есть:
наследственная иерархия;
биологизация социальной проблемы;
регулирование репродукции;
государственное принуждение;
демографическая телеология.
Очень много.
Но отсутствуют необходимые для полного фашистского генотипа:
единая мобилизационная идеология;
антиплюралистическое сверхцелое;
обязательный политический враг;
вождистская структура;
самоусиливающаяся система национального очищения и политического насилия.
Следовательно:
евгеника является одним из наиболее мощных возможных компонентов фашизма, но не его достаточным определением.
Именно ее история доказывает это особенно убедительно, поскольку евгенические практики существовали и в нефашистских государствах.
70.28. Центральный результат главы
После исследования евгеники мы уже не можем считать биологическую политизацию человека уникальным изобретением национал-социализма.
До 1933 года существовали:
евгеническая теория;
наследственная классификация;
законы о стерилизации;
регулирование межрасовых браков;
расово окрашенные миграционные ограничения;
транснациональные научные сети.
Нацистская новизна состоит не в изобретении каждой детали.
Она снова обнаруживается в способе сборки и радикализации.
Именно это приводит нас к итоговому вопросу всей Части VI:
образуют ли британские и американские расово-имперские, сегрегационные и евгенические механизмы единый «англосаксонский предфашистский комплекс» — или такая формула уже пересекает границу научно допустимой ретроспективы?
Глава 71. Англосаксонский предфашистский комплекс: пределы квалификации
Теперь необходимо подвергнуть сомнению термин, вынесенный в название самой главы.
«Англосаксонский предфашистский комплекс».
Он обладает большой эвристической силой.
Но также несет огромный риск.
Само слово «англосаксонский» способно создать впечатление, будто мы говорим о:
врожденной характеристике народа;
единой исторической сущности;
неизменной цивилизационной природе Британии и Соединенных Штатов.
Это прямо противоречило бы всей нашей методологии.
Фашизм принадлежит:
идеологиям;
движениям;
институтам;
практикам.
Не народам.
Следовательно, термин может быть сохранен только как условная историко-сравнительная аббревиатура для определенной совокупности британских и американских идей и институтов — и только при постоянном указании границ его применимости.
71.1. Первое ограничение: англо-американский мир не является единым политическим субъектом
Британская империя и Соединенные Штаты:
имели различные конституционные системы;
проходили разные исторические этапы;
проводили различную расовую политику;
по-разному институционализировали евгенику.
Даже внутри каждой страны различия между:
штатами;
колониями;
правительствами;
партиями;
периодами
огромны.
Американская принудительная евгеническая стерилизация, например, получила масштабную законодательную реализацию более чем в тридцати штатах, тогда как британское евгеническое движение, несмотря на его интеллектуальное влияние и собственно британское происхождение термина, не добилось сопоставимого режима законной принудительной стерилизации.
Следовательно:
«англосаксонский» не может означать институциональную однородность.
71.2. Второе ограничение: нельзя склеивать несколько столетий в одну систему
Еще более опасна временная компрессия.
Мы рассмотрели:
рабство;
Indian Removal;
Manifest Destiny;
Англо-бурскую войну;
Jim Crow;
евгенику.
Но это не означает, что все они существовали одновременно, управлялись одним политическим центром и составляли сознательно созданную единую доктрину.
Если мы возьмем наиболее радикальный элемент каждого столетия, объединим их и скажем:
«вот англосаксонский фашизм»,
мы совершим методологическую фальсификацию.
Мы построим систему, которой никогда не существовало как единому историческому объекту.
71.3. Архив и комплекс — не одно и то же
Поэтому необходимо различить два понятия.
Предфашистский архив — исторически накопившийся репертуар идей, институтов и технологий, отдельные элементы которого позднее могут быть использованы другой системой.
Предфашистский комплекс — ситуация, когда несколько таких элементов уже одновременно существуют и начинают функционально поддерживать друг друга.
Это принципиальное различие.
Рабство XVII–XIX веков может входить в архив.
А система США начала XX века, где одновременно существуют:
сегрегация;
расовая демографическая тревога;
евгеника;
миграционные ограничения;
научный расизм,
уже значительно ближе к комплексу.
71.4. Третий уровень — генотип — требует еще большего
Но даже комплекс не является фашизмом.
Для этого требуется следующий переход:
элементы ; связный политический генотип.
Именно здесь англо-американский материал пока демонстрирует решающий разрыв.
Мы обнаруживаем чрезвычайно развитые механизмы:
категориализации;
иерархии;
территориального удаления;
сегрегации;
репродуктивной инженерии.
Но не обнаруживаем на уровне британского или американского государства в целом до классической фашистской эпохи устойчивого соединения этих механизмов с:
единой антиплюралистической волей;
массовой революционной партией;
вождистской сакрализацией;
национальным палингенезом;
уничтожением легитимности политической оппозиции;
политическим культом насилия как очищающего самоосуществления нации.
Именно отсутствие этой связности удерживает нас ниже порога.
71.5. Американский случай около 1890–1920-х годов является наиболее трудным
Но существует период, который требует особенно внимательного отношения.
К рубежу XIX–XX веков в Соединенных Штатах одновременно присутствуют:
Jim Crow;
расовое лишение политического участия;
антимисцегенационные нормы;
имперское расширение после испано-американской войны;
иммиграционная расиализация;
широкое евгеническое движение;
законодательная стерилизация.
Jim Crow системно оформился на Юге с 1890-х годов; евгеническая стерилизация стала законодательно применяться с 1907 года, а в 1924 году национально-квотная миграционная система получила новую федеральную форму.
Это уже не случайная коллекция разнесенных на столетия практик.
Здесь действительно можно говорить о высокой плотности расово-фашистогенных механизмов.
71.6. Но высокая плотность не означает пересечения порога
Именно этот случай лучше всего испытывает нашу теорию на прочность.
Если мы определяем фашизм просто как:
расизм + государство + насилие + евгеника,
американский материал начала XX века легко попадет внутрь категории.
Но тогда фашизм перестает отличаться от нескольких иных расово-авторитарных систем.
Если же генотип включает:
коллективное сверхцелое;
палингенез;
антиплюрализм;
мобилизационное движение;
преобразование политического режима;
образ экзистенциального врага;
нормативное насилие,
возникает значительный морфологический разрыв.
Именно этот разрыв мы обязаны сохранить.
71.7. Главный отсутствующий элемент: политическая тотализация расового комплекса
Расовая иерархия может быть чрезвычайно глубокой и одновременно существовать сегментарно.
Американский Jim Crow наиболее жестко действует в определенных штатах и институтах.
Евгеника реализуется через разные штаты и учреждения.
Иммиграционная политика действует на федеральном уровне.
Но эти элементы не превращаются полностью в один политический организм, где:
раса становится высшим принципом всей государственной системы;
одна партия монополизирует ее интерпретацию;
оппозиция лишается легитимности;
все общество мобилизуется вокруг расового перерождения.
Именно эту тотализацию позднее осуществит национал-социализм в значительно более радикальном масштабе.
71.8. Разница между расовым порядком и фашистским государством
Можно поэтому сформулировать принципиальное различие.
Расовый порядок организует положение категорий.
Фашистское государство организует весь политический процесс вокруг сакрализованного коллективного проекта, внутрь которого расовая или иная иерархия включается как один из центральных механизмов.
Первое может существовать десятилетиями как часть:
конституционной;
парламентской;
федеративной
системы.
Второе стремится преобразовать саму политическую систему в соответствии с единым коллективным абсолютом.
71.9. Противотрадиция имеет классификационное значение
В англо-американском мире одновременно с расово-имперским комплексом развивалась мощная эмансипационная контрлиния.
В Соединенных Штатах борьба против рабства привела к его конституционному уничтожению; борьба против Jim Crow создала организации и судебную стратегию, которые в XX веке привели к демонтажу законной сегрегации. Библиотека Конгресса документирует длительную историю афроамериканского сопротивления Jim Crow и правовой борьбы, завершившейся серией федеральных судебных и законодательных переломов.
Для нашей классификации это не моральная компенсация.
Это структурный факт.
Система содержит механизмы собственного отрицания.
71.10. Плюрализм способен производить не только зло, но и коррекцию зла
Это один из ключевых выводов британского и американского материала.
Парламентская или конституционная система может:
допускать;
защищать;
даже институционализировать
глубоко несправедливую политику.
Но она одновременно способна сохранять легитимные каналы, через которые эта политика:
критикуется;
оспаривается;
пересматривается;
уничтожается.
Именно поэтому наличие:
суда;
прессы;
оппозиции;
общественных движений
не делает систему автоматически справедливой.
Но способность этих институтов реально изменить расовый порядок является важнейшим морфологическим отличием от фашистского антиплюрализма.
71.11. Plessy и Brown как показатель институциональной обратимости
Американская правовая история дает почти лабораторный пример.
В 1896 году Верховный суд конституционно санкционировал доктрину раздельности в Plessy. В 1954 году тот же конституционный порядок в Brown v. Board of Education отверг сегрегацию государственных школ как несовместимую с равной защитой закона.
Это не означает:
система всегда работала хорошо.
Напротив, между решениями прошли десятилетия угнетения.
Но морфологически здесь существует принцип:
норма обратима без разрушения самого государства.
Для фашистского режима такая обратимость значительно труднее, поскольку сама власть стремится устранить институциональную возможность отрицания фундаментальной доктрины.
71.12. Loving и разрушение наследственной границы
То же видно в истории межрасового брака.
То, что государство веками могло считать необходимым элементом поддержания расовой границы, в 1967 году было признано Верховным судом несовместимым с Конституцией.
Значение этого решения для нашей морфологии значительно глубже вопроса брака.
Оно означает:
государство утрачивает право сохранять расовую таксономию посредством контроля интимного объединения людей.
То есть происходит не просто либерализация семейного права.
Разрушается один из механизмов биологического воспроизводства социальной категории.
71.13. Евгеника представляет более сильную генеалогическую проблему
Однако именно евгеника не позволяет нам просто сказать:
«все сходства случайны».
Здесь существовали реальные международные интеллектуальные связи.
Американские законы о стерилизации были известны германским сторонникам расовой гигиены; американские и немецкие евгенисты взаимодействовали, а Гарри Лафлин получил официальное признание от нацистского Гейдельберга. USHMM указывает и на американский опыт как один из источников, изучавшихся при формировании нацистской политики стерилизации.
Следовательно, как минимум по одному важному направлению мы имеем право говорить не только:
морфологическая гомология,
но и:
частичная генеалогическая трансмиссия.
71.14. Но часть происхождения не определяет целое
Здесь работает наш принцип Главы 51.
Из того, что элемент будущей фашистской системы имеет американского или британского предшественника, не следует:
система-предшественник сама была фашистской.
И тем более не следует:
германский национал-социализм был «англосаксонским проектом».
Фашистская сборка имеет множество источников:
германский v;lkisch-национализм;
антисемитизм;
европейские расовые теории;
Первая мировая война;
революционная и контрреволюционная политика;
массовая партийная мобилизация;
итальянский фашистский опыт;
международная евгеника.
Современная история Холокоста рассматривает расовое мышление и евгенику именно как транснациональное пространство, которое нацистская Германия затем включила в специфическую и радикализованную национал-социалистическую систему.
71.15. Нельзя превращать заимствование в моральную переадресацию
Это необходимо подчеркнуть особенно жестко.
Предположим, исторически доказано:
институт А в нацистской Германии учитывал американский прецедент.
Из этого не следует:
ответственность за нацистский институт принадлежит Америке.
Исторический источник идеи и политическая ответственность за ее применение — разные категории.
Нацистское государство:
выбирало;
радикализировало;
соединяло;
применяло
элементы внутри собственной системы.
Следовательно:
генеалогия объясняет происхождение политического инструмента; она не переносит ответственность за действие назад по цепи влияния.
71.16. Термин «англосаксонский» особенно опасен этнически
Существует еще один фундаментальный риск.
Историческое понятие «Anglo-Saxon» само использовалось в расовых и цивилизационных идеологиях XIX–XX веков.
Если современный исследователь начинает говорить:
«англосаксы создали предфашизм»,
он незаметно принимает саму логику коллективного исторического субъекта, которую изучает.
Получается парадокс:
исследователь фашизма начинает мыслить категориями наследственной коллективной ответственности.
Это недопустимо.
Поэтому в строгом научном языке лучше писать:
англо-американский расово-имперский предфашистский комплекс
или
англо-американский предфашистский архив,
а выражение:
«англосаксонский комплекс»
использовать только как исторически обусловленную сокращенную формулу, специально оговаривая ее неэтнический смысл.
71.17. Наш объект — не народ, а система операций
Что именно мы тогда исследуем?
Не:
«англосаксонский характер».
А операции:
классифицировать людей по происхождению;
превращать категорию в иерархию;
переводить иерархию в право;
связывать цивилизационное превосходство с правом господства;
соединять территориальную экспансию с исторической миссией;
регулировать воспроизводство через предполагаемое качество наследственности.
Именно этот комплекс может сравниваться с фашизмом.
Этнический характер народа — нет.
71.18. Британская ветвь: наиболее сильные совпадения
В британском случае особенно значимы:
колониальная цивилизационная иерархия;
«бремя» господствующего;
расовая имперская антропология;
контрповстанческие технологии;
концентрационные лагеря Англо-бурской войны;
британское интеллектуальное происхождение евгеники.
Евгеническое движение действительно выросло из работ Гальтона в Британии, а британская колониальная наука позднее применяла евгенические и расовые концепты и на имперской периферии.
Но Британия одновременно демонстрирует очень сильные морфологические разрывы:
парламентский плюрализм;
критическую прессу;
антиимперские движения;
ограниченную реализацию евгенической стерилизации.
Поэтому квалификация предтеоретического фашизма британского государства остается слишком сильной.
71.19. Американская ветвь: более высокая институциональная плотность
Американский случай дает более плотное соединение нескольких компонентов:
рабовладельческая наследственная категория;
поселенческое вытеснение;
Manifest Destiny;
Jim Crow;
антимисцегенационное право;
евгеническая стерилизация;
расово окрашенная иммиграционная политика.
К началу XX века значительная часть этих механизмов действительно сосуществует.
Именно поэтому для США мы можем говорить о более высокой внутренней плотности расово-фашистогенного комплекса.
Но и здесь полный государственный фашистский порог не достигается.
71.20. Самый сильный контраргумент против нашей квалификации
Если мы хотим быть верны собственному методу, необходимо сформулировать сильнейший аргумент против всей гипотезы «англосаксонского предфашизма».
Он звучит так:
Мы ретроспективно собрали вместе несколько различных систем расового и имперского господства только потому, что знаем, какие элементы впоследствии будут присутствовать в фашизме. Но сами эти системы лучше объясняются понятиями рабства, поселенческого колониализма, империализма, сегрегации и евгеники, чем понятием протофашизма.
Это чрезвычайно сильное возражение.
И в значительной мере оно справедливо.
Именно поэтому мы не должны от него защищаться любой ценой.
71.21. Что после этого остается от гипотезы?
Остается важный, но более ограниченный вывод.
Мы не доказали:
«англо-американские государства были фашистскими до фашизма».
Но доказали значительно более интересное:
многие ключевые политические операции, позднее способные войти в фашистскую сборку, существовали, институционализировались и в отдельных случаях транснационально передавались задолго до классического фашизма.
Это уже огромный теоретический результат.
Потому что он меняет вопрос о происхождении фашизма.
71.22. Фашизм не изобретает детали — он меняет архитектуру
После рассмотрения Британии и США можно гораздо увереннее выдвинуть следующую гипотезу:
историческая новизна фашизма заключается не обязательно в изобретении каждой составляющей, а в создании специфической архитектуры их соединения.
До фашизма уже существуют:
расизм;
иерархия;
экспансия;
евгеника;
массовая бюрократия;
категориальное право;
принудительное переселение;
концентрационные лагеря;
цивилизационная миссия.
Но классический фашизм соединяет часть этих элементов с:
палингенетическим сверхцелым;
массовой партией;
вождизмом;
уничтожением плюрализма;
внутренним врагом;
политической религией;
нормативным насилием;
мобилизационным государством.
И именно соединение меняет качество системы.
71.23. Аналогия с химической реакцией
Можно выразить это почти химически.
Вещества А, Б и В могут существовать независимо.
И каждое обладает собственными свойствами.
Но после соединения возникает соединение С, свойства которого невозможно полностью вывести из простой суммы компонентов.
Так же:
расизм ; фашизм;
империализм ; фашизм;
евгеника ; фашизм;
сегрегация ; фашизм;
но
определенное соединение расовой иерархии с коллективным сверхцелым, палингенезом, антиплюрализмом, врагом, мобилизацией и нормативным насилием способно создать новое политическое качество.
Это и есть конфигурационная теория фашизма.
71.24. Предфашистский архив становится исторически необходимой категорией
Поэтому понятие предфашистского архива приобретает особенно большое значение.
Оно позволяет одновременно сказать две вещи:
элементы существовали раньше
и
система еще не существовала.
Именно этой категории нам не хватало между:
«ничего похожего до 1919 года не было»
и
«все похожее до 1919 года уже было фашизмом».
Предфашистский архив является хранилищем исторических возможностей.
Не фашизмом.
71.25. Когда архив превращается в комплекс
Но архив может стать более опасным.
Когда в одной исторической среде начинают одновременно функционировать:
иерархия человеческих групп;
политизация происхождения;
демографическая тревога;
евгеника;
расовая сегрегация;
экспансионистская телеология,
мы имеем право повысить квалификацию:
предфашистский комплекс.
Именно такую формулу можно осторожно использовать применительно к некоторым англо-американским политическим средам конца XIX — первой трети XX века.
Но это все еще ниже полного фашистского порога.
71.26. Когда комплекс стал бы протофашизмом
Для следующего перехода потребовалось бы доказать, что возникает политический субъект, который начинает сознательно собирать эти элементы в единый проект.
То есть говорит примерно следующее:
нация находится в смертельном кризисе;
ее расовый состав деградирует;
либеральный плюрализм мешает спасению;
необходим новый авторитарный порядок;
одна политическая сила выражает истинную волю народа;
нежелательные группы должны быть удалены или подавлены;
насилие является допустимым средством национального возрождения.
Вот тогда мы уже приблизились бы к:
протофашистской сборке.
И в англо-американском мире XX века действительно появятся движения, которые необходимо будет проверять именно по этому стандарту.
Но это уже следующий исторический слой — собственно американские и британские фашистские движения, а не весь предшествующий расово-имперский порядок.
71.27. Когда протофашизм пересек бы порог
Полный порог потребовал бы еще большего:
политической победы такой системы;
институционализации генотипа;
устранения легитимного плюрализма;
соединения партии, государства и сверхцелого;
регулярного воспроизводства категории врага;
подчинения права политическому проекту.
Ни Британская империя XIX века, ни Соединенные Штаты эпохи Jim Crow как политические системы в целом этому критерию не соответствуют.
Следовательно, квалификация:
«англосаксонский предтеоретический фашизм»
на основании рассмотренного материала не доказана.
Именно такой отрицательный результат делает нашу ретроспективу сильнее.
71.28. Итоговая квалификационная матрица
Исторический комплекс Наиболее сильное морфологическое содержание Наиболее точная квалификация на данном этапе
Британская цивилизаторская миссия цивилизационная иерархия, режимная асимметрия фашистогенный имперский комплекс
Англо-бурская война коллективизация гражданской среды, лагеря, чрезвычайное управление высокоинтенсивные фашистогенные практики
Американское рабство наследственная деавтономизация и расовая иерархия радикальный категориальный расовый порядок
Поселенческая экспансия и Indian Removal пространственная элиминация политической субъектности фашистогенный поселенческий комплекс
Manifest Destiny национально-историческая экспансионистская телеология фашистогенный идеологический компонент
Jim Crow институциональная расовая и пространственная иерархия высокоплотный сегментарный расово-фашистогенный режим
Американская евгеника репродуктивная деавтономизация и биополитическая инженерия мощный фашистогенный биополитический компонент
Англо-американская совокупность накопление нескольких структурных гомологов будущего фашизма предфашистский архив; в отдельных периодах — предфашистский комплекс
Эта матрица специально построена так, чтобы не выдавать максимальный диагноз там, где более слабая категория объясняет материал лучше.
71.29. Семь границ допустимой квалификации
Теперь можно сформулировать предельно строгий итог всего англо-американского исследования.
Нельзя превращать историческую Англию и Америку в единого субъекта.
Нельзя склеивать рабство XVII века, Removal 1830-х, лагеря 1900 года и евгенику 1920-х в одновременную систему.
Нельзя считать всякую расовую иерархию фашизмом.
Нельзя переносить ответственность за нацистскую радикализацию на страны, где существовали отдельные ее интеллектуальные предшественники.
Нельзя игнорировать доказанные генеалогические связи там, где они действительно существовали.
Нельзя игнорировать либеральные, аболиционистские, антиимперские и гражданско-правовые контрдвижения только потому, что они мешают обвинительной конструкции.
И нельзя превращать «англосаксонский» в наследственную характеристику народов.
Именно соблюдение всех этих ограничений позволяет сохранить сам термин как исследовательский инструмент.
71.30. Главный вывод Части VI
Теперь мы можем ответить на вопрос, с которым вошли в англо-американский материал.
Существовал ли англосаксонский фашизм до фашизма?
На основании рассмотренного материала:
как единая цивилизационная или государственная система — не доказано.
Существовал ли мощный исторический массив институтов и доктрин, часть которых позднее оказалась функционально совместимой с фашистским генотипом?
Да. Это доказано значительно лучше.
Существовали ли отдельные периоды, где эти элементы начинали образовывать более плотный предфашистский комплекс?
Да, эта квалификация имеет серьезные основания, особенно применительно к определенным американским расово-политическим средам рубежа XIX–XX веков.
Существовала ли реальная генеалогическая передача отдельных элементов будущим фашистским системам?
В некоторых областях — да. Особенно убедительно это прослеживается в транснациональной истории евгеники и принудительной стерилизации.
Но означает ли это, что классический фашизм был просто «импортированной англосаксонской моделью»?
Нет. Такая формула не выдерживает нашего различения генеалогии, морфологии и политической сборки.
71.31. Новый результат нашей ретроспективы
После Части VI мы можем значительно точнее сформулировать общую гипотезу происхождения фашизма.
Фашизм, вероятно, следует искать не как внезапное изобретение небольшой группы политиков после Первой мировой войны и не как вечное зло, существовавшее с древности.
Гораздо продуктивнее исследовать его как историческую сборку более старых механизмов, каждый из которых имел собственную генеалогию.
Можно предварительно представить несколько таких линий:
колониализм развивает режимную асимметрию и категориальное господство;
расовая система развивает наследственную иерархию человека;
поселительная экспансия — пространственную элиминацию Другого;
империализм — миссионерскую геополитику;
массовое государство — бюрократическую классификацию населения;
евгеника — биологическую инженерию будущего общества;
национализм — сакрализацию коллективного субъекта;
тотальная война — массовую мобилизацию и чрезвычайность;
антилиберальная революционная политика — отказ от плюрализма.
Классический фашизм может оказаться историческим моментом, когда несколько таких линий сходятся.
Именно поэтому теория фашизма должна быть одновременно:
генеалогической — чтобы знать происхождение деталей,
и
морфологической — чтобы понять момент появления новой машины.
71.32. И следующий кейс становится значительно опаснее для нашей гипотезы
Англо-американский материал дал нам чрезвычайно много фашистогенных элементов, но раз за разом мы обнаруживали критические морфологические разрывы.
Следующий исторический комплекс может оказаться гораздо ближе к порогу.
Потому что в нем вопрос будет стоять уже не только о:
расовой иерархии;
империи;
сегрегации;
эвгенике.
Он соединится с:
распадом многонациональной империи;
революционной организацией;
массовым этнонационализмом;
поиском внутреннего врага;
демографической гомогенизацией;
принудительным переселением;
массовым уничтожением;
проектом нового национального государства.
Именно поэтому младотурецкий комплекс станет для нашей теории намного более жестким тестом, чем Британская империя или Соединенные Штаты.
Там впервые будет поставлен вопрос в максимально сильной форме:
может ли до появления итальянского fascismo существовать не только архив отдельных фашистогенных технологий, но уже политическое движение, способное собрать значительную часть этих технологий в единую революционную этнонациональную машину?
Если ответ окажется положительным, именно там категория предтеоретического фашизма впервые может приблизиться не к метафоре, а к реальной исторической квалификации.
********
Часть VII. Младотурецкий комплекс
Глава 72. От Османской империи к этнонациональному государству
История поздней Османской империи ставит перед нашей ретроспективой вопрос значительно более трудный, чем британский или американский материал.
В англо-американском случае мы обнаруживали множество отдельных элементов будущей фашистской морфологии:
расовую иерархию;
колониальное исключение;
сегрегацию;
территориальное вытеснение;
евгенику;
концентрационные лагеря.
Но раз за разом целая политическая система оставалась ниже фашистского порога.
В младотурецком случае ситуация иная.
Здесь несколько механизмов начинают сходиться во времени, пространстве и политическом центре.
Возникают одновременно:
кризис империи;
революционная политическая организация;
военное поражение;
страх распада;
этническая поляризация;
поиск внутреннего врага;
демографическая инженерия;
экономическая национализация;
массовая депортация;
экспроприация;
массовое уничтожение.
Именно поэтому младотурецкий комплекс является первым историческим материалом, где вопрос о предтеоретическом фашизме перестает быть почти исключительно мысленным экспериментом.
72.1. Неизбежного пути от империи к геноциду не существовало
Начать необходимо с принципиального отрицания исторической предопределенности.
Османская империя не была государством, которое на протяжении веков «двигалось к геноциду армян».
Такое описание было бы телеологическим анахронизмом.
Империя представляла собой чрезвычайно сложное многоэтническое и многоконфессиональное государство, в котором различные формы неравноправия сочетались с механизмами сосуществования, автономии общин, торговли, политического посредничества и взаимодействия.
Даже младотурецкая революция 1908 года первоначально связывалась с восстановлением конституционного порядка и надеждой на более равноправное османское гражданство. USHMM отмечает, что на раннем этапе младотурецкое движение стремилось к либеральному, светскому конституционному порядку, а армянские политические силы первоначально могли видеть в новом режиме возможность реформ.
Это обстоятельство чрезвычайно важно.
Если в 1908 году политические альтернативы еще существуют, значит:
1915 год нельзя помещать внутрь 1908-го как уже готовое будущее.
Радикализацию необходимо объяснить.
72.2. Империя как проблема неоднородности
Имперская государственность принципиально отличается от этнонационального государства.
Империя способна утверждать:
под властью одного государства существуют разные народы, языки и религии.
Национализирующее государство начинает стремиться к иной корреляции:
государство ; территория ; политический народ ; культурная или этническая идентичность.
Различие само по себе не означает конфликт.
Но если государство начинает воспринимать свою неоднородность как причину слабости, возникает фундаментальный сдвиг.
Многообразие перестает быть:
фактом империи.
Оно становится:
проблемой безопасности.
72.3. Потеря территории меняет значение населения
Особенно важна в этом отношении последовательная утрата Османской империей территорий.
Когда территория стабильна, христианская или иная община может восприниматься как одна из частей имперского общества.
Но когда несколько национальных движений добиваются автономии или независимости, возникает новый страх:
этническая группа сегодня может быть населением империи, а завтра — социальной базой отделяющейся территории.
Именно этот опыт Балкан имел огромное значение для позднеосманской политической психологии. Историки подчеркивают роль потери балканских земель, массового движения мусульманских беженцев и националистической поляризации в радикализации позднеосманской политики; Балканские войны 1912–1913 годов стали особенно мощным ускорителем подобных процессов.
Тогда человеческая группа начинает восприниматься одновременно как:
демография;
территория;
потенциальный суверенитет.
72.4. Балканская травма
Балканские войны стали для османского политического класса не просто военным поражением.
Империя потеряла огромную часть своих европейских владений.
Сотни тысяч мусульманских беженцев двигались в сторону оставшихся османских территорий.
Возникла социальная память:
мы потеряли землю;
мусульманское население было изгнано;
христианские национальные движения получили поддержку внешних держав;
империя распадается.
Исследования позднеосманского национализма рассматривают именно Балканские войны как один из ключевых контекстов перехода к политике этнической гомогенизации в Анатолии.
Для нашей морфологии особенно важен не сам факт поражения.
Важно его когнитивное кодирование.
72.5. От поражения к теории неоднородности
Поражение может быть объяснено:
военными ошибками;
экономической слабостью;
дипломатией;
технологическим отставанием;
плохим управлением.
Но националистическая радикализация способна предложить значительно более простое объяснение:
мы проигрываем потому, что внутри нас существуют недостаточно лояльные группы.
Тогда причинная цепочка выглядит так:
потеря территории
; страх дальнейшего распада
; подозрение к этнической неоднородности
; поиск потенциального сепаратистского населения
; демографическая политика.
Именно этот переход станет фундаментальным для младотурецкого случая.
72.6. От османизма к национализации политического пространства
Историография не дает права представлять этот процесс как одномоментную замену:
вчера османизм — сегодня чистый туркизм.
В научной литературе продолжаются споры о соотношении османизма, ислама и турецкого национализма в идеологии КЕП. Некоторые исследователи подчеркивают усиление этнического туркизма, другие показывают сохранение османских и исламских элементов вплоть до конца империи.
Для нашей морфологии это не недостаток данных.
Это важная характеристика переходного режима.
Новая политическая форма часто возникает не после мгновенного уничтожения старой, а посредством наложения несовместимых логик.
Империя продолжает называться Османской.
Но государство все активнее задает вопрос:
кто должен составлять ее надежное демографическое ядро?
72.7. Империя начинает выбирать «надежное население»
Это принципиальный сдвиг.
Государство всегда различает:
лояльных;
нелояльных;
опасных.
Но модерная демографическая инженерия делает объектом оценки уже не только человека.
Она начинает оценивать:
структуру населения территории.
Какой процент составляет одна группа?
Где она живет?
Как связана с границей?
Какова ее религия?
Есть ли за границей родственное политическое образование?
Какова ее экономическая роль?
Так человек превращается одновременно в:
гражданина
и
демографическую единицу геополитики.
72.8. От безопасности границы к безопасности состава населения
Это очень важный переход.
Традиционная государственная безопасность спрашивает:
где проходит граница?
Демографическая безопасность начинает спрашивать:
кто живет внутри границы?
Если определенная группа считается политически ненадежной, государство может прийти к выводу:
одной военной границы недостаточно;
необходимо изменить состав населения за ней.
Так рождается политика гомогенизации.
72.9. 1913 год как институциональный перелом
После государственного переворота КЕП 23 января 1913 года и последующего устранения значительной части организованной оппозиции политическая система существенно изменилась. К выборам 1914 года оппозиционные партии фактически отсутствовали, а решения все сильнее концентрировались в структурах самого Комитета; исследователи Первой мировой войны характеризуют сформировавшийся порядок как фактическое однопартийное государство.
Это принципиально отличает младотурецкий материал от американского Jim Crow.
В США расовая система существовала внутри плюралистического порядка.
Здесь националистическая демографическая политика начинает соединяться с политической монополизацией.
Генотипическая плотность резко возрастает.
72.10. От государственной слабости к государственному радикализму
Парадоксально, но ощущение слабости государства может породить не либерализацию, а радикальную централизацию.
Политическая элита рассуждает:
мы теряем территории;
великие державы вмешиваются;
общины требуют автономии;
старые механизмы не работают.
Следовательно:
необходимо государство, способное действовать быстрее, жестче и единообразнее.
Так кризис империи может превращаться в аргумент против плюрализма.
72.11. Централизация и гомогенизация начинают поддерживать друг друга
Если государство хочет централизовать управление, сильные автономные общины становятся препятствием.
Если хочет гомогенизировать население, централизованная администрация становится инструментом.
Получается взаимное усиление:
централизация ; способность проводить гомогенизацию;
гомогенизация ; уменьшение автономных центров сопротивления централизации.
Это уже системная связь.
Не просто национализм рядом с авторитаризмом.
Авторитаризм начинает обслуживать национализацию государства.
72.12. От государства многих народов к государству доминирующего ядра
Таким образом, переход можно описать не как одномоментное:
Османская империя ; Турецкая Республика,
а как глубокое изменение самого ответа на вопрос:
кто является надежным человеческим материалом государства?
Имперская логика:
различные общины существуют под общей властью.
Национализирующая:
государству требуется демографически надежное ядро.
Радикализированная:
группы, препятствующие созданию этого ядра, должны быть:
ассимилированы;
перемещены;
рассеяны;
удалены.
И именно на последнем этапе мы приближаемся к фашистской морфологии значительно сильнее, чем в предыдущих ретроспективных случаях.
72.13. Государство начинает проектировать народ
Здесь можно ввести важное для нашей общей теории понятие:
демографический конструктивизм государства.
Обычная национальная идея предполагает:
народ существует — государство его представляет.
Демографический конструктивизм действует иначе:
государство определяет желательный состав народа и начинает административно производить его.
То есть государство не просто выражает демос.
Оно редактирует демос.
Это чрезвычайно важный переход.
72.14. Три уровня национализации
Мы можем различить:
культурную национализацию — общий язык, символы, образование;
политическую национализацию — приоритет определенного национального субъекта;
демографическую национализацию — изменение состава населения под проект этого субъекта.
Первые две могут существовать без массового насилия.
Третья значительно быстрее сталкивается с фундаментальным вопросом:
что делать с людьми, которые не помещаются в желаемую карту?
Именно на этом вопросе младотурецкий комплекс радикализируется.
72.15. Первое приближение к предтеоретическому фашизму
После этой главы мы уже можем отметить несколько новых совпадений с генотипом:
кризис и ощущение национально-государственного распада;
движение от плюрализма к политической монополизации;
растущая сакрализация национального спасения;
превращение населения в объект демографического управления;
связь группы с территориальной угрозой;
государственный проект гомогенизации.
В англо-американских случаях подобные элементы часто существовали в разных исторических сегментах.
Здесь они начинают существовать одновременно.
Но чтобы определить субъект этой сборки, необходимо точнее исследовать самих младотурок и КЕП.
Глава 73. Младотурки и Комитет единения и прогресса
Выражения «младотурки» и «Комитет единения и прогресса» часто используются как почти полные синонимы.
Для строгого анализа это неточно.
Младотурецкое движение было более широким политическим и интеллектуальным пространством оппозиции абдулхамидовскому режиму.
КЕП стал наиболее мощной организационной силой этого пространства, а затем — правящим центром государства.
Исследование Шюкрю Ханиоглу, основанное на собственных документах младотурецкого подполья, показывает движение как сложную коалицию интеллектуалов, заговорщиков и реформаторов, а не как изначально готовую тоталитарную партию.
Это различие для нас принципиально.
Потому что мы должны объяснить:
как организация, возникшая в борьбе против авторитаризма, сама пришла к политической монополизации и массовому категориальному насилию.
73.1. Революционный парадокс
Младотурецкая революция 1908 года была направлена на восстановление конституции.
То есть исходный политический язык содержал:
парламент;
закон;
ограничение самодержавной власти;
современное гражданство.
Поэтому простая схема:
«КЕП изначально был фашистской организацией»
исторически несостоятельна. Ранняя история движения и его отношения с армянскими политическими силами показывают реальные периоды сотрудничества и совместных надежд на конституционный порядок.
Нам необходима теория радикализации, а не теория изначальной сущности.
73.2. От тайного общества к партии власти
КЕП возник как тайная революционная организация и после 1908 года превратился в центрального игрока легальной политики. В период последующих кризисов структура Комитета сохраняла сильную организационную автономию и способность действовать через собственные партийные сети. После переворота 1913 года его центральные органы получили уже совершенно иной вес внутри государства.
Так возникает характерный переход:
подпольная дисциплина
; революционная партия
; государственная партия.
Для нашей морфологии он исключительно важен.
Потому что революционная организация приносит внутрь государства собственную культуру:
тайны;
лояльности;
внутренней дисциплины;
борьбы;
подозрения.
73.3. Партия начинает существовать внутри государства и над государством
В обычной парламентской системе партия является одним из участников государства.
Но после монополизации КЕП возникает более сложное отношение.
Формально существуют:
правительство;
парламент;
министерства.
Но ключевые решения могут вырабатываться внутри партийных органов.
Исследование институционального устройства военного КЕП показывает, что Центральный комитет и партийное общее собрание направляли решения кабинету; провинциальные партийные представители могли обладать влиянием, сопоставимым или превышавшим влияние обычной администрации.
Это уже напоминает знакомую нам функцию:
партия как интерпретатор истинной коллективной воли.
73.4. Государство сохраняется — но его суверенитет расщепляется
Формально суверенен государственный аппарат.
Фактически значительная часть политической инициативы переходит к партийной структуре.
Возникает:
двойная вертикаль — формально-государственная и партийно-революционная.
Такой порядок особенно удобен для политического насилия.
Потому что позволяет соединять:
официальное решение;
неформальный приказ;
партийную сеть;
парамилитарного исполнителя.
Граница между государством и движением становится пористой.
73.5. «Три паши» — полезная, но слишком простая формула
Поздний младотурецкий режим часто описывают как власть Талаата, Энвера и Джемаля.
Это помогает увидеть высокую степень персонализации.
Но такая формула не должна скрывать более сложную институциональную систему КЕП.
Талаат действительно стал ключевой политической фигурой и к войне концентрировал огромный объем власти, но режим включал Центральный комитет, министерства, партийные структуры, местных руководителей, военных и другие центры.
То есть перед нами не просто:
три диктатора.
А:
партийно-государственная сеть радикальной власти.
Для нашей теории это даже важнее.
73.6. Не абсолютный вождь, а коллективное вождистское ядро
Здесь можно обнаружить интересное отличие от позднейшего итальянского или германского фашизма.
Нет одного абсолютно доминирующего:
Duce
или
F;hrer.
Но существует узкое революционно-партийное ядро, которое претендует на особое понимание:
интереса государства;
национального выживания;
исторического будущего.
Можно предварительно назвать это:
коллективным вождистским контуром.
Это очень важно для нашей гипотезы о том, что единоличный лидер может быть типичным, но не обязательно генотипически обязательным признаком фашизма.
73.7. Война усиливает партийное государство
Первая мировая война резко расширила пространство чрезвычайного решения.
Парламентские ограничения ослабли.
Военная тайна возросла.
Государство получило огромные возможности:
мобилизовать;
перемещать;
реквизировать;
цензурировать;
объявлять зоны безопасности.
В такой среде партийно-государственная структура получила возможность проводить демографическую политику под языком военной необходимости. Исследователи непосредственно связывают геноцид армян с использованием КЕП чрезвычайной военной ситуации для долгосрочного изменения этнорелигиозной структуры Анатолии.
Это один из наиболее важных мостов к фашистской морфологии:
чрезвычайность превращается в окно для необратимого социального переустройства.
73.8. Военная мера и революционная мера
Здесь необходимо различать.
Военная мера отвечает:
что необходимо до окончания войны?
Революционная мера:
что мы можем изменить навсегда, пока война снимает прежние ограничения?
Именно второй тип особенно важен.
Если население перемещается:
временно из зоны фронта,
это логика безопасности.
Если результатом становится:
необратимое исчезновение группы с территории, перераспределение ее собственности и заселение пространства другим населением,
мы имеем уже не просто военную эвакуацию.
Перед нами демографическая революция под прикрытием войны.
73.9. Специальная организация
Еще одним важным компонентом режима была Te;kil;t-; Mahsusa — Специальная организация, связанная с военным министерством и внутренним кругом КЕП и занимавшаяся нерегулярной войной, разведкой и тайными операциями. Ее точная институциональная роль в массовых убийствах армян является предметом историографических дискуссий; исследователи расходятся в оценке того, насколько централизованно именно через нее осуществлялась политика уничтожения. Поэтому нельзя делать ее единственной «машиной геноцида».
Но само существование такой структуры морфологически важно.
Оно создает промежуточную зону между:
партийной организацией;
государством;
армией;
нерегулярным насилием.
Это один из характерных компонентов политической радикализации.
73.10. Формальный приказ и партийная инициатива
Такой режим способен действовать не только через классическую бюрократическую цепочку:
министр ; губернатор ; чиновник.
Он может использовать:
партийного комиссара;
местного активиста;
нерегулярный отряд;
неформальную сеть.
В результате политическое насилие становится одновременно:
централизованно направляемым
и
локально инициативным.
Мы уже видели похожий механизм в нашей общей теории фашизации:
верх санкционирует направление, низ способен радикализировать исполнение.
73.11. Местные элиты не являются простыми роботами центра
Это особенно важно для истории геноцида.
Исследования Диярбекира показывают, что местные политические и экономические элиты могли не только исполнять, но и интерпретировать, организовывать и усиливать преследование армян и сирийских христиан.
Следовательно, схема:
Стамбул приказал — провинция механически исполнила
слишком проста.
Существуют:
центр;
идеология;
институциональная возможность;
местная вражда;
экономический интерес;
инициатива исполнителей.
Именно их соединение создает массовое действие.
73.12. КЕП и «национальная экономика»
Еще один исключительно важный компонент — экономический национализм.
Позднеосманская политика все активнее стремилась создать собственный мусульманско-турецкий предпринимательский класс и уменьшить экономическую роль христианских общин. Исследования экономической истории показывают, что после балканских поражений КЕП все решительнее связывал национально-политическую гомогенизацию с созданием мусульманско-турецкой «национальной экономики».
Это чрезвычайно важное отличие от простого этнического национализма.
Национализируется уже не только:
язык;
армия;
школа.
Национализируется:
собственность.
73.13. Кто владеет экономикой — тот принадлежит нации?
Здесь возникает глубокая политическая операция.
Если часть торговли, ремесла, финансов или промышленности сосредоточена у христианских групп, националист может интерпретировать это не как обычную структуру рынка, а как:
аномалию национального суверенитета.
Тогда возникает идея:
государство должно быть турецким не только по политической власти;
оно должно стать турецким экономически.
Именно здесь собственник начинает рассматриваться через происхождение.
Экономический конкурент становится этнополитическим объектом.
73.14. От конкуренции к национализации капитала
Это фундаментальный переход:
армянский торговец конкурирует с мусульманским торговцем
становится:
армянский капитал препятствует созданию национальной экономики.
В первом случае решение:
конкурировать.
Во втором:
изменить этническую структуру собственности.
И именно здесь политическая власть получает возможность участвовать в производстве новой буржуазии.
73.15. Почему это чрезвычайно важно для квалификации
Перед нами уже соединяются:
революционная партия;
политическая монополизация;
национальное сверхцелое;
военная чрезвычайность;
демографическая политика;
парамилитарная инфраструктура;
экономический национализм.
Это значительно более связная конфигурация, чем британский или американский предфашистский архив.
Но ключевой механизм еще предстоит исследовать отдельно:
каким образом представление о желательном национальном обществе превращилось в практическую политику изменения состава населения?
Это и есть национальная гомогенизация.
Глава 74. Национальная гомогенизация
Слово гомогенизация легко сделать слишком нейтральным.
Оно звучит почти технически.
Как будто речь идет о приведении статистической таблицы к большей однородности.
Но политическая гомогенизация населения касается живых людей.
Если государство считает желательным, чтобы территория стала более однородной, возникает неизбежный вопрос:
что делать с людьми, которые создают неоднородность?
Именно ответ на этот вопрос определяет моральный и политический тип системы.
74.1. Гомогенизация имеет много методов
Не всякая национальная гомогенизация является геноцидной.
Государство может стремиться к общей идентичности посредством:
образования;
общего языка;
гражданства;
ассимиляции.
Но существуют и более жесткие методы:
обмен населением;
расселение;
рассеивание;
депортация;
принудительная ассимиляция;
изгнание;
массовое уничтожение.
Поэтому слово:
«гомогенизация»
обозначает цель изменения структуры населения, но еще не определяет средство.
Именно средство критически важно.
74.2. Позднеосманская политика начинает мыслить процентами
Модерное государство знает население статистически.
Оно видит:
численность;
проценты;
плотность;
расселение.
Это делает возможным новый тип политики.
Группа перестает быть только общиной.
Она становится:
демографической величиной, которой можно управлять.
В документах младотурецкой политики мы встречаем именно такую логику ограничения доли переселяемых армян в определенных районах; USHMM указывает на правила, согласно которым армянское население после депортаций не должно было превышать установленный небольшой процент местного мусульманского населения.
Это уже демографическая инженерия в строгом смысле.
74.3. Группа становится переменной государственной модели
Политик теперь может спросить:
не «какие права имеют армяне?»,
а:
«какую долю населения они могут составлять в данном районе?»
Это фундаментальный переход.
Право человека становится подчиненным:
расчету желательной структуры территории.
Человек существует не просто как гражданин.
Он является единицей этнодемографической матрицы.
74.4. Западная Анатолия как предвоенная лаборатория
Исследования Танера Акчама показывают, что еще до вступления Османской империи в Первую мировую войну КЕП осуществлял программы давления и удаления греческого населения в Эгейском регионе, а затем военная обстановка позволила расширить гомогенизационную логику на всю Анатолию.
Это очень важно для причинного анализа.
Если демографическая инженерия существует до армянских депортаций 1915 года, ее нельзя объяснить исключительно конкретным военным поведением армян.
Существует более широкая политика:
перестройки населения Анатолии.
74.5. Из военной безопасности возникает этническая карта будущего
Но война радикально расширяет пространство возможного.
В обычных условиях массовое переселение миллионов людей встречает:
правовые;
политические;
дипломатические
ограничения.
Война позволяет сказать:
чрезвычайная необходимость.
И тогда временная мера способна создавать постоянный результат.
Это фундаментальная политическая технология:
чрезвычайное основание ; необратимая демографическая трансформация.
74.6. Изгнание и заселение — две стороны одного действия
Гомогенизация работает не только через удаление.
Она также отвечает:
кто займет освободившееся место?
Когда депортируемая группа оставляет:
дом;
землю;
мастерскую;
магазин;
фабрику,
пространство становится ресурсом.
Если государство передает его другому населению, демографическая политика соединяется с имущественной.
Получается:
удалить население А
поселить население Б
передать Б собственность А
= значительно более устойчивая трансформация территории.
74.7. Демографическая и имущественная гомогенизация
Здесь необходимо ввести понятие, которое, по-моему, очень усилит нашу теорию:
двойная гомогенизация.
Первый контур:
кто живет на территории?
Второй:
кто владеет территорией и ее хозяйственной инфраструктурой?
Если изменить только первое, собственность прежней группы может создавать основания для:
возвращения;
реституции;
экономического восстановления.
Если одновременно изменить второе, демографическая трансформация получает материальное закрепление.
Поэтому:
депортация удаляет человека; экспроприация удаляет его возможность вернуться в прежнюю социальную позицию.
74.8. «Оставленное имущество»
Именно здесь особое значение приобретает категория emv;l-i metr;ke — «оставленного имущества».
Семантически она совершает удивительную операцию.
Человек:
депортирован государством.
Но его имущество затем называется:
оставленным.
То есть насильственное удаление собственника переопределяется как отсутствие собственника.
Танер Акчам на основании документов османского Министерства внутренних дел показывает, что политика в отношении армянской собственности не была реальным механизмом сохранения имущества для последующего возвращения владельцев; конфискация была встроена в процесс лишения армян возможности продолжать существование как общины на прежних территориях.
Это чрезвычайно важная юридическая технология.
74.9. Сначала государство создает отсутствие — затем управляет «имуществом отсутствующего»
Последовательность выглядит так:
государство депортирует собственника
;
собственник физически отсутствует
;
имущество классифицируется как «оставленное»
;
создаются комиссии
;
имущество оценивается, продается, передается или распределяется
;
возникает новый собственник.
Таким образом:
политическое насилие производит юридический факт, которым затем оправдывается экономическое перераспределение.
Это исключительно сильная морфология.
74.10. Конфискация была системной
Исследование Юнгёра и Полателя является одним из основных современных исследований именно этого процесса. Авторы прослеживают деятельность комиссий, местных элит, распределение собственности и связь экспроприации с проектом турецкой «национальной экономики»; по их выводам, речь шла не просто о хаотическом разграблении после исчезновения владельцев, а о государственно организованной и локально реализуемой системе имущественного трансфера.
Это принципиально.
Мародерство:
человек использует хаос ради собственной выгоды.
Экспроприационная политика:
государство превращает смену владельца в элемент национального проекта.
74.11. Национальная экономика
Именно здесь демографическая гомогенизация соединяется с экономическим национализмом.
Цель состоит уже не только в том, чтобы:
армян стало меньше.
Но и в том, чтобы:
экономика стала более мусульманско-турецкой по составу собственников и предпринимателей.
Недавнее исследование истории османского предпринимательского права также связывает политику КЕП после Балканских войн с этнической реконфигурацией Анатолии и поддержкой «национальных», то есть мусульманско-турецких предприятий.
Так возникает чрезвычайно важная формула:
этническая гомогенизация населения + национализация собственности.
74.12. Экспроприационная гомогенизация
Для описания этого механизма предлагаю ввести еще один термин:
экспроприационная гомогенизация.
Это процесс, при котором:
удаление или уничтожение определенной этнической группы
сопровождается:
системным переносом ее земли, предприятий, домов, финансовых прав и хозяйственной инфраструктуры к представителям политически предпочитаемой группы или к государству.
Она отличается от обычного грабежа.
Потому что меняет структуру собственности общества.
74.13. Конфискация создает победителей
Это исключительно важно для понимания массовой поддержки.
Геноцидная или очистительная политика может создавать:
жертв;
исполнителей;
наблюдателей.
Но имущественное перераспределение создает еще одну категорию:
бенефициаров.
Люди получают:
землю;
дом;
магазин;
скот;
инструменты;
коммерческую позицию.
USHMM прямо отмечает, что перераспределение армянской собственности обеспечивало материальные стимулы для участия обычных людей в преследовании и одновременно служило проекту туркификации Анатолии.
Это чрезвычайно важный механизм политической необратимости.
74.14. Бенефициар заинтересован, чтобы собственник не вернулся
Если человек получил дом депортированного соседа, возвращение соседа становится для него не только:
моральной проблемой.
Оно становится:
имущественной угрозой.
Следовательно, экспроприация способна создавать материальный интерес в продолжении политического исключения.
Возникает петля:
враг объявляется нелояльным
; его удаляют
; его имущество перераспределяют
; появляются новые владельцы
; новые владельцы заинтересованы в невозвращении прежнего населения
; политическое исключение приобретает социальную базу.
Это можно назвать:
экспроприационным контуром необратимости.
74.15. Имущественное участие расширяет коалицию режима
В политическом преследовании могут быть заинтересованы:
идеологи;
силовики;
военные.
Но после перераспределения собственности к ним могут присоединиться:
торговцы;
местные землевладельцы;
переселенцы;
чиновники;
муниципальные структуры.
Насилие начинает приносить конкретное изменение социального статуса.
И тогда национализм перестает быть только мировоззрением.
Он становится:
механизмом социальной мобильности.
Это чрезвычайно важно для общей теории фашизации.
74.16. Что можно доказать о банках и предприятиях
Теперь вернемся к поставленному тобой вопросу уже внутри теории.
Мы можем твердо установить несколько уровней.
Первый: армянская собственность, включая предприятия и финансовые активы, была объектом систематического государственного контроля и ликвидации.
Второй: КЕП стремился одновременно развивать мусульманско-турецкую предпринимательскую среду; конфискация и экономическая национализация шли рядом.
Третий: имущество позднее использовалось и республиканскими институтами. Архивное турецкое исследование прямо называет среди получателей или пользователей имущества Ziraat Bankas;, торгово-промышленные палаты, биржи, некоторые фабрики и государственные учреждения.
Четвертый: республиканские власти продолжали распоряжаться «оставленным имуществом», в том числе посредством аукционов, что сейчас документируется проектом UCLA.
Это уже позволяет утверждать:
армянская экспроприированная собственность стала одним из ресурсов формирования нового национального экономического порядка.
Но не:
каждый крупный турецкий банк и холдинг возник исключительно на армянском капитале.
Для последнего утверждения источников недостаточно.
74.17. Свидетельство Моргентау: страхование как имущество погибшего
Особенно интересным становится рассказ Генри Моргентау.
Он вспоминал, что Талаат хотел получить от американских страховых компаний перечень армянских держателей полисов, поскольку считал погибших практически не имеющими наследников и заявлял:
«The Government is the beneficiary now.»
Моргентау отказался содействовать.
Если свидетельство верно, его значение огромно.
Мы видим расширение имущественной логики:
дом;
земля;
магазин;
банковский вклад;
даже страховое требование после смерти
могут рассматриваться как актив, высвобождаемый уничтожением собственника.
Это почти предельный случай экономической деперсонализации смерти.
74.18. Но история «пяти миллионов золотых фунтов» не должна войти как установленный факт
В 1925 году американская сенатская резолюция действительно утверждала, что османское правительство изъяло армянские банковские счета и перевело армянское золото стоимостью около пяти миллионов турецких фунтов в казну, а затем в германский Reichsbank.
Но Госдепартамент США после запроса Комитета Сената ответил, что не располагает сведениями, подтверждающими армянское происхождение именно этой суммы, и что согласно его данным соответствующее золото происходило из германского займа Турции 1915 года.
Поэтому в нашей книге эта история должна стоять только так:
существовавшее в 1920-е годы утверждение, которое американское внешнеполитическое ведомство тогда не подтвердило.
Это хороший пример того, как наш собственный стандарт доказательства работает против удобного для нашей гипотезы материала.
74.19. Именно отказ от слабого доказательства делает сильнее основное дело
Нам совершенно не нужна сомнительная история о пяти миллионах золотом, чтобы доказать экономическую сторону уничтожения армянского населения.
Достаточно более надежных данных:
законы;
комиссии;
описи;
аукционы;
архивные передачи недвижимости;
передача имущества учреждениям;
исчезновение владельцев;
возникновение новых собственников.
То есть сильнейший тезис строится не на легенде о «вагоне золота».
Он строится на массовой имущественной трансформации государства.
74.20. Республика наследует не только территорию
И здесь возникает один из наиболее трудных вопросов дальнейшего исследования.
Государство-преемник получает от прежнего режима:
территорию;
бюрократию;
кадры;
инфраструктуру.
Но оно может получить и:
новую карту собственности, созданную предыдущим насилием.
Исследования Юнгёра прослеживают значительную преемственность между позднемладотурецкой и ранней кемалистской политикой населения, а правовые исследования показывают продолжение регулирования и использования конфискованной армянской собственности в республиканскую эпоху.
Следовательно, экономические последствия массового насилия способны переживать:
сам режим, который осуществил первоначальную конфискацию.
74.21. Двойная необратимость
Теперь мы можем сформулировать особенно важное понятие:
двойная необратимость гомогенизации.
Первая необратимость:
физическая — люди убиты, изгнаны или рассеяны.
Вторая:
имущественно-институциональная — их дома, предприятия и земля включены в новый хозяйственный порядок.
Даже если позднее политический режим меняется, второй слой может продолжать воспроизводить результат первого.
Это чрезвычайно важно для понимания долговременных последствий этнической чистки и геноцида.
74.22. Промежуточный морфологический вывод
В младотурецкой гомогенизации мы уже наблюдаем гораздо более плотный комплекс, чем в предыдущих главах:
политический кризис;
национальное сверхцелое;
авторитарная партийная концентрация;
демографическая инженерия;
категориальное перемещение;
имущественная экспроприация;
национализация капитала;
формирование социальных бенефициаров новой структуры.
Но для фашистского генотипа требуется еще один центральный элемент.
Чтобы радикальная политика стала морально приемлемой, необходимо объяснить:
почему именно эта группа должна быть выведена из обычного порядка?
Ответ создается через образ:
внутреннего врага.
И именно таким объектом становится армянское население.
Глава 75. Армяне как внутренний враг
Это одна из наиболее важных глав первого тома.
Потому что именно здесь мы можем наблюдать практически в историческом движении уже реконструированную нами морфологию:
различие ; подозрение ; коллективизация ; враг ; чрезвычайность ; исключение ; массовое насилие.
Но для научной честности необходимо начать с факта, неудобного для любых примитивных версий этой истории:
армяно-османский конфликт имел реальные политические и вооруженные компоненты.
Существовали армянские революционные организации.
Существовали требования реформ и автономии.
Существовали вооруженные группы.
Во время Первой мировой войны отдельные армянские формирования сотрудничали с Россией, а в Ване в 1915 году произошло вооруженное восстание против османского гарнизона.
Следовательно, проблема состоит не в том, что КЕП выдумал каждый отдельный конфликт из ничего.
Проблема в другом:
как существование конкретных конфликтов было превращено в презумпцию враждебности целого народа.
75.1. Наличие реального противника не оправдывает создание категориального врага
Это фундаментальное различие нашей теории.
Государство имеет право бороться:
с вооруженным мятежником;
с разведчиком противника;
с человеком, непосредственно сотрудничающим с вражеской армией.
Но из этого нельзя вывести:
человек X принадлежит к группе A и сотрудничает с противником
; группа A является коллективно нелояльной.
Именно этот логический скачок превращает безопасность в этнополитическую фашизацию.
75.2. Армяне не были постоянным врагом КЕП с момента его возникновения
История отношений КЕП с армянскими политическими движениями особенно важна именно потому, что показывает изменчивость категории.
Танер Акчам подчеркивает сложность периода: в 1912 году КЕП и Армянская революционная федерация могли действовать в одной политической коалиции, тогда как другие армянские партии сотрудничали с противниками КЕП. Это была сложная парламентско-политическая конфигурация, а не простое вечное противостояние «турок против армян».
Это чрезвычайно сильное доказательство:
внутренний враг был политически произведен, а не просто обнаружен как неизменная реальность.
75.3. Как союзник становится экзистенциальным противником?
Именно этот переход мы должны объяснить.
Не:
почему турки всегда ненавидели армян?
А:
какие политические события изменили смысл армянского присутствия для правящего ядра КЕП?
Здесь соединяются:
балканская травма;
страх дальнейшего раздела империи;
армянский вопрос;
вмешательство великих держав;
реформы в восточных провинциях;
война с Россией;
конкретные случаи вооруженного сопротивления.
Вместе они создают среду, в которой группа начинает восприниматься не просто как меньшинство, а как потенциальный территориальный разлом государства.
75.4. Армянские реформы и балканская аналогия
Особенно важным был проект реформ в восточных провинциях.
В феврале 1914 года была согласована схема реформ с международным участием, предусматривавшая иностранных инспекторов в районах со значительным армянским населением. Исследователи отмечают, что для части КЕП это напоминало предшествовавшие балканским отделениям формы международного вмешательства: реформы могли восприниматься как начало процесса, который закончится автономией или независимостью Армении.
Именно здесь армянское население приобретает новое значение:
не просто граждане определенной религии;
а демографическая основа возможного будущего государства.
Это фундаментальный сдвиг.
75.5. Демография превращается в геополитику
Если на территории живет большое количество армян, реформу можно воспринимать как:
защиту их прав.
Националистическое государство, боящееся распада, может интерпретировать то же самое как:
создание институциональной базы будущего отделения.
Тогда появляется логика:
если нет населения, способного предъявить коллективную территориальную претензию, исчезает и сама проблема автономии.
Именно здесь демографическая инженерия становится геополитическим оружием.
75.6. Война радикализирует подозрение
Вступление Османской империи в мировую войну против России резко усилило проблему.
Восточная Анатолия стала фронтовым пространством.
Армяне жили по обе стороны русско-османской границы.
Существовали армянские добровольческие подразделения в составе сил Российской империи.
Для КЕП это создавало реальную проблему безопасности.
Но USHMM подчеркивает одновременно принципиально важный факт: армянские военнослужащие османской армии в целом воевали лояльно, однако после катастрофического поражения под Сарыкамышем лидеры КЕП публично связали поражение с предполагаемым армянским предательством.
Здесь мы видим классический механизм:
военное поражение ; поиск внутреннего объяснения ; этнизация вины.
75.7. Поражение требует виновного
Военная катастрофа создает политическую потребность в объяснении.
Можно признать:
ошибки командования;
логистику;
погодные условия;
планирование.
Но образ предателя дает гораздо более мощное эмоциональное объяснение:
мы проиграли не потому, что ошиблись;
нас предали.
Так внешняя война немедленно получает внутреннего субъекта.
Это один из сильнейших механизмов фашизации.
75.8. Из конкретной коллаборации возникает этническая презумпция
Если конкретный армянин сотрудничает с русской армией, это факт его индивидуального поведения.
Но следующая операция говорит:
армяне связаны с русскими;
следовательно, армяне как категория потенциально нелояльны.
Именно так:
факт ; категория ; презумпция.
После этого доказательство меняет направление.
Раньше государство должно было доказать:
этот человек предатель.
Теперь человек должен доказать:
несмотря на происхождение, он не предатель.
Это переход от презумпции невиновности к презумпции категориального риска.
75.9. Ван как подтверждающее событие
Вооруженное сопротивление в Ване весной 1915 года стало особенно мощным подтверждением уже развивающейся подозрительности. USHMM отмечает, что вооруженная группа армян выступила против османского гарнизона и удерживала город к приходу российских войск; режим КЕП интерпретировал событие как доказательство более общей армянской нелояльности.
Именно здесь очень хорошо работает механизм confirmation bias государства:
если мы предполагаем, что группа нелояльна,
то поведение части группы становится:
доказательством сущности всей категории.
75.10. Категория начинает поглощать индивидуальность
Теперь уже неважно:
служил ли человек в османской армии;
был ли лоялен;
был ли ребенком;
состоял ли в политической партии;
жил ли далеко от фронта.
Происхождение становится более политически значимым, чем индивидуальная биография.
Это практически точное воплощение нашего определения:
идентификационной редукции личности.
Человек превращается из:
гражданина с конкретной биографией
в:
носителя армянской категории.
75.11. Удар по элите 24 апреля
24 апреля 1915 года османские власти арестовали в Константинополе сотни армянских общественных, политических, культурных и религиозных деятелей; этот момент традиционно рассматривается как начало основной фазы геноцида.
Морфологически выбор элиты особенно важен.
До уничтожения массового населения система сначала ослабляет способность группы:
организовываться;
говорить;
защищаться;
передавать информацию;
формулировать собственное политическое представительство.
То есть:
сначала коллектив лишается голоса, затем становится объектом управления.
75.12. Деколлективизация политической субъектности через обезглавливание
Это можно назвать:
политическим обезглавливанием категории.
Если уничтожить или изолировать:
интеллектуалов;
священнослужителей;
политиков;
общественных лидеров,
группа остается физически многочисленной, но ее способность действовать как организованный политический субъект резко сокращается.
Это важнейшая подготовительная операция массового преследования.
75.13. Армянские солдаты и коллективное подозрение
Османские власти также разоружали армянских военнослужащих и переводили их в трудовые батальоны; многие впоследствии были убиты.
Здесь проявляется почти парадоксальная логика.
Даже служба в армии государства перестает быть достаточным доказательством принадлежности к «своим».
Категория происхождения сильнее индивидуального факта:
он служит нам, но, поскольку он армянин, мы все равно можем ему не доверять.
Так происхождение начинает превосходить действие.
75.14. Внутренний враг становится тотальным
На следующей стадии происходит принципиальный переход:
опасны не отдельные революционеры;
не только мужчины военного возраста;
не только приграничное население.
Депортации распространяются на армянское население многих районов, в том числе удаленных от непосредственной линии фронта. Именно поэтому объяснение всей политики одной военной эвакуацией не соответствует масштабу и географии мероприятий; современные исследования связывают ее с более широкой программой демографической трансформации.
Это решающий морфологический момент:
угроза становится категориальной и тотальной.
75.15. Женщина и ребенок как тест теории безопасности
Это один из наиболее сильных аналитических тестов.
Если целью является:
обезвредить вооруженных мятежников,
необходимо объяснить:
почему объектом политики становится ребенок?
Если:
предотвратить шпионаж,
почему депортируется старик?
Если:
убрать население из фронтовой зоны,
почему его имущество необратимо передается другим?
Именно эти вопросы позволяют отличить:
военную безопасность
от
демографического решения политической проблемы.
75.16. Враг как демографическая категория
Здесь происходит окончательное соединение:
безопасность
этничность
территория
демография.
Политический враг больше не определяется тем, что он делает.
Он определяется тем, что его группа:
существует в стратегически нежелательном количестве и месте.
Это исключительно близко к центральному механизму фашистской морфологии.
75.17. От пятой колонны к отсутствию группы
Логика радикализируется по стадиям:
среди группы есть нелояльные
;
группа является средой нелояльности
;
группа как целое представляет риск
;
присутствие группы в данном пространстве представляет риск
;
безопасность требует убрать группу из пространства.
Это один из наиболее четких исторических примеров перехода:
от действия к существованию.
75.18. Внутренний враг и имущество
Но младотурецкий случай идет еще дальше.
Обычно, если государство временно перемещает население ради безопасности, оно стремится:
сохранить его собственность до возвращения.
Здесь удаление населения сопровождается системной конфискацией и перераспределением имущества.
Это существенно меняет смысл депортации.
Возвращение становится:
не просто административно сложным.
Оно становится экономически конфликтным.
Потому что место человека уже занято.
75.19. Враг становится источником капитала
Здесь возникает особенно темная политическая трансформация.
Другой является одновременно:
угрозой
и
ресурсом.
Его необходимо удалить.
Но после удаления остаются:
дом;
земля;
предприятие;
скот;
товар;
финансовые права.
Следовательно:
ликвидация политического присутствия группы создает экономическую возможность для другой группы.
Это чрезвычайно сильная сцепка национализма и материального интереса.
75.20. Экономический интерес способен усиливать идеологию врага
Представим человека, получившего собственность депортированного соседа.
Если он признает:
сосед был невиновен;
его депортировали незаконно;
собственность должна быть возвращена,
его собственный новый статус становится морально и юридически уязвимым.
Поэтому возникает психологический и материальный стимул верить:
жертва действительно была опасна и заслужила удаление.
Так экспроприация способна укреплять образ врага уже после насилия.
Это еще одна петля обратной связи:
враг оправдывает конфискацию
; конфискация создает бенефициара
; бенефициар заинтересован в сохранении образа врага.
75.21. Свидетельство изнутри младотурецкой элиты
Особенно значимым является свидетельство Мехмеда Джавида-бея, министра финансов и видного члена КЕП, который конфликтовал с радикальной линией режима. Согласно его дневниковой записи, приводимой исследователями, Талаат и его окружение стремились уничтожить не только политическое существование, но и само существование армянской нации; Джавид считал, что прежний османизм был вытеснен слепым националистическим течением.
Для нас это чрезвычайно ценно.
Это не поздний внешний противник КЕП.
Это человек изнутри политической элиты режима, фиксирующий собственное восприятие происходящей радикализации.
75.22. Моргентау и логика необратимости
Есть и другое свидетельство.
Моргентау вспоминает разговор, в котором пытался убедить Талаата, что конкретный армянин не является врагом Турции. По его записи, Талаат ответил, что после того, что уже было сделано с армянами, дружба между ними и режимом больше невозможна.
Если принять воспоминание как достоверную передачу смысла разговора, перед нами очень важная логика:
мы преследовали их ; поэтому теперь они неизбежно будут врагами ; следовательно, первоначальное преследование становится оправданием дальнейшего преследования.
Это почти идеальная модель самопроизводящегося врага.
75.23. Преследование само создает доказательство будущей нелояльности
Действительно, если государство:
убивает членов семьи;
отнимает дом;
изгоняет человека,
оно может вполне рационально предположить:
этот человек больше не будет к нам лоялен.
Но отсюда возникает чудовищная причинная инверсия:
последствие преследования превращается в оправдание преследования.
Формула:
«они ненавидят нас»
может быть истинной.
Но остается вопрос:
почему?
Если ненависть создана самим государственным насилием, использовать ее как доказательство врожденной враждебности группы означает замкнуть причинный круг.
75.24. Самопроизводящийся внутренний враг
Можно дать этому явлению специальное определение:
самопроизводящийся внутренний враг — политическая категория, в которой государственное преследование создает реальные основания враждебности у преследуемых, а возникшая враждебность затем используется государством как подтверждение первоначальной теории об их природной или коллективной нелояльности.
Структура:
подозрение
; репрессия
; сопротивление / ненависть
; подтверждение подозрения
; более сильная репрессия.
Это исключительно важная морфодинамика фашизации.
75.25. Именно здесь «угроза» начинает становиться онтологической
На ранней стадии:
опасен революционер.
Позже:
опасна политическая организация.
Еще позже:
опасно население определенного региона.
В предельной форме:
опасна сама возможность дальнейшего коллективного существования группы.
Тогда задача меняется.
Не:
победить противника.
А:
устранить условия его коллективного воспроизводства.
Это уже совсем другой тип политического насилия.
75.26. Уничтожение элиты, населения, собственности и памяти образуют разные контуры
Здесь нам важно не сводить процесс только к физическому убийству.
Разрушение коллективного существования может происходить на нескольких уровнях:
уничтожить людей;
удалить население;
забрать детей и ассимилировать их;
разрушить политическую организацию;
конфисковать собственность;
изменить демографическую карту;
присвоить или уничтожить культурную инфраструктуру.
USHMM отмечает наряду с массовыми убийствами и депортациями насильственное изъятие и исламизацию десятков тысяч армянских детей; исследования Акчама отдельно показывают роль демографического планирования, ассимиляции и собственности.
Таким образом, уничтожается не только:
человек.
Уничтожается:
возможность группы воспроизводить себя как группу.
75.27. Физическое и социальное уничтожение
Это позволяет различить:
физическое уничтожение
и
социальное уничтожение коллективного субъекта.
Первое лишает людей жизни.
Второе разрушает:
семьи;
институты;
собственность;
территориальную концентрацию;
элиты;
культурную передачу.
В младотурецком случае два процесса оказываются тесно связаны.
И именно эта связность делает его особенно сильным кандидатом на предтеоретическую фашистскую квалификацию.
75.28. Но геноцид сам по себе еще не доказывает фашизм
Здесь мы должны снова применить собственный предохранитель.
Геноцид ; автоматически фашизм.
Иначе вся предыдущая работа теряет смысл.
Необходимо установить, образует ли геноцид часть более широкого генотипа:
сакрализованного национального сверхцелого;
коллективизации личности;
групповой иерархии;
внутреннего врага;
антиплюрализма;
политической мобилизации;
нормативного насилия;
революционной трансформации общества.
Именно на этом уровне младотурецкий случай оказывается существенно сильнее многих предыдущих.
75.29. Предварительная генотипическая матрица младотурецкого режима
Уже сейчас мы можем заполнить значительную часть Паспорта.
Коллективное сверхцелое:
переход от имперского османизма к все более национализированному турецко-мусульманскому политическому ядру.
Политическая монополизация:
после переворота 1913 года КЕП фактически создает однопартийный режим.
Демографическая инженерия:
доказана как системная политика гомогенизации Анатолии.
Внутренний враг:
армянское население все более коллективно связывается с внешней российской угрозой и предполагаемым сепаратизмом.
Коллективизация ответственности:
конкретная нелояльность части людей переносится на этнорелигиозную категорию.
Моральное исключение:
обычные гарантии жизни, собственности и индивидуальной ответственности радикально ослабляются.
Нормативное и массовое насилие:
насилие становится государственным инструментом демографического решения проблемы.
Экспроприационная гомогенизация:
собственность депортированных и убитых системно передается в новый хозяйственный порядок.
Партийно-парамилитарный контур:
присутствует КЕП и связанная с его внутренним кругом инфраструктура нерегулярной войны, хотя конкретная роль отдельных структур требует дифференцированной оценки.
Это уже очень плотная конфигурация.
75.30. Что пока мешает вынести окончательный диагноз
Но мы еще не должны написать:
«Младотурецкий режим доказанно являлся предтеоретическим фашизмом».
Нужно проверить по меньшей мере несколько оставшихся вопросов.
Насколько центральным было именно турецкое этническое, а насколько мусульманско-османское сверхцелое?
Насколько революционное национальное возрождение соответствует нашей палингенетической функции?
Каково место:
культа силы;
героизма;
жертвы;
массовой мобилизации?
Был ли режим достаточно интегрально антиплюралистическим, чтобы соответствовать не просто военной диктатуре, а нашему фашистскому генотипу?
Насколько армянский геноцид являлся частью общей программы национальной революции, а не чрезвычайной политикой одного направления?
Именно эти вопросы должны решить следующие главы.
75.31. Но младотурецкий комплекс уже проходит дальше англо-американского
В англо-американском материале нам постоянно приходилось говорить:
элементы есть, сборки нет.
Здесь ситуация становится иной.
Мы уже можем увидеть:
**революционная партия
политическая монополизация
национализирующее сверхцелое
война и чрезвычайность
внутренний этнический враг
демографическая инженерия
массовое насилие
экономическая экспроприация
национализация собственности.**
Это уже сборка.
Открытым остается вопрос:
достаточна ли она для пересечения нашего фашистского порога?
Именно поэтому младотурецкий кейс может оказаться первым, где термин:
предтеоретический фашизм
станет не просто допустимым исследовательским вопросом, а серьезным кандидатом на итоговую квалификацию.
75.32. Главный вывод четырех глав
Пока мы можем сформулировать его так:
Младотурецкая радикализация представляет собой переход от кризиса многоэтнической империи к проекту политически, демографически и экономически национализированного пространства, внутри которого часть прежних граждан превращается в коллективно подозрительного внутреннего врага, а государственное насилие используется не только для подавления конкретного сопротивления, но и для необратимого изменения человеческого и имущественного состава территории.
И теперь особенно ясно, почему экономическую сторону нельзя оставить примечанием.
Армянский вопрос для КЕП оказывается одновременно:
политическим;
территориальным;
демографическим;
военным;
экономическим.
Именно такая многомерность делает систему потенциально генотипической, а не просто набором отдельных преступных практик.
Можно дать еще более жесткую формулу:
Уничтожение армянского присутствия меняло не только карту населения Анатолии. Оно меняло карту собственности. Демографическая гомогенизация и экономическая национализация оказались двумя сторонами одного процесса.
Именно поэтому утверждение:
«все современные турецкие банки выросли на армянском золоте»
слишком грубо для серьезной книги.
Но значительно более сильное утверждение:
«изъятие армянской собственности стало одним из существенных механизмов создания турецко-мусульманской национальной экономики и материальной перестройки общества, из которого выросла Республика»
— уже имеет серьезную архивную и историографическую опору.
И дальше мы сможем усилить это еще больше не риторикой, а пофамильной и покорпоративной имущественной генеалогией — если захотим отдельно разобрать, какие именно состояния, банки, фабрики, торговые дома и будущие холдинги получили активы из emv;l-i metr;ke, а где такая связь является только позднейшим обвинением без достаточной документальной цепочки.
Постарайся в новых главах этой части дать максимум цитат и источников по ограблению и уничтожению армянской нации, максимально подробную библиографию.
Да. С этого места усиливаю доказательный режим Части VII.
В следующих главах будем не просто пересказывать историографию, а по возможности строить текст как документированное историческое дело: тезис ; первичный документ ; цитата участника/очевидца ; независимое подтверждение ; современная историография ; сильнейшее возражение ; наш морфологический вывод.
Особенно это касается двух взаимосвязанных процессов:
уничтожение армянского населения
+
уничтожение его экономической, имущественной и институциональной основы.
Это важно, потому что источники позволяют рассматривать конфискацию не как случайное мародерство вокруг депортаций, а как компонент более широкой политики демографической трансформации Анатолии. USHMM прямо отмечает, что активы депортированных и убитых армян конфисковывались для финансирования туркификации Анатолии и что перераспределение имущества создавало материальные стимулы для участия населения в преследованиях. Акчам, опирающийся более чем на 600 секретных османских документов, специально выделяет конфискованную армянскую собственность и демографическую инженерию в самостоятельные компоненты политики КЕП.
Как я буду строить источниковый аппарат
В каждом новом разделе постараюсь давать короткие прямые цитаты, а не только пересказы. При этом будем различать вес источников.
Первый уровень — документы самого османского государства и КЕП. Циркуляры МВД, шифротелеграммы, постановления о депортации и Emv;l-i Metr;ke, материалы ликвидационных комиссий, демографические предписания, документы послевоенных османских военных трибуналов. Последние особенно ценны: после падения КЕП османские суды сами расследовали депортации, убийства и разграбление собственности; современное академическое издание судебных материалов воспроизводит обвинительные акты и приговоры из официальной Takvim-i Vek;yi.
Второй уровень — дипломатические документы современников. Здесь особенно сильны американские, германские и австро-венгерские свидетельства, поскольку Германия и Австро-Венгрия были союзниками Османской империи и потому их дипломатов трудно представить просто участниками вражеской антиосманской пропаганды. Американский посол Моргентау уже 10 июля 1915 года телеграфировал в Вашингтон о “systematic attempt to uproot peaceful Armenian populations” и подчеркивал, что меры проводились из Константинополя под предлогом военной необходимости даже вдали от зон боевых действий.
Третий уровень — свидетельства участников и очевидцев. Моргентау, консул Лесли Дэвис, германские и австро-венгерские дипломаты, Армин Вегнер, миссионеры, армянские выжившие, отдельные османские чиновники и члены самого КЕП. Но воспоминание всегда будем отделять от документа, написанного непосредственно во время событий. Например, знаменитые разговоры Моргентау с Талаатом — мощный источник, но это опубликованные в 1918 году мемуары, поэтому при возможности я буду ставить рядом его тогдашнюю дипломатическую переписку.
И там есть буквально убийственные по доказательной силе фрагменты. По воспоминаниям Моргентау, Талаат сказал:
“We will not have the Armenians anywhere in Anatolia.”
А когда речь зашла о страховых полисах погибших армян, Моргентау приписывает ему еще более показательную формулу:
“The Government is the beneficiary now.”
Эту цитату обязательно стоит использовать в будущей главе об экономическом уничтожении — именно как мемуарное свидетельство Моргентау, а не как стенограмму разговора.
Четвертый уровень — имущественные документы. Здесь я хочу сделать особенно плотный массив. Новый проект Armenian Genocide Research Program UCLA собирает объявления об аукционной продаже Emv;l-i Metr;ke уже в республиканский период. Исследователи нашли такие публичные объявления в газетах 34 городов и населенных пунктов 1920–1930-х годов. Это дает нам материальный след движения собственности значительно дальше 1915 года.
То есть мы сможем показывать цепочку:
депортация собственника ; объявление имущества «оставленным» ; государственный контроль ; оценка/ликвидация ; аукцион или передача ; новый собственник ; включение актива в республиканскую экономику.
Это гораздо сильнее публицистической формулы «армян ограбили».
Особенно тщательно разберем экономическую сторону
Я предлагаю фактически вести внутри следующих глав параллельное экономическое расследование по нескольким типам активов:
земля и сельскохозяйственные угодья; дома и городская недвижимость; магазины и торговые дома; фабрики и мастерские; товарные запасы; банковские счета и вклады; страховые полисы; долги и требования; церковная и общинная собственность; школы, больницы и благотворительные учреждения.
Тогда станет возможным доказать не абстрактное «ограбление народа», а механизм демонтажа экономической субъектности армянского общества.
Очень сильным источником для предыстории является и новая книга Мехмета Полателя Armenians and Land Disputes in the Ottoman Empire, 1850–1914 (2025): она показывает, что массовое отчуждение армянской земли началось не внезапно в 1915-м, а имело более раннюю историю и уже в хамидийскую эпоху насилие сопровождалось массовыми захватами собственности и демографическими изменениями.
Это позволит построить более глубокую линию:
земельные конфликты ; массовые захваты ; политизация армянского земельного вопроса ; младотурецкая демографическая инженерия ; депортация ; системная конфискация ; перераспределение ; постгеноцидная экономика.
Источники об уничтожении будем перекрестно проверять
Особенно хорошо работает сочетание источников различных государств и политических позиций.
Например, официальный американский архив FRUS сохраняет целый корпус телеграмм 1915 года Моргентау и американских консулов.
Британская Blue Book Брайса—Тойнби 1916 года содержит большой массив свидетельств современников. Но я буду обязательно указывать, что это издание воюющей державы и потому его отдельные документы лучше подтверждать независимыми источниками.
Германские дипломатические документы особенно ценны именно как материалы государства-союзника Османской империи; фундаментальное современное издание этого корпуса подготовил Вольфганг Густ — The Armenian Genocide: Evidence from the German Foreign Office Archives, 1915–1916. Его наличие фиксируется и в специализированной германской библиографии исследований геноцида.
Отдельно будем использовать австро-венгерские дипломатические материалы — еще один независимый союзнический канал свидетельств. Существуют опубликованные сборники документов представителей Австро-Венгрии в Османской империи о событиях 1915–1918 годов.
С Naim–Andonian сделаем именно научную работу
Я не хочу просто цитировать самые страшные телеграммы и делать вид, что вокруг их происхождения никогда не было дискуссии.
Документы Наима—Андоняна десятилетиями оспаривались. Поэтому при их использовании мы прямо дадим:
аргумент об аутентичности;
аргументы критиков;
результаты архивной проверки;
степень доказательности каждого конкретного документа.
Танер Акчам посвятил этому отдельную монографию Killing Orders: Talat Pasha’s Telegrams and the Armenian Genocide и утверждает, что архивные находки позволяют подтвердить существование Наима-эфенди и снять основные прежние возражения против подлинности документов; академические рецензии отдельно обсуждали эту аргументацию.
И это для нашей книги даже лучше, чем просто эффектная цитата:
мы покажем читателю не только документ, но и историю проверки документа.
Библиографию сделаем двухуровневой
В конце каждой главы я буду давать компактный блок «Основные источники и исследования», чтобы было видно, откуда взяты наиболее существенные положения.
А в конце всей Части VII имеет смысл сделать большую специализированную библиографию, уже почти исследовательский справочник, разделив ее на: османские документы и судебные материалы; американские дипломатические документы; германские и австро-венгерские документы; свидетельства очевидцев и участников; армянские свидетельства; конфискацию и Emv;l-i Metr;ke; демографическую инженерию; историю КЕП; геноцид; экономическую историю; историографические споры и отрицание.
В основной костяк я уже закладываю Акчама — The Young Turks’ Crime Against Humanity и Killing Orders; Угура Умита Юнгёра и Мехмета Полателя — Confiscation and Destruction; Рэймонда Кеворкяна; Рональда Григора Сюни; Дональда Блоксхэма; Ханса-Лукаса Кизера; материалы Judgment at Istanbul по османским процессам; дипломатический корпус Вольфганга Густа; Bryce–Toynbee; Morgenthau; новые исследования Полателя по земельному вопросу; а также свежий цифровой корпус UCLA по продаже конфискованной собственности. По уничтожению именно экономической основы особенно важны Акчам, Юнгёр—Полатель и современные материалы UCLA.
И еще одно правило я закрепляю специально: чем страшнее утверждение, тем больше независимых каналов доказательства я постараюсь дать. Для ключевых тезисов — организованное уничтожение, централизованная демографическая политика, конфискация имущества, экономическая национализация, намерение не допустить возвращения — в идеале будем давать не один источник, а три-четыре: османский + дипломатический + свидетельство современника + современное архивное исследование.
Так младотурецкий блок должен получиться уже не просто сильной политико-философской частью, а одной из самых источниково насыщенных и доказательно защищенных частей первого тома.
*********
Глава 76. Армянский геноцид
В этой главе необходимо сделать то, чего мы сознательно избегали на протяжении всего исследования: рассмотреть исторический случай, где масштаб преступления настолько велик, что он почти неизбежно начинает диктовать политологическую квалификацию.
Именно поэтому здесь особенно важно сохранить установленное нами правило:
геноцид сам по себе еще не доказывает фашизм.
Но одновременно нельзя впасть в противоположную ошибку.
Если массовое уничтожение является не изолированной военной эксцессией, а частью связанной системы:
коллективное сверхцелое ; внутренний враг ; категориальная ответственность ; моральное исключение ; демографическая инженерия ; экспроприация ; уничтожение ; новая национальная структура,
то геноцид становится одним из сильнейших свидетельств того, что перед нами уже не отдельная жестокая практика, а целостная политическая машина преобразования общества.
И именно такой вопрос возникает применительно к младотурецкому режиму.
76.1. Что мы называем Армянским геноцидом
Современная профессиональная литература по истории массового насилия широко квалифицирует уничтожение османских армян в 1915–1916 годах как геноцид. USHMM определяет его как физическое уничтожение армянского христианского населения Османской империи и оценивает число погибших как минимум примерно в 664 тысячи и, возможно, до 1,2 миллиона человек при общей довоенной армянской численности около 1,5 миллиона. Смерти происходили вследствие прямых убийств, массовых расправ, голода, обезвоживания, болезней, истощения и условий депортации.
Существуют различные подсчеты и различные хронологические рамки: некоторые исследования рассматривают более широкий процесс уничтожения христианских общин вплоть до начала 1920-х годов. Но ядро собственно армянской кампании приходится на 1915–1916 годы. Крупный коллективный труд A Question of Genocide констатирует, что в современной серьезной историографии уже практически отсутствует сомнение в том, что младотурецкое правительство организовало массовые депортации и убийства выделенных этнорелигиозных групп.
При этом официальная позиция современной Турецкой Республики остается иной: турецкое Министерство иностранных дел отвергает квалификацию «геноцид», описывает события прежде всего как военную релокацию в условиях русско-османской войны, армянской революционной активности и общего распада порядка и утверждает, что османские власти предпринимали меры для безопасного перемещения населения. Эта позиция должна быть представлена в нашей книге не карикатурно, а в наиболее сильной форме — именно затем, чтобы проверить ее против совокупности источников.
76.2. Термин возник позже события
Слово genocide появилось только в 1940-е годы.
Рафаэль Лемкин ввел термин в научно-правовой оборот в книге Axis Rule in Occupied Europe 1944 года. USHMM указывает, что знакомство Лемкина с уничтожением османских армян существенно повлияло на его размышления о необходимости международной защиты групп; позднее эти идеи сыграли роль в создании Конвенции ООН о геноциде 1948 года.
Следовательно, применяя слово «геноцид» к 1915 году, мы осуществляем ту же операцию, которую уже обосновали в методе фашистской ретроспективы:
позднейшее понятие применяется к более раннему феномену, если структура феномена соответствует определению.
Это не означает, что участники событий пользовались нашим термином.
Они пользовались другими.
И некоторые из этих формулировок оказываются чрезвычайно показательными.
76.3. 24 апреля: сначала удар по коллективной субъектности
24 апреля 1915 года османские власти арестовали в Константинополе около 240 армянских общественных, политических, культурных и религиозных деятелей. Именно этот день традиционно считается символической начальной датой геноцида.
Морфологически это существенно.
Если государство хочет уничтожить только вооруженное сопротивление, логично искать:
оружие;
отряды;
конкретных командиров.
Но удар по:
писателям;
врачам;
журналистам;
общественным деятелям;
священнослужителям;
депутатам
выполняет другую функцию.
Он уменьшает способность группы:
говорить от собственного имени.
Поэтому первым слоем уничтожения становится не обязательно уничтожение населения как физической массы.
Сначала разрушается политическая нервная система сообщества.
76.4. Разоружение как изменение статуса человека
Параллельно армянские военнослужащие османской армии подвергались разоружению и переводу в трудовые батальоны; значительное число этих людей впоследствии было убито. Современная историография рассматривает этот процесс как важную составную часть общего механизма уничтожения.
И здесь проявляется исключительно сильный диагностический механизм.
Военная служба в обычном государстве является одним из высших доказательств политической принадлежности:
человек вооруженно защищает государство.
Но если этническая категория объявлена глубже политической биографии, возникает новая логика:
ты служишь государству — но происхождение все равно делает тебя потенциальным врагом.
То есть категория уже начинает превосходить действие.
76.5. Депортация как формально административная технология
27 мая 1915 года был принят временный закон о перемещении населения, который предоставлял военным властям чрезвычайно широкие возможности переселения лиц и общин, рассматриваемых как угроза безопасности. Турецкая официальная интерпретация именно его рассматривает как военную меру переселения, вызванную обстановкой на фронтах.
Но политическое значение закона невозможно определить только по его названию.
Нужно смотреть:
кого перемещали;
откуда;
куда;
при каких условиях;
что происходило с собственностью;
разрешалось ли возвращение;
насколько действия коррелировали с реальной близостью фронта.
Именно здесь между официальной формулой relocation и реальным механизмом возникает критический разрыв.
76.6. Меры распространились далеко за пределы непосредственной линии фронта
Уже 10 июля 1915 года американский посол Генри Моргентау сообщал в Государственный департамент, что сведения из многочисленных регионов указывают на систематическое изгнание мирного армянского населения по всей империи, сопровождавшееся пытками, грабежами, изнасилованиями и убийствами. Он особо подчеркивал, что меры применялись также в районах, где военные операции были маловероятны.
Его телеграмма содержит предельно сильную современную формулировку:
“There seems to be a systematic plan to crush the Armenian race.”
Это источник от 10 июля 1915 года.
Не воспоминание, написанное спустя десятилетия.
Не поздняя армянская историография.
Не ретроспективный геноцидологический термин.
Это дипломатическая телеграмма современника в момент происходящего.
76.7. От переселения к уничтожению
К августу оценка Моргентау становится еще жестче.
11 августа он писал Вашингтону о продолжающейся кампании, в результате которой армянское население изгонялось в засушливые районы, где значительная часть людей, по его оценке, должна была погибнуть от убийств или медленного голода. Он прямо говорил о попытке “to exterminate a race”.
В сентябре американская дипломатическая переписка уже констатировала:
уничтожение армянского населения продвигается быстро.
Особенно важно, что сообщения поступали не из одного места.
Это разрушает объяснение через единичный эксцесс губернатора, нерегулярного отряда или локальную межобщинную месть.
76.8. Женщины, дети и старики как контрольный тест
Наш самый сильный тест военной версии остается прежним.
Если цель — подавить вооруженное восстание, почему депортируется ребенок?
Если задача — уничтожить агентуру России, почему коллективной мерой охватывается старик?
Если необходимость — эвакуировать людей из опасной военной зоны, почему имущество людей не просто охраняется до возвращения, а переводится в новый хозяйственный оборот?
Если задача — временная безопасность, почему применяются демографические правила, препятствующие восстановлению армянских концентраций населения?
Эти вопросы особенно сильны потому, что не требуют никакого предположения о скрытых мотивах.
Они сравнивают:
заявленную цель
с
структурой произведенного результата.
76.9. Демографические квоты раскрывают конечную функцию
USHMM указывает, что младотурецкие власти вводили ограничения на долю армянского населения в районах переселения — в разных инструкциях речь шла о крайне малых долях относительно мусульманского населения. То есть государство контролировало не только физическое перемещение, но и возможность армян вновь сформировать самостоятельную коллективную концентрацию.
Танер Акчам, анализируя более 600 османских документов, приходит к выводу, что депортации были включены в более широкий проект радикального демографического преобразования Анатолии; политика начиналась еще с удаления греческого населения в Эгейском регионе и затем была расширена в условиях войны.
Это принципиально меняет квалификацию.
Перед нами уже не просто:
перемещение опасной группы.
Перед нами:
проектирование будущего состава территории.
76.10. Депортация как метод убийства
Не всякая жертва геноцида была расстреляна непосредственно представителем государства.
И это особенно важно для понимания технологии.
Людей можно уничтожать не только:
пулей;
ножом;
виселицей.
Можно создать условия движения, питания, охраны и размещения, при которых огромное количество людей предсказуемо погибает от:
голода;
жажды;
болезни;
истощения;
нападений.
USHMM именно поэтому включает в число жертв не только людей, непосредственно убитых в массовых расправах, но и погибших вследствие систематического плохого обращения, лишений, голода и условий депортационных маршей.
Для нашей морфологии это чрезвычайно важно:
государство способно превратить инфраструктуру перемещения в инфраструктуру уничтожения.
76.11. Убийство через организацию условий
Так возникает политическая форма, при которой исполнитель может сказать:
я лично никого не убивал.
Чиновник оформил список.
Жандарм вывел колонну.
Комиссия приняла имущество.
Начальник отказал в продовольствии.
Губернатор запретил возвращение.
Отдельный акт каждого участника может выглядеть административно.
Но система соединяет их в общий результат.
Это одна из самых важных особенностей модерного массового уничтожения:
разделение преступления на бюрократические функции.
76.12. Уничтожение группы не сводилось к убийству тел
Десятки тысяч армянских детей были отделены от семей и подвергались принудительной исламизации и ассимиляции. USHMM прямо рассматривает это как часть разрушения армянского сообщества.
Это фундаментально для нашей теории.
Геноцидный проект может решить судьбу ребенка двумя различными способами.
Первый:
уничтожить ребенка как человека.
Второй:
сохранить человека, но уничтожить его как продолжателя группы.
То есть:
тело остается; коллективная преемственность уничтожается.
Это подтверждает полезность нашего различия:
физическое уничтожение
и
социально-репродуктивное уничтожение коллективного субъекта.
76.13. Собственность как условие продолжения существования группы
Теперь становится ясно, почему экономическая сторона не является приложением к геноциду.
Община воспроизводится не только посредством:
людей.
Она существует через:
дома;
землю;
церкви;
школы;
мастерские;
магазины;
предприятия;
капитал;
благотворительные фонды.
Поэтому физическое удаление человека из города не уничтожает его коллективное присутствие окончательно, если сохраняются:
дом;
земля;
право собственности;
возможность возвращения.
Именно здесь вступает в действие экспроприационная гомогенизация.
76.14. «Оставленное» имущество как юридическое превращение насилия в право
В 1915 году османская власть создала правовые и административные механизмы управления emv;l-i metr;ke — имуществом людей, объявленным «оставленным».
Современные исследования показывают, что конфискация и перераспределение армянского имущества были системными, а не просто результатом спонтанного разграбления после депортаций. Акчам прямо связывает имущественную политику с лишением армян возможности продолжить существование в прежних местах; ;ng;r и Polatel подробно реконструируют работу комиссий, механизм конфискации и формирование нового мусульманско-турецкого хозяйственного слоя.
Особенно важна семантика.
Государство заставляет человека уйти.
Затем:
его имущество называется «оставленным».
Таким образом:
принуждение производит отсутствие;
отсутствие производит юридическое основание для конфискации.
76.15. Экономическое уничтожение усиливает физическое
Экспроприация выполняет минимум четыре функции.
Она финансирует государство и перераспределительные процессы.
Она создает имущество для мусульманских переселенцев и местных бенефициаров.
Она способствует созданию национальной экономики с иной этнической структурой собственности.
И главное:
она увеличивает стоимость возвращения жертвы для нового общества.
Если прежний собственник вернется, он потребует:
землю;
дом;
магазин;
компенсацию.
Значит, после имущественной революции его отсутствие становится экономически выгодным уже гораздо большему числу людей.
USHMM прямо отмечает, что перераспределение армянских активов не только служило туркификации Анатолии, но и создавало материальные стимулы для участия обычных людей в нападениях на соседей.
76.16. Экспроприационный контур необратимости
Теперь его можно записать полностью:
категория объявляется опасной
;
категория депортируется
;
собственность становится «оставленной»
;
имущество передается государству и новым собственникам
;
возникают материальные бенефициары
;
возвращение прежних владельцев угрожает новому распределению
;
невозвращение становится экономически желательным.
Это одна из важнейших форм социализации результата массового насилия.
Преступление перестает быть только делом государства.
Его результат встраивается в повседневную экономику.
76.17. Моргентау и страховые выплаты
В своих опубликованных в 1918 году воспоминаниях Генри Моргентау рассказал особенно показательный эпизод.
По его словам, Талаат просил американского посла получить от американских страховых компаний список армянских держателей полисов, аргументируя это тем, что многие погибли и не оставили наследников. Моргентау приписывает ему фразу:
“The Government is the beneficiary now.”
Это мемуарное свидетельство, а не стенограмма государственного заседания.
Поэтому оно не должно использоваться отдельно как решающее доказательство.
Но рядом с документально подтвержденным процессом конфискации оно приобретает большое значение.
Политическая логика здесь предельно прозрачна:
исчезновение человека создает финансовый актив.
76.18. Самопроизводящийся враг
Моргентау приводит и еще одно высказывание Талаата. Когда посол пытался убедить его в лояльности одного конкретного армянина, тот, по воспоминаниям Моргентау, ответил:
“No Armenian can be our friend after what we have done to them.”
Это чрезвычайно важная формула.
Если она точно передает смысл разговора, мы видим механизм почти идеальной политической замкнутости:
мы подозреваем группу
; преследуем ее
; преследование делает группу враждебной
; возникшая враждебность подтверждает первоначальное подозрение.
То есть:
репрессия сама производит доказательство собственной необходимости.
76.19. Что говорили германские союзники Османской империи
Американские документы можно было бы попытаться интерпретировать как взгляд нейтральной, но внешней державы.
Поэтому особенно важны германские свидетельства.
Германия была союзником Османской империи.
Ее дипломаты имели постоянный доступ к османским властям и не были заинтересованы в разрушении собственного военного союза.
Тем не менее германская дипломатическая переписка содержит крайне жесткие оценки происходящего. В докладе германского посла графа Вольфа-Меттерниха рейхсканцлеру 10 июля 1916 года политика Константинополя описывалась как программа решения армянского вопроса путем “destroying the Armenian race”.
Именно поэтому германский архив является одним из наиболее сильных независимых доказательственных каналов.
Не вражеская пропаганда.
Не позднее воспоминание жертвы.
А секретная переписка ближайшего союзника.
76.20. Когда независимые источники сходятся
Теперь возникает доказательная триангуляция.
Американский посол сообщает о системном плане уничтожения.
Германский союзный дипломат описывает политику как уничтожение армянской расы.
Османские документы показывают демографические квоты, депортации и управление собственностью.
Послевоенные османские суды устанавливают ответственность руководителей КЕП.
Современная архивная историография восстанавливает взаимосвязь этих процессов.
Сила доказательства здесь находится не в одном «сенсационном приказе».
Она находится в:
сходимости независимых массивов данных.
76.21. Османские военные трибуналы
После поражения империи именно османское государство инициировало процессы против ряда младотурецких руководителей.
Материалы публиковались в официальной газете Takvim-i Vek;yi. Современное исследование этих процессов показывает, что суды рассматривали массовые убийства в Трабзоне, Йозгате, Богазлияне и других регионах и связывали их с решениями и структурами КЕП.
В одном из опубликованных судебных выводов преступления характеризовались как:
“ordered, planned and carried out” людьми из руководства КЕП.
Это также принципиально.
Квалификация централизованной ответственности не возникла спустя столетие.
Она присутствовала уже в послевоенном османском расследовании.
76.22. Свидетельство Джавид-бея изнутри КЕП
Особую доказательную ценность имеют свидетельства людей, принадлежавших к самой младотурецкой элите, но не согласных с крайним курсом.
Историк Ханс-Лукас Кизер приводит дневниковое свидетельство бывшего министра финансов Мехмеда Джавид-бея. Тот описывал линию Талаата и его окружения как стремление:
“to annihilate not only the political being, but the existence itself of a whole [Armenian] nation”.
Особенно важна первая половина этой формулы:
не только политическое существование.
То есть объектом становится уже не:
автономия;
партия;
вооруженная организация.
Объектом становится сам коллективный носитель идентичности.
76.23. Сильнейший контраргумент: война, восстание, Россия
Теперь мы обязаны сформулировать наиболее сильную альтернативу.
Османская империя действительно находилась в экзистенциально опасной войне.
Россия наступала на востоке.
Существовали армянские добровольческие формирования на русской стороне.
В Ване произошло вооруженное сопротивление.
Османские власти имели основания опасаться сепаратизма и сотрудничества части армянских активистов с противником. Официальная позиция Турции именно из этих факторов выводит необходимость переселения.
Отрицать эти обстоятельства было бы серьезной исторической ошибкой.
Но теперь нужно проверить:
объясняют ли они структуру всей политики?
76.24. Почему чисто военная интерпретация недостаточна
Она сталкивается сразу с несколькими проблемами.
Во-первых, депортации охватывали районы, удаленные от непосредственных боевых действий; Моргентау фиксировал это уже летом 1915 года.
Во-вторых, объектом становились женщины, старики и дети, а не только вооруженные мужчины или доказанные агенты противника.
В-третьих, существовали демографические ограничения, препятствовавшие восстановлению плотных армянских общин.
В-четвертых, массовая конфискация собственности и формирование нового хозяйственного порядка плохо объясняются временной эвакуационной необходимостью.
В-пятых, принудительная ассимиляция детей затрагивает воспроизводство идентичности, а не безопасность линии фронта.
В-шестых, дипломатические документы союзной Германии описывают происходящее именно как уничтожение армянской группы.
В-седьмых, послевоенный османский трибунал связал массовые убийства с руководством КЕП.
Следовательно, реальная военная проблема существовала.
Но:
она не объясняет конечную конфигурацию действий.
76.25. Война как причина или возможность?
Более точная формула состоит в другом.
Первая мировая война была одновременно:
реальной угрозой;
фактором радикализации;
источником страха;
и
режимом возможностей.
Она позволяла:
секретность;
цензуру;
массовую мобилизацию;
чрезвычайное законодательство;
военную юрисдикцию;
перемещение населения.
То есть война создала условия, в которых уже существовавший проект национальной гомогенизации получил техническую возможность перейти к значительно более радикальным средствам. Именно такую связь между предвоенной демографической инженерией и последующей геноцидной эскалацией показывают Акчам и исследования балканско-анатолийского контекста.
76.26. Геноцид как разрушение системы воспроизводства народа
Теперь мы можем определить его не только через число погибших.
Младотурецкий проект затрагивал одновременно:
биологическое существование;
территориальное присутствие;
политическое представительство;
семейную преемственность;
культурное воспроизводство;
собственность;
экономическую автономию.
Именно поэтому слово уничтожение здесь означает значительно больше, чем:
убить определенное количество людей.
Уничтожается способность группы:
воспроизводить себя как коллективный субъект.
76.27. Генотипическое значение геноцида
На уровне нашей теории Армянский геноцид демонстрирует почти все механизмы, которые мы ранее реконструировали отдельно:
категоризация происхождения;
коллективизация ответственности;
внутренний враг;
связь внутреннего врага с внешним;
правовое исключение;
дегуманизация;
массовое принуждение;
демографическая инженерия;
экспроприация;
уничтожение групповой субъектности;
создание нового национального порядка.
Но еще раз:
сам факт геноцида не является доказательством фашизма.
Доказательством может стать только то, что геноцид оказывается органической функцией более широкой политической структуры.
Именно поэтому следующим звеном необходимо исследовать идеологический горизонт, который потенциально превращал турецкое сверхцелое из проекта внутренней консолидации в проект гораздо более широкого исторического пространства.
Этим горизонтом становится пантюркизм.
Глава 77. Пантюркистская идея
Пантюркизм является одним из наиболее опасных терминов для нашего исследования.
Причина проста.
Его можно использовать настолько широко, что в одну категорию попадут:
культурное сотрудничество тюркоязычных народов;
изучение общего языкового наследия;
политическая солидарность;
национализм;
ирредентизм;
проект единого государства;
имперская экспансия.
Но эти явления принципиально различны.
Если мы этого не зафиксируем, фашистская квалификация будет следовать уже из самого употребления слова «пантюркизм».
Поэтому необходимо сразу установить:
культурный пантюркизм не равен политическому пантюркизму;
политический пантюркизм не равен экспансионизму;
экспансионистский пантюркизм не равен автоматически фашизму.
77.1. Туркизм, пантюркизм и туранизм
Минимально необходимо различать три понятия.
Туркизм — политическая и культурная национализация турецкого сообщества.
Пантюркизм — идея более широкой связи и, в некоторых вариантах, политического объединения тюркских народов, выходящих за пределы существующей Османской или Турецкой территории.
Туранизм — более мифологизированная или цивилизационно-пространственная версия идеи сверхобщности, границы которой в разных авторах могли пониматься по-разному.
История движения показывает, что эти понятия пересекались, но не были тождественны. Фундаментальное исследование Джейкоба Ландау прослеживает путь пантюркизма от воинственного ирредентизма к значительно более мягким формам культурного и политического сотрудничества.
Следовательно, пантюркизм имеет несколько фенотипов.
77.2. Юсуф Акчура: три возможных политики
В 1904 году Юсуф Акчура опубликовал знаменитую работу ;; Tarz-; Siyaset — «Три вида политики».
Он сопоставил три возможных ответа на кризис Османской империи:
османизм;
панисламизм;
турецкий национализм.
Исследования истории турецкого национализма рассматривают эту работу как один из важнейших ранних документов перехода к идее политической консолидации турок на основе этнической принадлежности.
Именно здесь происходит концептуальный сдвиг.
Османизм спрашивает:
как сохранить единство разных подданных?
Туркизм способен спросить:
как построить политическое единство вокруг определенного этнокультурного ядра?
Это разные проблемы.
77.3. Почему переход к этническому ядру так важен
Многонациональная империя может существовать при условии:
различия не отменяют политическую принадлежность.
Этнонациональное государство стремится к большей корреляции:
политическое пространство
национальное пространство.
Чем сильнее такой принцип, тем острее вопрос:
что делать с группами, которые не входят в базовое ядро?
Это не означает неизбежности насилия.
Возможны:
равное гражданство;
культурная автономия;
федерализм;
ассимиляция.
Но именно здесь возникает структурная возможность гомогенизационной политики.
77.4. Зия Гёкальп и образ Турана
Особенно мощным символическим выражением будущего сверхпространства стала поэзия Зии Гёкальпа.
В стихотворении «Turan» 1911 года появились знаменитые строки:
“Vatan ne T;rkiye’dir T;rklere, ne T;rkistan; / Vatan b;y;k ve m;ebbet bir ;lkedir: Turan.”
То есть родина мыслится шире и Турции, и Туркестана — как великий и вечный Туран.
Это сильная формула именно потому, что делает национальное пространство неравным существующей государственной границе.
Существующее государство оказывается лишь частью более широкого воображаемого сообщества.
77.5. Воображаемое пространство не равно программе завоевания
Но здесь необходим первый предохранитель.
Из стихотворения нельзя вывести генеральный штаб.
Культурно-символический Туран не обязательно означает:
немедленно захватить все земли тюркоязычных народов.
Историография Гёкальпа специально обсуждает различие между его романтическим туранизмом и более конкретной политической программой; существуют интерпретации, рассматривающие его Туран скорее как культурное сверхпространство, чем как буквально разработанный план империалистического завоевания.
Следовательно:
мифологическая география ; автоматически военная география.
Но миф способен стать ресурсом политики, если появляется актор, готовый его милитаризировать.
77.6. Пантюркизм как расширение политического «мы»
Его глубинная функция состоит в другом.
Пантюркизм способен сказать человеку:
твои политические родственники находятся не только внутри существующего государства.
Они находятся:
на Кавказе;
в Крыму;
в Поволжье;
в Центральной Азии;
в других тюркоязычных пространствах.
То есть ingroup расширяется через государственную границу.
Это само по себе не фашистская функция.
Подобные трансграничные культурные идентичности существуют у множества народов.
Но последствия зависят от того:
признается ли чужой государственный суверенитет окончательным.
77.7. Культурная солидарность и политический ирредентизм
Представим две формулы.
Первая:
«Мы культурно близки татарам, азербайджанцам, казахам и другим тюркским народам и хотим расширять образование, переводы, торговлю и культурный обмен».
Вторая:
«Все эти народы должны быть политически объединены независимо от существующих границ».
Первая совместима с международным правопорядком.
Вторая уже создает ирредентистский вопрос.
А если добавляется:
«объединение должно быть произведено силой»,
возникает экспансионистский вариант.
И именно его мы должны отделять от общего понятия тюркской солидарности.
77.8. Война превращает культурную географию в стратегическую
Первая мировая война радикально меняет значение Турана.
Царская Россия — главный противник Османской империи на Кавказе — сама содержит многочисленные мусульманские и тюркские сообщества.
Следовательно, то, что в мирное время может быть культурной связью, во время войны становится потенциальным ресурсом:
восстания;
разведки;
геополитической дестабилизации;
будущей экспансии.
История османской политической мысли военного времени показывает реальное соединение пантюркистских и панисламистских представлений с попытками мобилизовать народы Российской империи и с мечтами о новом пространстве за Кавказом.
77.9. Энвер-паша: самый сильный военный контур
Энвер-паша особенно важен для этого вопроса.
Во время войны он действительно рассматривал революционные изменения в Российской империи как возможность создания нового пространства, объединяющего тюркские и мусульманские народы, а после поражения Османской империи продолжил деятельность уже в Центральной Азии.
Один современный исследователь османской военной политической мысли называет Энвера наиболее сильным сторонником туранистского направления и связывает его с попытками использовать Кавказ и тюркские народы Российской империи для более широкого геополитического проекта.
Но здесь необходимо сразу поставить второй ограничитель.
77.10. Энвер не сводится к пантюркизму
Фероз Ахмад предупреждает против слишком простого образа Энвера как чистого пантюраниста.
По его анализу, Энвер сочетал различные пласты:
османизм;
панисламизм;
турецкий национализм;
собственные имперские амбиции.
И сам КЕП нельзя считать организацией, которая во все периоды обладала одной чистой пантюркистской доктриной.
Это очень важно для нашей теории.
Фашистский генотип тоже не требует идеологической химической чистоты.
Но если мы хотим доказать конкретную роль пантюркизма, мы должны показать ее документально, а не просто читать позднейшую идеологию назад.
77.11. Пантюркизм был одним из конкурирующих горизонтов
Поэтому корректнее говорить:
в позднем КЕП одновременно действовали и взаимодействовали туркизм, исламская солидарность, остаточный османизм, империализм и в отдельных кругах пантюркистско-туранистский проект.
Их веса менялись в зависимости от:
войны;
географии;
политической ситуации;
конкретного деятеля.
Это делает младотурецкую идеологию не слабее, а сложнее.
Перед нами не аккуратный философский трактат.
Перед нами революционно-государственная идеологическая смесь, адаптирующаяся к катастрофическому распаду империи.
77.12. Главный вопрос: были ли армяне «препятствием к Турану»?
Здесь особенно легко перейти из доказательной истории в эффектную публицистику.
Существует историографическая линия, прямо связывающая уничтожение армян с пантюркистской идеей соединения Анатолии с Кавказом и Центральной Азией. Некоторые работы действительно рассматривают христианское армянское население восточной Анатолии как препятствие для радикального турко-мусульманского пространственного проекта.
Но формула:
«армян уничтожили прежде всего потому, что они мешали дороге в Туран»
была бы слишком сильной.
Почему?
Потому что более широкий корпус источников показывает сразу несколько причинных механизмов:
страх армянской автономии;
реформы 1914 года;
российскую угрозу;
балканскую травму;
внутреннюю секьюритизацию;
национальную гомогенизацию;
экономическое перераспределение;
военную чрезвычайность.
Следовательно, пантюркизм лучше рассматривать как:
один из возможных усилителей пространственного проекта, а не универсальную единственную причину геноцида.
77.13. Анатолийская гомогенизация могла существовать и без великого Турана
Это особенно важный контрольный аргумент.
КЕП уже до мировой войны проводил демографическую политику против христианских групп в западной Анатолии. Акчам показывает предвоенную кампанию по вытеснению греческого населения и более общий проект освобождения Анатолии от групп, рассматривавшихся как политически ненадежные.
То есть для массовой гомогенизации не обязательно предполагать:
«мы идем до Центральной Азии».
Достаточно более узкой формулы:
«Анатолия должна стать безопасным турецко-мусульманским ядром государства».
Это причинно более надежный уровень.
77.14. Но пантюркизм меняет масштаб воображаемого сверхцелого
И все же он вносит принципиально важное изменение.
Если национальное сверхцелое совпадает с существующей Турцией, политика может быть оборонительной.
Если сверхцелое простирается через Кавказ в Центральную Азию, возникает возможность:
политики собирания разорванного народа.
Именно такая конструкция особенно близка к позднейшим фашистским и ирредентистским проектам:
существующие границы объявляются случайными;
этническое единство — более фундаментальным;
государственная территория — незавершенной.
77.15. «Собирание» как экспансионистская телеология
Формула может выглядеть следующим образом:
существует большой исторический народ
;
он разделен чужими государствами
;
разделение является исторической ненормальностью
;
национальная политика должна преодолеть разделение
;
существующие границы получают условный статус.
Это уже чрезвычайно сильная фашистогенная структура.
Но она становится фашистской только тогда, когда добавляются:
иерархия народов;
право на принуждение;
моральное обесценивание жителей пространства;
антиплюрализм;
политическая мобилизация.
Без этого «собирание» может оставаться мирным интеграционным проектом.
77.16. Туран и сакрализация пространства
У Гёкальпа Туран становится не просто географией.
Это:
идеальное пространство коллективной завершенности.
Именно поэтому оно потенциально сакрализуется.
Государственная граница является договорной и исторически изменяемой.
Сакральная родина переживается иначе.
Она начинает восприниматься как:
природная;
историческая;
морально предшествующая праву.
Вот здесь возникает опасный механизм:
карта перестает быть результатом договоренности и становится выражением сущности народа.
77.17. Внешний родственник и внутренний чужой
Пантюркизм создает интересную зеркальную структуру.
Человек за пределами государства может объявляться:
своим, потому что тюрок.
А человек внутри государства:
чужим, потому что не входит в турецкое сверхцелое.
То есть обычная политическая логика гражданства инвертируется:
этническое родство через границу становится важнее общего государства внутри границы.
Это один из наиболее сильных признаков этнонациональной радикализации.
Но и здесь степень выраженности должна доказываться для конкретного режима.
77.18. Турецкое и мусульманское не совпадали полностью
Сложность младотурецкого режима заключается еще и в том, что его желательное ядро часто имело не чисто этнический, а турецко-мусульманский характер.
Мусульманские беженцы с Балкан или Кавказа могли интегрироваться в новую Анатолию, даже не являясь этническими турками в узком смысле.
Напротив, христианская принадлежность могла становиться более политически проблематичной даже при долгом проживании внутри империи.
Современные исследования младотурецкого nation-building именно поэтому предостерегают от слишком простого сведения всей политики к бинарности «турок против нетурок»: исламская принадлежность и туркификация взаимодействовали сложнее.
Для нашего генотипа это очень важный вывод:
сверхцелое может быть смешанным — этническо-религиозным.
77.19. Пантюркизм не был обязательным элементом всех младотурок
Это нужно зафиксировать особенно жестко.
Если историк обнаруживает одного радикального тураниста в КЕП, нельзя заключить:
весь КЕП исповедовал одинаковый политический Туран.
Если Гёкальп пишет поэму, нельзя автоматически приписать каждому губернатору тайный план Центральной Азии.
Если Энвер мечтает о Кавказе, нельзя объяснять каждую внутреннюю депортацию одной и той же экспансионистской причиной.
Такое доказательство было бы слишком слабым.
Поэтому в нашем Паспорте:
пантюркизм — не обязательное ядро младотурецкой квалификации.
Он является:
типичным и в отдельных кругах мощным идеологическим усилителем.
77.20. Фашистогенная функция пантюркизма
Его значение для генотипа можно свести к нескольким операциям:
расширение политического «мы» за существующие границы;
представление этнического единства как более фундаментального, чем государственные рубежи;
сакрализация исторического сверхпространства;
потенциальное превращение соседних территорий в пространство собирания;
потенциальное превращение нетюркского населения этого пространства в препятствие.
Именно последняя операция особенно опасна.
Но она не следует автоматически из первых четырех.
Для перехода требуется иерархическая и насильственная политизация.
77.21. Пантюркизм после войны показывает его неоднозначность
Сам Энвер после краха Османской империи оказался в Центральной Азии и пытался действовать среди мусульманских сил против большевиков. Это подтверждает, что его трансграничные устремления не были только риторикой военного времени.
Но эволюция Гёкальпа показывает обратное движение: исследователи прослеживают у него переход от раннего романтического туранизма к более ограниченному туркизму.
Именно поэтому даже пантюркизм имеет собственную морфодинамику:
культурное родство
;
политическая интеграция
;
ирредентизм
;
экспансионизм.
Нельзя классифицировать его без указания конкретной позиции на этой шкале.
77.22. Итог главы
Итак:
пантюркистская идея сама по себе не является фашизмом.
В культурной форме она может быть разновидностью транснациональной идентичности.
В политической — проектом интеграции.
В ирредентистской — претензией на изменение границ.
В радикально экспансионистской — механизмом этнополитической иерархизации пространства.
В младотурецкой системе пантюркизм приобретает особое значение потому, что он существует рядом с:
партийной диктатурой;
войной;
демографической инженерией;
внутренним врагом;
геноцидом;
экономической национализацией.
То есть вопрос уже не в отдельной идее.
Вопрос в:
сборке.
И именно теперь мы можем провести главный экзамен всей Части VII.
Глава 78. Младотурецкий комплекс как возможный «фашизм до фашизма»
Мы подошли к первому случаю, где термин «предтеоретический фашизм» действительно может выдержать наш собственный повышенный стандарт доказательства.
Но начнем с главного ограничения.
В общепринятой историографии КЕП обычно описывается через понятия:
младотурецкого авторитаризма;
турецкого национализма;
революционной диктатуры;
этнической гомогенизации;
геноцидного nation-building.
Определение его как фашизма не является общепринятым академическим консенсусом.
Следовательно:
«младотурецкий предтеоретический фашизм» — это наша морфологическая гипотеза.
Ее нужно доказать, а не предположить.
78.1. Почему этот случай сильнее предыдущих
В Британской империи мы находили:
лагеря;
расовую иерархию;
коллективное наказание.
Но отсутствовала общая фашистская сборка.
В Соединенных Штатах:
рабство;
сегрегация;
Indian Removal;
евгеника;
Manifest Destiny
создавали мощный архив фашистогенных механизмов.
Но они либо были разнесены во времени, либо существовали сегментарно внутри сохранявшегося плюралистического режима.
У КЕП ситуация иная.
В одном политическом центре и в коротком временном интервале соединяются:
революционная организация;
политическая монополизация;
национализация сверхцелого;
война;
внутренний этнический враг;
демографическая инженерия;
парамилитарное насилие;
уничтожение группы;
экспроприация;
национальная экономика;
экспансионистские пантюркистские горизонты.
Именно синхронность и связность радикально меняют качество случая.
78.2. Первый обязательный критерий: коллективное сверхцелое
В зрелой фазе КЕП имперская лояльность постепенно уступает место идее значительно более национализированного политического ядра.
Но здесь нельзя писать просто:
«турецкая раса».
Младотурецкое сверхцелое было сложнее.
Оно сочетало:
турецкий национализм;
исламскую политическую солидарность;
остаточную османскую государственность;
революционную идею спасения государства.
Кизер характеризует военную политику Талаата как соединение нового турецкого этнонационализма, исламской мобилизации и радикального государственного решения национального вопроса.
Следовательно, более точная формула:
турецко-мусульманское национализирующееся сверхцелое, претендующее на историческое спасение и переустройство Анатолии.
По первому критерию соответствие высокое.
78.3. Второй критерий: человек подчиняется судьбе сверхцелого
Во время демографической инженерии отдельный человек перестает оцениваться прежде всего через индивидуальное действие.
Армянский ребенок, женщина или старик становятся объектами политики как:
представители коллективной демографической категории.
Собственник лишается имущества не потому, что индивидуально осужден за преступление.
Его правовой статус меняется вследствие принадлежности к группе, подвергнутой депортации.
Это практически прямое выполнение нашего отношения:
S > P
где коллективная судьба желательного национального целого получает приоритет над автономными правами конкретного человека.
Соответствие высокое.
78.4. Третий критерий: иерархизированная граница «свой — чужой»
Младотурецкая гомогенизация не была простой программой общего гражданского патриотизма.
Христианские группы, особенно армяне, стали получать принципиально иной уровень политической надежности и защищенности.
Мусульманские переселенцы одновременно могли рассматриваться как ресурс укрепления желательного демографического состава Анатолии и получать имущество, освобождавшееся после удаления армян.
Возникает не просто различие культур.
Возникает:
различная политическая ценность населения для будущего государства.
Это одна из центральных функций фашистского генотипа.
78.5. Четвертый критерий: экзистенциализация врага
Самый сильный элемент.
Армянская политическая проблема перестает интерпретироваться преимущественно как:
проблема конкретных революционеров.
В условиях войны она превращается в проблему:
существования армянской коллективности на стратегической территории.
Современные исследования показывают, как страх русской экспансии, армянской автономии и возможной государственности радикализировал КЕП от прежней политики сотрудничества к тотальному удалению армян из Анатолии.
Это переход:
враждебное действие ; враждебная организация ; подозрительная группа ; опасное присутствие группы.
Именно на этом этапе Другой становится экзистенциальным.
Соответствие очень высокое.
78.6. Пятый критерий: антиплюрализм
После переворота 1913 года КЕП резко укрепил политическую монополию.
Парламентские и правительственные институты продолжали существовать, но реальная власть концентрировалась внутри узкого партийно-государственного ядра.
Историки описывают военный режим КЕП как диктаториальный и рассматривают Центральный комитет как ключевой центр принятия решений.
Для нашего генотипа особенно важна не юридическая форма однопартийности сама по себе.
Важно другое:
Комитет начинает претендовать на исключительное знание того, что необходимо для спасения государства и нации.
Политический спор превращается в вопрос:
кто понимает необходимость исторического спасения?
Это уже существенно ближе к фашистскому антиплюрализму, чем обычный султанский авторитаризм.
78.7. Но это еще не фашистская массовая партия в итальянском смысле
Здесь находится важный структурный разрыв.
КЕП — революционная организация с широкой сетью и государственным аппаратом.
Но она не полностью соответствует позднейшей модели массовой фашистской партии, которая:
постоянно мобилизует улицу;
ритуализирует массовое членство;
организует все социальное пространство через партийные структуры.
Поэтому:
антиплюрализм присутствует сильно;
форма массовой партийной мобилизации — частично.
Это не уничтожает генотип, поскольку мы уже определили массовую партию как типичный, но не абсолютный признак.
Но понижает уверенность.
78.8. Шестой критерий: моральное исключение и чрезвычайность
Против армянского населения перестают действовать в прежнем объеме:
право собственности;
индивидуализация вины;
защита от произвольного перемещения;
безопасность личности.
В рамках чрезвычайного режима депортация становится основанием последующей конфискации, а действия государства производят юридическую категорию abandoned property.
Это практически точная реализация нашей схемы:
обычная норма ; исключение для категории ; нормализация исключения ; институционализация исключения.
Соответствие очень высокое.
78.9. Седьмой критерий: нормативное насилие
Здесь необходимо осторожное различение.
Мы не располагаем простой младотурецкой доктриной:
«насилие прекрасно само по себе».
Но режим использует насилие как системный инструмент национального преобразования.
Массовая депортация;
убийство;
разоружение;
парамилитарные операции;
имущественное лишение
работают не как случайные злоупотребления, а как функционально взаимосвязанные элементы формирования нового политического пространства. Османский послевоенный трибунал прямо связал массовые преступления с руководством КЕП.
Следовательно:
насилие становится не только инструментом прекращения конкретной угрозы.
Оно становится:
инструментом изменения самого состава общества.
Именно это соответствует нашей функции нормативного преобразовательного насилия.
78.10. Восьмой критерий: преобразовательная телеология
Здесь младотурецкий случай особенно силен.
КЕП не просто хочет:
выиграть войну;
сохранить кабинет;
подавить восстание.
Политика направлена на создание другой Анатолии:
демографически;
политически;
имущественно;
экономически.
Акчам характеризует программу как радикальную трансформацию населения Анатолии, а ;ng;r прослеживает более широкую линию младотурецкой социальной инженерии и этнической гомогенизации от поздней империи к ранней республике.
Это очень сильный аналог:
палингенетической функции.
Но не совершенно идентичный.
78.11. Палингенез без классической формулы «национального возрождения»?
У итальянских и германских фашистов миф возрождения оформлен значительно яснее:
народ переживает упадок;
старая система должна быть уничтожена;
возникнет новая национальная эпоха.
У младотурок язык иной.
Но функциональная последовательность присутствует:
империя гибнет
;
старый многонациональный порядок не способен сохранить государство
;
требуется новое национальное ядро
;
население и собственность должны быть перестроены
;
из разрушения империи возникает новый национальный порядок.
Это можно назвать:
функциональным палингенезом без полностью сформированной позднейшей фашистской мифологии.
Именно слово функциональным здесь принципиально.
78.12. Экономическая национализация усиливает генотип
Младотурецкая система не ограничивается демографией.
Она стремится изменить и национальную структуру экономики.
Исследования конфискации армянской собственности показывают, что имущественный трансфер способствовал формированию мусульманско-турецкого предпринимательского слоя и экономического национализма.
Это чрезвычайно важно для нашего генотипа.
Фашистский проект почти никогда не ограничивается лозунгом:
«мы — единый народ».
Он стремится превратить воображаемое единство в:
материальную структуру общества.
Именно это делает экономическая гомогенизация.
78.13. Национальный субъект получает материальную базу
В младотурецком случае национализация работает не только через:
школу;
язык;
пропаганду.
Она работает через:
собственника.
Кто владеет:
землей;
магазином;
фабрикой;
торговой сетью?
Если происхождение владельца становится национально-политическим вопросом, экономика превращается в часть этнополитической морфологии.
Так возникает:
национальная экономика как материальное продолжение национальной антропологии.
78.14. Парамилитарный контур
Еще один типичный фашистский усилитель — размывание границы между:
партийной структурой;
государством;
армией;
нерегулярным насилием.
В младотурецком режиме существовали подобные промежуточные структуры, включая Специальную организацию, хотя степень ее непосредственного участия в различных эпизодах геноцида остается предметом профессиональных споров.
Для нас важно не превращать любую нерегулярную организацию в «османские СС».
Такое сравнение было бы анахронизмом.
Но функция:
политически направляемое насилие за пределами обычной бюрократической армии
является значимым морфологическим сходством.
78.15. Вождизм: частичное соответствие
Талаат приобретает огромную власть.
Энвер обладает собственной военной харизмой.
Джемаль — отдельным центром влияния.
Но младотурецкий режим не создает полноценную модель:
один лидер = народ = партия = государство.
Именно поэтому классический культ вождя здесь существенно слабее, чем при Муссолини или Гитлере.
Но наша теория уже пришла к выводу:
единоличный вождь не обязан быть генотипическим инвариантом.
Более фундаментальна:
монополия узкого центра на интерпретацию исторической воли сверхцелого.
И эта функция в КЕП присутствует значительно сильнее.
78.16. Политическая религия: неполное соответствие
И здесь различия значительны.
Младотурецкий режим не создает столь разработанную новую светскую политическую религию, какую впоследствии создадут европейские фашистские режимы.
Но он способен мобилизовать:
нацию;
ислам;
жертву;
войну;
историческую необходимость
как перекрывающиеся источники легитимации.
Это не тождество.
Но структурная близость присутствует.
Поэтому политическую сакрализацию в нашем Паспорте следует оценить:
средне-высоко, но не максимально.
78.17. Пантюркизм как усилитель, а не обязательное ядро
Туранский горизонт способен придать системе:
трансграничную миссию;
более широкую этническую географию;
ирредентистский потенциал.
Но исторические данные не позволяют утверждать, что весь младотурецкий геноцид выводится непосредственно из одной пантюркистской доктрины. Более надежно доказаны:
гомогенизация Анатолии;
страх армянской государственности;
военная секьюритизация;
экономическая национализация.
Поэтому пантюркизм в нашем Паспорте:
типичный усилитель младотурецкого фенотипа, но не обязательное условие квалификации.
78.18. Сходство с будущим фашизмом становится конфигурационным
Это центральный момент.
Мы больше не имеем дело с одним совпадением:
лагеря.
Или:
расизм.
Или:
геноцид.
Или:
национализм.
У нас появляется связная архитектура:
кризис империи
;
революционная партия
;
политическая монополизация
;
национализирующее сверхцелое
;
Другой как угроза целостности
;
коллективная ответственность
;
чрезвычайность
;
демографическая инженерия
;
массовое насилие
;
экспроприация
;
экономическая национализация
;
новая структура населения и собственности.
Это уже именно то, что мы называли:
самоусиливающейся генотипической системой.
78.19. Самый сильный аргумент против определения «фашизм»
Теперь необходимо построить против себя максимально сильное дело.
Оно звучит так:
КЕП не является фашистским режимом, потому что фашизм — специфическое явление европейской массовой политики после Первой мировой войны. Младотурецкий режим лучше объясняется как позднеимперская революционная диктатура, осуществляющая геноцидное национальное строительство в условиях войны.
Это очень серьезный аргумент.
Он опирается на реальные различия.
Младотурецкой системе недостает ряда характерных компонентов классического фашизма:
полностью сформированной массовой фашистской партии;
систематической уличной фашистской мобилизации;
развитого единоличного культа вождя;
самоназвания и теории фашизма;
зрелой политической религии;
специфической межвоенной антилиберальной реакции на марксистскую революцию.
Следовательно, историко-генеалогически КЕП не является классическим фашизмом.
Это несомненно.
78.20. Но наш вопрос морфологический, а не номинальный
Мы спрашиваем другое:
если убрать слово «фашизм», сохраняется ли до 1919 года та структура отношений, которую мы реконструировали из позднейших случаев?
По большинству центральных функций ответ применительно к зрелому младотурецкому режиму 1913–1918 годов оказывается:
да, в значительной степени.
Именно это делает случай принципиально отличным от:
Британской империи XIX века;
американского рабовладельческого порядка;
Jim Crow.
Там мы обнаруживали:
высокую плотность частей.
Здесь обнаруживается:
высокая плотность связей между частями.
78.21. Альтернативная классификация действительно объясняет многое
Нельзя, однако, игнорировать принцип минимально достаточной категории.
Формула:
геноцидная этнонационалистическая революционная диктатура
объясняет огромную часть младотурецкого материала.
Она описывает:
национализм;
авторитаризм;
войну;
геноцид;
гомогенизацию.
Зачем тогда вообще нужен термин «предтеоретический фашизм»?
Только если он добавляет дополнительный объяснительный выигрыш.
78.22. Что добавляет фашистская морфология
Она позволяет увидеть, что перед нами не просто сумма:
диктатура + национализм + геноцид.
Она показывает их причинное соединение:
сверхцелое требует единой воли;
единая воля подавляет плюрализм;
кризис объясняется внутренним Другим;
Другой превращается в категориального врага;
обычные нормы по отношению к нему снимаются;
насилие становится способом исторического преобразования;
результатом должна стать новая национальная структура общества.
Именно эта связность делает понятие генотипа объяснительно полезным.
78.23. Генотипическая матрица
Параметр Младотурецкий режим 1913–1918 Оценка
Сакрализованное коллективное сверхцелое турецко-мусульманское национализирующееся ядро, спасение государства высоко
Подчинение личности коллективной цели демографическая и имущественная политика по категории происхождения очень высоко
Иерархия «свой — чужой» выражена в отношении армян и других христианских групп очень высоко
Экзистенциальный внутренний враг армяне связываются с распадом, Россией и возможной государственностью очень высоко
Антиплюрализм партийно-государственная монополизация после 1913 года высоко
Моральное и правовое исключение депортация, конфискация, коллективная ответственность очень высоко
Нормативное преобразовательное насилие насилие изменяет демографическую структуру страны очень высоко
Трансформационная телеология гомогенизация Анатолии и национальная экономика очень высоко
Массовая партийная мобилизация классического типа присутствует частично средне
Вождистский культ распределенное руководство, без полного F;hrerprinzip средне
Политическая религия частично через нацию, ислам, войну и жертву средне
Пантюркистская экспансионистская идея сильна в части элиты, но не универсальна средне-высоко
Исторические основания для ключевых элементов — диктаториального режима КЕП, демографической инженерии, геноцида и экспроприации — хорошо документированы современной историографией и османскими и дипломатическими источниками.
78.24. Тест морфологической устойчивости
Теперь удалим из модели наиболее эмоционально сильный элемент:
Армянский геноцид.
Остается ли структура фашистогенно значимой?
Да.
Остаются:
революционная партийная монополизация;
национальная гомогенизация;
греческие выселения;
национальная экономика;
демографическое управление;
парамилитарный контур;
экспансионистские национальные горизонты.
Именно поэтому наша квалификация не держится исключительно на формуле:
«был геноцид — значит, фашизм».
Это важный успех теста.
78.25. Тест этнонимной слепоты
Теперь заменим:
армянин
на:
группа B.
Пусть правящий революционный режим:
коллективно связывает группу B с внешним врагом;
уничтожает ее политическую элиту;
разоружает мужчин;
депортирует население;
задает демографические квоты;
ассимилирует детей;
конфискует имущество;
перераспределяет активы;
препятствует возвращению;
использует этот процесс для создания более однородного национального государства.
Сохраняется ли наша морфологическая оценка?
Да.
Следовательно, диагноз не зависит от эмоционального отношения именно к армянам или туркам.
Это особенно важно.
78.26. Тест политической инверсии
Представим, что ту же структуру осуществляет:
левый режим;
правый режим;
европейский;
азиатский;
христианский;
мусульманский.
Будут ли критерии другими?
Не должны.
Если система:
сакрализует коллектив;
производит категориального врага;
уничтожает плюрализм;
снимает универсальное право;
осуществляет демографическое преобразовательное насилие,
она должна получать одинаковую морфологическую оценку независимо от политической симпатии исследователя.
Младотурецкий случай выдерживает и этот тест.
78.27. Протофашизм или предтеоретический фашизм?
Теперь наступает главный классификационный момент.
Протофашизм означал бы:
значительная часть генотипа существует, но обязательная сборка еще не завершена.
Предтеоретический фашизм:
порог уже пересечен, хотя слово и саморефлексивная теория фашизма еще не возникли.
Применительно к режиму КЕП 1913–1918 годов мы обнаруживаем практически все обязательные функции.
Основные пробелы относятся преимущественно к типичным, а не обязательным признакам:
единоличному вождю;
полной массово-партийной форме;
зрелой политической религии.
Следовательно, согласно нашей собственной теории, оставить КЕП только в категории протофашизма становится трудно.
78.28. Предварительный вердикт
По введенной в Главе 52 шкале наиболее обоснованной мне представляется квалификация:
B — вероятный предтеоретический фашизм.
Не:
A — бесспорный установленный предтеоретический фашизм.
Почему не A?
Потому что остаются серьезные теоретические вопросы:
насколько национальное сверхцелое уже окончательно отделилось от османско-имперского;
насколько антиплюрализм являлся самостоятельной идеологической нормой, а не военной диктатурой;
насколько преобразовательная телеология действительно соответствует фашистскому палингенезу;
насколько пантюркизм был системой режима, а не сильным течением внутри него.
И наконец:
категория «предтеоретический фашизм» сама является нашей авторской аналитической реконструкцией, а не стандартным историографическим термином.
Это требует дополнительной эпистемической осторожности.
78.29. Минимально бесспорная квалификация
Если исследователь не принимает саму возможность фашистской ретроспективы, практически весь собранный материал все равно позволяет утверждать значительно более слабую, но весьма сильную формулу:
КЕП 1913–1918 годов представлял собой высокоплотную революционно-этнонационалистическую диктатуру, осуществлявшую систематическую демографическую инженерию, геноцид, экспроприацию и национализацию политико-экономического пространства.
Эта формула не зависит от нашего термина «фашизм».
Именно поэтому наша теория защищена от кругового доказательства.
Даже если итоговый ярлык будет оспорен, историческая реконструкция остается.
78.30. Более сильная авторская формула
Но внутри нашей морфологии можно пойти дальше:
Младотурецкий режим является первым рассмотренным нами историческим случаем, где фашистогенные элементы не просто сосуществуют, а соединяются в политическую систему, воспроизводящую значительную часть обязательного генотипа фашизма еще до возникновения fascismo как имени, самосознания и классического партийно-государственного типа.
Поэтому именно здесь выражение:
«фашизм до фашизма»
впервые перестает быть только методологической возможностью.
Оно становится:
серьезной исторической гипотезой.
78.31. Армянский геноцид как радикальная практика этой сборки
Теперь можно дать формулу, которая чрезвычайно важна для всей книги:
Армянский геноцид не является доказательством младотурецкого фашизма сам по себе. Но внутри младотурецкого комплекса он может рассматриваться как наиболее радикальное практическое выражение системы, в которой национализированное сверхцелое, внутренний враг, групповая ответственность, антиплюрализм, демографическая инженерия, моральное исключение и преобразовательное насилие уже соединились в устойчивую политическую архитектуру.
Это гораздо сильнее, чем:
«геноцид = фашизм».
И гораздо точнее.
78.32. Почему экономический компонент меняет нашу теорию фашизма
Младотурецкий случай также заставляет дополнить сам генотип.
До сих пор мы говорили:
внутренний враг должен быть уничтожен или исключен.
Но здесь обнаруживается еще одна функция:
имущество внутреннего врага может быть превращено в материальную основу нового сверхцелого.
То есть:
исключение Другого
;
создание ресурсов для Своего.
Это важный механизм, который следует перенести в будущий Метапаспорт:
экспроприационный дивиденд фашизации.
Он показывает, почему этническое преследование способно приобретать массовую социальную базу.
78.33. Экспроприационный дивиденд
Определим его:
Экспроприационный дивиденд фашизации — материальная выгода, возникающая у государства, социальных групп или отдельных участников вследствие лишения политически исключаемой категории собственности, статуса и экономических позиций, вследствие чего увеличивается число субъектов, заинтересованных в сохранении произведенного исключения.
Это понятие выходит далеко за пределы армянского случая.
Оно потенциально применимо к:
аризации;
этническим чисткам;
депортациям;
конфискациям;
колониальному присвоению.
Именно так один исторический кейс начинает уточнять наш общий генотип.
78.34. Геноцидный дивиденд не должен становиться универсальным объяснением
Однако материальная выгода не означает:
люди совершают геноцид только ради имущества.
Это было бы экономическим редукционизмом.
Идеология создает:
категорию;
врага;
моральное разрешение.
Государство создает:
возможность;
административную систему.
Материальная выгода создает:
дополнительный стимул участия и необратимости.
Именно поэтому наиболее точна многопричинная модель.
78.35. Младотурецкий комплекс уточняет саму идею конвергентной фашизации
Прямого влияния Муссолини на КЕП быть не могло.
Хронология исключает его.
Следовательно, если наша морфологическая квалификация верна, младотурецкий случай становится одним из наиболее интересных примеров:
конвергентного формирования фашистского типа до его классической саморефлексии.
То есть политическая система способна самостоятельно прийти к некоторым тем же функциям:
сверхцелое;
единая воля;
враг;
исключение;
мобилизационное насилие;
национальная революция.
Без копирования позднейшего итальянского образца.
78.36. Историческая новизна классического фашизма при этом сохраняется
Признание предтеоретического случая не означает:
Муссолини ничего нового не создал.
Классический фашизм дает системе:
имя;
доктрину;
массовое самосознание;
партийную технологию;
политическую эстетику;
новую модель отношения партии и государства;
широкую международную семью подражающих движений.
Следовательно:
предтеоретический фашизм и классический фашизм могут принадлежать одному морфологическому семейству, оставаясь различными историческими стадиями.
Именно для этого мы и вводили различие генотипа и фенотипа.
78.37. Итог Части VII
После младотурецкого материала мы можем впервые значительно увереннее сказать:
политический феномен способен в существенной степени предшествовать собственному имени.
Но это удалось доказать не через:
униформу;
символ;
слово;
геноцид сам по себе.
А через структуру связей.
Младотурецкий комплекс демонстрирует последовательность:
кризис империи
; национализация коллективного субъекта
; партийная монополизация
; этнизация угрозы
; производство внутреннего врага
; категориальная ответственность
; чрезвычайность
; демографическая инженерия
; массовое уничтожение и ассимиляция
; экспроприация
; перераспределение собственности
; национальная экономика
; необратимая трансформация политического пространства.
Именно поэтому наш предварительный вывод должен быть сильным, но ограниченным:
младотурецкий режим 1913–1918 годов является наиболее серьезным из рассмотренных нами кандидатов на квалификацию «предтеоретического фашизма» — возможного «фашизма до фашизма». Эта квалификация не является историографическим консенсусом и должна оставаться открытой сравнительной гипотезой до проверки против всех последующих Паспортов.
Именно так должна работать наша теория:
не доказывать заранее, что КЕП был фашистским, а обнаружить, что после полного прохождения критериев его становится трудно исключить из фашистского морфологического семейства без дополнительного специального объяснения.
Библиографический аппарат к главам 72–78
Ниже я закладываю уже не просто «список для чтения», а рабочую источниковую базу, на которую можно будет опирать сноски окончательной книжной версии.
Первичные документы, дипломатические материалы и свидетельства
United States Department of State. Papers Relating to the Foreign Relations of the United States, 1915, Supplement: The World War. Особенно документы 1400, 1406, 1410 и соседний корпус переписки Генри Моргентау и американских консулов. Именно здесь находятся современная событиям фиксация систематического характера депортаций, сведения из разных провинций и ранние формулы о попытке уничтожения армянской группы.
Morgenthau, Henry. Ambassador Morgenthau’s Story. 1918. Ключевой мемуарный источник по разговорам с Талаатом, Энвером и германскими дипломатами; использовать обязательно с маркировкой «воспоминания», отдельно от телеграмм Моргентау 1915 года.
Bryce, James; Toynbee, Arnold J. The Treatment of Armenians in the Ottoman Empire, 1915–1916. London: HMSO, 1916. Большой корпус свидетельств дипломатов, миссионеров, гуманитарных работников и очевидцев. Источник воюющей против Османской империи Великобритании, поэтому отдельные сообщения желательно проверять через американские, германские, австро-венгерские и османские документы.
Gust, Wolfgang, ed. The Armenian Genocide: Evidence from the German Foreign Office Archives, 1915–1916. Berghahn Books, 2014. Один из наиболее ценных корпусов документов именно потому, что Германия являлась союзником Османской империи.
Lepsius, Johannes. Deutschland und Armenien 1914–1918: Sammlung diplomatischer Aktenst;cke. 1919. Ранний опубликованный корпус германских дипломатических материалов; при окончательной работе его следует сопоставлять с более поздним критическим изданием Густа, поскольку история редактирования раннего издания сама стала предметом исследования.
Dadrian, Vahakn N.; Ak;am, Taner. Judgment at Istanbul: The Armenian Genocide Trials. Berghahn Books, 2011. Англоязычное исследование и перевод материалов османских военных трибуналов, основанных в том числе на публикациях официальной газеты Takvim-i Vek;yi.
Германские донесения Вангеймa, Вольфа-Меттерниха, Рёсслера и других дипломатов и консулов, 1915–1916. Особенно ценны документы, где уничтожение армян описывается уже современниками как сознательная правительственная программа.
Материалы КЕП и османского Министерства внутренних дел, включая шифрованную переписку, документы по расселению, демографическим пропорциям и Emv;l-i Metr;ke. Наиболее систематически этот корпус введен в научный оборот в работах Акчама.
The Auctioning of Stolen Armenian Properties: Emval-i Metruke, цифровой исследовательский корпус Armenian Genocide Research Program, UCLA. Особая ценность — прослеживание судьбы конфискованной собственности уже после распада Османской империи и в республиканский период.
Фундаментальная современная историография геноцида
Ak;am, Taner. A Shameful Act: The Armenian Genocide and the Question of Turkish Responsibility. New York: Metropolitan Books, 2006. Один из важнейших синтезов османских документов, политической истории и вопроса ответственности.
Ak;am, Taner. The Young Turks’ Crime against Humanity: The Armenian Genocide and Ethnic Cleansing in the Ottoman Empire. Princeton University Press, 2012. Ключевой труд для нашей концепции демографической инженерии; основан более чем на 600 османских документах и особенно важен для анализа гомогенизации, расселения и конфискованной собственности.
K;vorkian, Raymond. The Armenian Genocide: A Complete History. I.B. Tauris, 2011. Объемный регионально детализированный синтез событий 1915–1916 годов; полезен для сравнительного анализа различий между провинциями и механизмами уничтожения.
Suny, Ronald Grigor. “They Can Live in the Desert but Nowhere Else”: A History of the Armenian Genocide. Princeton University Press, 2015. Особенно важен для объяснения радикализации без примитивной формулы вековой этнической ненависти.
Bloxham, Donald. The Great Game of Genocide: Imperialism, Nationalism, and the Destruction of the Ottoman Armenians. Oxford University Press, 2005. Важен для геополитической, германской и международной рамки геноцида.
Suny, Ronald Grigor; G;;ek, Fatma M;ge; Naimark, Norman M., eds. A Question of Genocide: Armenians and Turks at the End of the Ottoman Empire. Oxford University Press, 2011. Особенно полезен потому, что представляет разные исследовательские подходы и специально строился как профессиональный армяно-турецкий исторический диалог.
G;;ek, Fatma M;ge. Denial of Violence: Ottoman Past, Turkish Present, and Collective Violence against the Armenians, 1789–2009. Oxford University Press, 2015. Большое исследование механизмов отрицания и рационализации насилия через османский, младотурецкий и республиканский периоды.
Kieser, Hans-Lukas. Talaat Pasha: Father of Modern Turkey, Architect of Genocide. Princeton University Press, 2018. Центральная политическая биография Талаата; особенно важна для структуры власти КЕП, дневника Джавид-бея и отношений партийной диктатуры, национализма и геноцида.
Демографическая инженерия и экспроприация
;ng;r, U;ur ;mit. The Making of Modern Turkey: Nation and State in Eastern Anatolia, 1913–1950. Oxford University Press, 2011. Один из основных трудов по долгой линии младотурецкой демографической инженерии и этнической гомогенизации восточной Анатолии.
;ng;r, U;ur ;mit; Polatel, Mehmet. Confiscation and Destruction: The Young Turk Seizure of Armenian Property. Continuum, 2011. Для нашего исследования это почти обязательная книга: экономический национализм, конфискационные комиссии, местные элиты, бенефициары, распределение имущества.
Polatel, Mehmet. Armenians and Land Disputes in the Ottoman Empire, 1850–1914. Edinburgh University Press, 2025. Особенно полезен для предыстории экспроприации: показывает, что земельный вопрос и отчуждение армянской собственности имеют более раннюю историю и не возникают внезапно в 1915 году.
Ak;am, Taner. Глава “The Question of Confiscated Armenian Property” в The Young Turks’ Crime against Humanity. Критична для доказательства того, что система собственности после депортаций не была рассчитана на реальное возвращение прежних владельцев.
КЕП и история младотурецкого движения
Hanio;lu, M. ;;kr;. The Young Turks in Opposition. Oxford University Press, 1995. Фундаментальный труд по возникновению КЕП и внутренней неоднородности младотурецкого движения.
Hanio;lu, M. ;;kr;. Preparation for a Revolution: The Young Turks, 1902–1908. Oxford University Press, 2001. Особенно важен для предотвращения телеологии: позволяет увидеть, насколько многообразным и изначально негеноцидным было младотурецкое движение.
Материалы International Encyclopedia of the First World War по Талаату, Энверу, Бахаэддину Шакиру и институциональной системе КЕП. Полезны как сжатая современная академическая база для персональных и организационных Паспортов.
Пантюркизм, туркизм и Туран
Ak;ura, Yusuf. ;; Tarz-; Siyaset («Три вида политики»), первоначально опубликовано в 1904 году. Базовый текст для сопоставления османизма, панисламизма и этнического турецкого национализма.
G;kalp, Ziya. “Turan”, 1911. Ключевой символический текст романтического туранизма.
G;kalp, Ziya. Turkish Nationalism and Western Civilization: Selected Essays, ed. and trans. Niyazi Berkes. Columbia University Press, 1959. Удобный англоязычный корпус для анализа национальной, религиозной и цивилизационной системы Гёкальпа.
Landau, Jacob M. Pan-Turkism: From Irredentism to Cooperation. Indiana University Press, 1995. Один из стандартных трудов для различения культурного, политического и ирредентистского пантюркизма.
Исследования османской политической мысли периода Первой мировой войны, особенно работы о взаимодействии пантюркизма, панисламизма, туранизма и военной стратегии Энвера. Они необходимы для того, чтобы не сводить идеологию КЕП к одной доктрине.
Историографическое возражение и официальная турецкая позиция
Материалы Министерства иностранных дел Турецкой Республики по событиям 1915 года. Их необходимо использовать именно как сильнейшую официальную альтернативную интерпретацию: военная необходимость, армянская революционная деятельность, российская угроза, релокация вместо политики уничтожения.
Турецкая критическая и ревизионистская литература, ставящая под сомнение доказательство специфического геноцидного намерения. Она должна присутствовать в окончательной библиографии не номинально, а как материал для проверки наших наиболее сильных выводов; при этом каждое такое возражение следует сопоставлять с османскими документами, дипломатическими архивами союзников и послевоенными судебными материалами.
****
Приложение к Части VII
Территориальное измерение постгеноцидной политики: Нахичевань, Карабах, Сюник и проблема тюркского коридора
Можно дать еще более исследовательский подзаголовок:
От советско-турецкого передела Южного Кавказа к вопросу о территориально-демографической преемственности
А центральную гипотезу сформулировать так:
Армянский геноцид 1915–1916 годов должен исследоваться не только как уничтожение людей, но и как уничтожение армянского территориального присутствия. После краха Османской империи борьба вокруг территорий армянского расселения продолжилась уже в иных государственных, советских и постсоветских формах. Задача исследования — установить, где существует доказуемая историческая преемственность, где структурное сходство, а где лишь позднейшая политическая аналогия.
И вот здесь начинаются очень важные уточнения.
1. Нахичевань: роль кемалистской Турции и Советской России действительно документируется
Это один из самых сильных сюжетов для приложения.
Московский договор от 16 марта 1921 года был заключен между правительством Советской России и правительством Великого национального собрания Турции. Его статья III прямо устанавливала, что Нахичеванская область образует автономную территорию «под покровительством Азербайджана», причем Азербайджан не должен был передавать это покровительство третьему государству.
То есть здесь совершенно документально присутствует то, что для нашей темы принципиально:
судьба спорной территории Южного Кавказа определяется российско-турецким соглашением.
Причем сама Армянская ССР стороной Московского договора не являлась. Позднее Карсский договор октября 1921 года, уже подписанный Турцией, Советской Арменией, Советским Азербайджаном и Советской Грузией при участии РСФСР, закрепил аналогичный статус Нахичевани.
Поэтому формулу:
«Советская Россия и кемалистская Турция сыграли решающую роль в закреплении Нахичевани за Советским Азербайджаном»
можно защищать источниками.
Но формулировка:
«Ленин лично аннексировал Нахичевань»
сейчас доказана хуже. Московский договор заключило правительство РСФСР при Ленине, однако подписантами были Георгий Чичерин и Джелал Коркмасов с российской стороны, а не Ленин лично. Поэтому персональную ответственность Ленина лучше исследовать отдельно по переписке Политбюро, НКИД и советско-турецким переговорам.
И термин «аннексия» я бы здесь пока тоже не ставил как неоспоримый юридический факт. Сильнее:
советско-турецкое территориальное урегулирование, в результате которого Нахичевань была закреплена как автономная территория под азербайджанским покровительством.
А уже далее можно поставить исследовательский вопрос:
насколько такое решение соответствовало воле населения и правам Армении как формально отдельной советской республики?
2. Нагорный Карабах: здесь механизм другой
Советское решение по Карабаху нельзя просто слить с Нахичеванью.
5 июля 1921 года Кавказское бюро РКП(б) приняло решение оставить Нагорный Карабах в составе Советского Азербайджана с предоставлением ему широкой областной автономии; в 1923 году была образована Нагорно-Карабахская автономная область.
Но здесь очень важно не повторить популярную, хотя не вполне доказанную схему:
Сталин по личной прихоти «подарил Карабах Азербайджану».
Исследование Арсена Сапарова показывает значительно более сложную картину: большевики использовали карабахский вопрос ситуативно в борьбе за советизацию Закавказья, меняя позиции в зависимости от отношений с Арменией, Азербайджаном и ситуации в Зангезуре; окончательное решение оставить Карабах под азербайджанским управлением стало компромиссом, не удовлетворившим полностью ни одну сторону.
То есть здесь можно говорить о:
советской инженерии национально-территориального пространства,
но персональный тезис:
«Ленин присоединил Карабах к Азербайджану»
потребует значительно большей архивной доказательной базы.
Это как раз хороший материал для нашего принципа:
не заменять структурную ответственность персонализированной легендой.
3. А вот термин «аннексия Нагорного Карабаха» применительно к 2023 году я бы не использовал
Здесь возникает серьезная международно-правовая проблема.
После распада СССР международное сообщество в целом рассматривало Нагорный Карабах как территорию Азербайджана, несмотря на существование там непризнанного армянского де-факто государства. Поэтому операция Азербайджана 2023 года с точки зрения формальной международной территориальной квалификации обычно описывается не как присоединение чужой международно признанной территории, а как восстановление Баку контроля над территорией, международно признававшейся азербайджанской.
Но это ни в малейшей степени не закрывает другой — демографический и гуманитарный — вопрос.
После азербайджанской операции сентября 2023 года более 100 000 этнических армян покинули Карабах и прибыли в Армению. UNHCR зарегистрировал 101 848 прибывших к ноябрю 2023 года.
Международный суд ООН еще в феврале 2023 года обязал Азербайджан обеспечить беспрепятственное движение людей, транспорта и грузов по Лачинскому коридору. После сентябрьских событий Суд дополнительно потребовал обеспечить людям, покинувшим Нагорный Карабах, возможность безопасно и беспрепятственно вернуться, а оставшимся — безопасно выехать.
Поэтому значительно сильнее будет написать:
«В 2023 году была ликвидирована де-факто армянская политико-территориальная субъектность Нагорного Карабаха, после чего практически все его армянское население оказалось перемещено в Армению».
Это точнее, чем «аннексия», и исторически не менее серьезно.
4. Был ли Карабах-2023 новой фазой армянского геноцида?
Вот здесь возникает действительно сильный исследовательский сюжет.
Такое юридическое мнение существует.
Бывший первый прокурор Международного уголовного суда Луис Морено Окампо в августе 2023 года пришел к заключению, что блокада Лачинского коридора создавала основания квалифицировать происходящее как геноцид посредством преднамеренного создания для группы условий жизни, рассчитанных на ее физическое уничтожение. Позднее он распространил эту квалификацию и на последовавшее массовое изгнание.
Существовал и отдельный доклад бывшего специального советника Генерального секретаря ООН по предупреждению геноцида Хуана Мендеса, представленный Арменией в документах ООН, который анализировал риск геноцида и последствия блокады и массового исхода.
Но — это критически важно — Международный суд ООН не вынес решения по существу, устанавливающего, что Азербайджан совершил геноцид в Нагорном Карабахе. Его обязательные меры принимались по делу в рамках Конвенции о ликвидации расовой дискриминации и защищали права карабахских армян, включая право безопасного возвращения.
Поэтому я бы ввел три уровня.
Установленный факт:
блокада/нарушение нормальной связи региона, сентябрьская военная операция и последующий исход более 100 тысяч армян.
Юридико-экспертная позиция:
Морено Окампо и ряд других экспертов квалифицировали процесс как геноцид или риск геноцида.
Наша возможная авторская гипотеза:
Карабахский процесс 2022–2023 годов может исследоваться как возможная постгеноцидная территориально-демографическая форма удаления армянского коллективного присутствия, но тождество с геноцидом 1915 года нельзя объявлять заранее.
Это значительно надежнее формулы:
«геноцид просто продолжается с 1915 года без перерыва».
5. Очень перспективное понятие: постгеноцидное территориальное вытеснение
Мне кажется, здесь рождается новое понятие для нашего аппарата.
Постгеноцидное территориальное вытеснение — процесс, при котором после исторического геноцида или массового уничтожения группы последующие политические режимы, не обязательно связанные с первоначальным режимом прямой институциональной преемственностью, продолжают сокращать территориальное присутствие этой группы посредством изменения границ, лишения автономии, принудительного перемещения, демографического давления или создания условий, препятствующих возвращению.
Это понятие не говорит заранее, что каждый последующий акт является геноцидом.
Зато позволяет проверить именно то, что ты уловил:
может ли уничтожение народа происходить исторически не только через убийство, но через последовательное сжатие пространства его существования?
В таком случае мы получаем цепь:
физическое уничтожение ; территориальное удаление ; разрушение политической субъектности ; демографическое вытеснение ; невозможность возвращения ; сокращение пространства национального воспроизводства.
Это очень сильная линия.
6. Россия 2020–2023 годов: здесь тоже нужна более точная формула
Можно доказать, что Россия взяла на себя очень серьезную посредническую и миротворческую функцию.
Трехстороннее заявление 10 ноября 2020 года предусматривало размещение 1 960 российских миротворцев вдоль линии соприкосновения и Лачинского коридора. Азербайджан должен был гарантировать безопасность движения по Лачинскому коридору, а российские миротворцы контролировали сам коридор; российская погранслужба также получала роль в контроле транспортного сообщения между основной территорией Азербайджана и Нахичеванью.
Затем Международный суд в феврале 2023 года обязал Азербайджан обеспечить беспрепятственное движение по Лачину.
Но российский миротворческий контингент не предотвратил азербайджанскую операцию сентября 2023 года и последующий массовый исход населения. Армянское руководство публично обвиняло Россию в невыполнении функции защиты; Москва отвергала обвинение и утверждала, что мандат миротворцев не давал оснований вмешиваться в том виде, которого ожидал Ереван.
Следовательно, сейчас доказано:
непредотвращение.
Можно серьезно исследовать:
пассивное содействие;
стратегическое попустительство;
изменение российского баланса в пользу Баку;
использование карабахского вопроса как инструмента давления на Армению.
Но утверждение:
«современная Россия сознательно помогла Азербайджану аннексировать Карабах»
требует доказательств договоренности или намеренного содействия, которых пока в нашем источниковом массиве недостаточно.
Это великолепный случай для нашей шкалы доказательства внешнего управления:
результат в чью-то пользу ; доказанный сговор.
7. Сюник: здесь нынешняя ситуация существенно изменилась
Вот здесь свежие данные особенно важны.
На 15 августа 2026 года оснований писать, что готовится доказанная аннексия Сюника, нет.
Напротив, в совместной декларации Армении и Азербайджана от 8 августа 2025 года транспортная связь между основной частью Азербайджана и Нахичеванью через Армению была прямо поставлена на основу суверенитета, территориальной целостности и юрисдикции государств; там же стороны отвергли применение силы для приобретения территории.
В мае 2026 года США и Армения подписали рамочное соглашение по TRIPP, где еще более недвусмысленно говорится:
Армения сохраняет полный суверенитет, территориальную целостность и юрисдикцию над всеми проектными территориями внутри Армении.
Да, американско-армянская модель предусматривает длительные права на развитие и использование инфраструктуры, первоначально на 49 лет, однако это оформлено как концессионно-инфраструктурная конструкция внутри армянского суверенитета, а не как передача Сюника Азербайджану.
И самое свежее: совместное заявление США, Армении и Азербайджана от 10 августа 2026 года, буквально несколько дней назад, сообщает о стабильности на армяно-азербайджанской границе, продвижении делимитации и TRIPP и вновь подтверждает суверенитет и территориальную целостность обеих стран в международно признанных границах.
Поэтому в книге сейчас нельзя писать:
«аннексия Сюника готовится»
как факт.
8. Но основание для тревожной гипотезы существует
Потому что параллельно существует другая группа источников — политико-символическая риторика Азербайджана.
Ильхам Алиев продолжает официально использовать термин «Зангезурский коридор», в том числе после вашингтонского соглашения, связывая этот маршрут с соединением Азербайджана с Нахичеванью и с более широким тюркским пространством. В июне 2026 года он одновременно говорил о формирующемся коридоре и о превращении «Тюркского мира» в один из влиятельнейших геополитических центров XXI века.
Еще более чувствителен официальный дискурс «Западного Азербайджана». В мае 2025 года Алиев прямо назвал «Западным Азербайджаном» территорию Армении и поддержал программу возвращения туда азербайджанцев, изгнанных или покинувших Армению в разные исторические периоды.
Это нельзя автоматически переводить как:
«Алиев собирается захватить Армению».
Сам официальный дискурс формулирует идею возвращения как мирное право на возвращение и одновременно признает территориальную целостность государств.
Но для нашего Паспорта это очень важный индикатор территориально-исторической ревизионистской семантики:
часть территории другого государства получает альтернативное национальное название;
актуализируется память о прежнем населении;
формулируется право исторического возвращения;
одновременно развивается трансграничный тюркский транспортный контур.
Вот это уже стоит анализировать.
9. Великотуранистская гипотеза тоже должна быть двухуровневой
Мы не должны писать:
TRIPP = проект Великого Турана.
Документы США, Армении и Азербайджана описывают его как коммерческий и транспортный маршрут, причем суверенитет Армении специально подтвержден.
Но для Баку маршрут действительно одновременно имеет более широкое геополитическое значение — он соединяет основную территорию Азербайджана с Нахичеванью и далее через Турцию с тюркским пространством; сам Алиев публично связывает инфраструктурную интеграцию с усилением «Turkic World».
Отсюда очень хорошая исследовательская формула:
TRIPP юридически не является проектом аннексии Сюника; однако его геополитическая функция объективно создает отсутствовавшую ранее прямую инфраструктурную связность между Азербайджаном, Нахичеванью и Турцией и потому может рассматриваться как один из материальных элементов более широкой тюркской интеграции.
А уже:
превратится ли интеграция в экспансионистский туранизм
— это отдельный вопрос.
10. Как я бы построил приложение
Получится почти самостоятельная мини-монография:
Приложение VII-А. Территориальное измерение постгеноцидной политики
А.1. Геноцид и территория: может ли уничтожение народа продолжаться через уничтожение пространства его воспроизводства?
А.2. Армения 1918–1921: война, турецкая экспансия и советизация
А.3. Московский договор 1921 года и Нахичевань
А.4. Карсский договор: Советская Россия, кемалистская Турция и ограниченный суверенитет Советской Армении
А.5. Карабахское решение Кавказского бюро 1921 года
А.6. Сталин, Ленин и большевистская национально-территориальная инженерия: что доказано, а что стало политической легендой
А.7. Нагорно-Карабахская автономия как советская конструкция
А.8. От позднего СССР к войне 1988–1994 годов: самоопределение, территориальная целостность и взаимные этнические чистки
Последний пункт принципиален: азербайджанские беженцы и изгнанные жители тоже должны присутствовать, иначе мы потеряем симметрию метода.
А.9. Война 2020 года: Азербайджан, Турция и изменение баланса сил
А.10. Российское соглашение 10 ноября 2020 года: миротворчество или новая система зависимости
А.11. Лачинский коридор 2022–2023 годов
А.12. Карабахский исход 2023 года: реинтеграция, этническая чистка или геноцид?
Вот здесь дадим Окампо, Мендеса, ICJ, азербайджанские контраргументы и UNHCR.
А.13. Право на возвращение и проблема необратимой деарменизации территории
А.14. Россия: гарант, неудавшийся миротворец или соучастник? Критерии доказательства
А.15. Сюник/Зангезур: пространство между Арменией, Азербайджаном, Турцией и Ираном
А.16. «Зангезурский коридор» и TRIPP: от российского проекта 2020 года к американскому проекту 2025–2026 годов
А.17. «Западный Азербайджан»: право возвращения или язык территориального ревизионизма?
А.18. Великий Туран: культурная интеграция, инфраструктурная интеграция и потенциальная геополитическая экспансия
А.19. Может ли армянский геноцид иметь постгеноцидное территориальное продолжение?
А.20. Паспорт доказанности: Нахичевань — Карабах — Сюник
11. И главное: я бы немного изменил наш сильнейший тезис
Не:
«Армянский геноцид продолжается с 1915 года до сегодняшнего дня».
Эта формула мощная, но уязвимая: она смешивает события с разной юридической природой, разных исполнителей и столетний исторический интервал.
Значительно сильнее:
«Уничтожение османских армян в 1915–1916 годах имело не только физическое, но и территориально-демографическое измерение. В последующее столетие армянское присутствие в ряде спорных пространств Южного Кавказа продолжало сокращаться вследствие войн, советских территориальных решений, межэтнического насилия, депортаций и массового исхода. Вопрос о том, образуют ли эти процессы историческую постгеноцидную преемственность, должен решаться не через предположение о едином заговоре, а через установление конкретных механизмов, акторов и цепочек причинности».
А затем можно выдвинуть более сильную авторскую гипотезу:
«Геноцид способен иметь территориальное послесуществование: даже после прекращения физического уничтожения народа политические процессы могут продолжать уничтожение пространства, в котором этот народ способен воспроизводиться как коллективный исторический субъект».
Вот это, на мой взгляд, очень серьезное новое понятие для нашего метатрактата.
И оно прекрасно связывается с уже построенной нами логикой:
человек ; группа ; территория ; собственность ; демография ; суверенитет.
В 1915 году мы обнаружили двойную гомогенизацию — населения и собственности.
В приложении мы сможем поставить следующий вопрос:
существует ли третья — территориальная гомогенизация, когда после удаления людей постепенно устраняется сама возможность их коллективного возвращения в историческое пространство?
Это уже существенно глубже тезиса об «аннексии»: мы получаем общую теорию территориального продолжения этнополитического уничтожения — и одновременно достаточно строгий метод, чтобы не объявлять геноцидом или туранизмом то, что источники пока не позволяют так квалифицировать.
Ок. Давай сделай (под ключ) Приложение к части 7.
Приложение VII-А
Территориальное послесуществование геноцида?
Нахичевань, Нагорный Карабах, Сюник и тюркский геополитический контур
От физического уничтожения к борьбе за пространство коллективного воспроизводства
Армянский геноцид невозможно до конца понять, если рассматривать его исключительно как уничтожение людей.
Человек существует не только физически. Народ воспроизводит себя через пространство:
землю;
города и села;
кладбища;
церкви;
школы;
монастыри;
хозяйственную инфраструктуру;
собственность;
локальную память;
политические институты;
связь поколений с определенной территорией.
Поэтому уничтожение коллективного субъекта может происходить как минимум на трех уровнях.
Первый:
физическое уничтожение населения.
Второй:
имущественно-экономическое уничтожение социальной основы его возвращения и воспроизводства.
Третий:
территориальное уничтожение пространства, внутри которого группа способна существовать как устойчивая историческая общность.
Именно третий уровень станет предметом настоящего приложения.
Но прежде необходим принципиальный методологический ограничитель.
Мы не будем утверждать, что Армянский геноцид юридически представляет собой единое непрерывное преступление, продолжающееся без перерыва с 1915 по 2026 год.
Такой тезис смешивал бы разные государства, разные режимы, разные войны, разные правовые ситуации и разные виды насилия.
Вместо этого мы поставим более сложный вопрос:
может ли геноцид иметь территориальное послесуществование — то есть исторические последствия и последующие политические процессы, которые, не являясь обязательно продолжением первоначального преступления в юридическом смысле, продолжают сокращать территориальное пространство коллективного существования уничтожавшегося народа?
Это вопрос не только об армянах.
Если понятие окажется продуктивным, оно может использоваться значительно шире.
А.1. Территориальное послесуществование геноцида
Предлагаем следующее рабочее определение:
Территориальное послесуществование геноцида — совокупность последующих политических, демографических, имущественных и культурно-пространственных процессов, в результате которых территория исторического проживания пережившей геноцид группы продолжает сокращаться, ее возвращение затрудняется или становится практически невозможным, а материальные признаки ее прежнего присутствия ослабляются либо уничтожаются.
Слово «послесуществование» здесь принципиально.
Оно не утверждает единой преступной организации, действующей сто лет.
Оно означает:
последствия первоначального уничтожения переживают непосредственный момент убийства.
Дом, который получил новый владелец, остается у него после окончания депортации.
Деревня, утратившая население, остается демографически иной.
Разрушенная церковь не появляется заново после смены режима.
Территория, потерявшая политическую автономию, продолжает существовать в новой структуре власти.
Следовательно, массовое насилие способно создавать долговременную географию последствий.
Четыре различных типа преемственности
Чтобы не превратить любую последующую несправедливость против одной и той же группы в «продолжение геноцида», необходимо различать четыре уровня.
Институциональная преемственность существует, если следующий режим наследует структуры, кадры, законы, имущество или программы предыдущего режима.
Причинная преемственность существует, если последующее событие непосредственно стало возможным благодаря результатам предыдущего.
Идеологическая преемственность требует доказательства передачи идей, концепций, образов врага или территориальных программ.
Структурная преемственность — самый слабый уровень: различные акторы независимо воспроизводят сходную операцию, например вытеснение той же группы из очередного пространства.
Только первые три способны доказать реальную историческую цепь.
Четвертая показывает морфологическое повторение, но не доказывает единого замысла.
Именно с этим различением необходимо читать всю дальнейшую историю Южного Кавказа.
А.2. От западноармянского уничтожения к кризису восточноармянского пространства, 1918–1921
Исчезновение Османской империи не завершило территориальный армянский вопрос.
Напротив, после Первой мировой войны Южный Кавказ оказался пространством конкурирующих национальных проектов, государственных образований, большевистской экспансии и кемалистского наступления.
В 1918 году возникли независимые республики Армения, Азербайджан и Грузия. Их государственные границы не совпадали с ясными этническими линиями, а Нахичевань, Карабах и Зангезур/Сюник становились объектами противоречащих друг другу претензий.
Поэтому было бы ошибочно описывать события 1918–1921 годов как простое продолжение османского геноцида одним неизменным субъектом.
Историческая конфигурация уже иная.
Но это не отменяет вопроса:
какое пространство коллективного существования оставалось у армян после уничтожения значительной части западноармянского мира — и каким образом оно затем перекраивалось?
После советизации Азербайджана в апреле 1920 года, Армении в конце 1920-го и Грузии в 1921 году кавказские территориальные конфликты стали одновременно вопросами советской национальной политики и советско-турецкой геополитики.
Именно здесь появляются два решения, последствия которых сохраняются спустя столетие:
Нахичевань
и
Нагорный Карабах.
А.3. Московский договор 1921 года и Нахичевань
16 марта 1921 года Советская Россия и правительство Великого национального собрания Турции заключили Московский договор. Армянская Советская Социалистическая Республика его стороной не являлась.
Статья III договора устанавливала для Нахичеванской области статус автономной территории:
«под покровительством Азербайджана»
при условии, что Азербайджан не передаст этого покровительства третьему государству.
Сам по себе этот документ уже имеет огромное политическое значение.
Два государства — Советская Россия и кемалистская Турция — договариваются о статусе территории Южного Кавказа, которую одновременно связывали со своими территориальными интересами Армения и Азербайджан.
Армения в переговорах как самостоятельная договаривающаяся сторона отсутствует.
Можно ли назвать это аннексией?
Здесь требуется осторожность.
Термин «аннексия» имеет более сильное международно-правовое содержание, чем просто передача или установление контроля над спорной территорией.
Московский договор не описывал Нахичевань как территорию, которую Азербайджан «аннексирует». Он конструировал особую автономную территорию под азербайджанским покровительством.
Поэтому нейтральная формула, лучше выдерживающая источниковую проверку:
в марте 1921 года Советская Россия и кемалистская Турция договорились закрепить Нахичевань вне Советской Армении в качестве автономной территории под покровительством Советского Азербайджана.
В армянской историографии это решение закономерно рассматривается как территориальная потеря Армении и как пример советско-турецкого решения армянского вопроса без полноценной армянской субъектности. Такое прочтение представлено, в частности, в работах исследователей Национальной академии наук Армении.
Но:
«территориальная потеря Армении»
и
«юридически доказанная аннексия»
— не тождественные формулы.
Именно первое утверждение на основании имеющегося корпуса источников значительно надежнее.
А.4. Карсский договор: формальное участие Советской Армении
13 октября 1921 года был заключен Карсский договор между кемалистской Турцией и советскими республиками Арменией, Азербайджаном и Грузией при участии Советской России. Он закрепил договоренность о Нахичевани как автономной территории под покровительством Азербайджана.
Здесь возникает важное отличие от Московского договора:
Советская Армения уже формально присутствует среди участников.
Поэтому утверждение:
«Армения вообще никогда не соглашалась с этим международно»
было бы слишком категоричным.
Но возникает другой вопрос:
насколько внешнеполитический выбор недавно советизированной Армении в октябре 1921 года был автономным от Москвы?
Это уже не вопрос о наличии подписи.
Это вопрос о реальной субъектности подписанта.
Советские республики в период формирования новой большевистской системы не обладали внешнеполитической свободой, сопоставимой с независимым государством.
Поэтому наиболее точна двойная формула:
Карсский договор придал решению о Нахичевани более широкую договорную форму с участием Советской Армении, однако это участие происходило уже внутри советизированной политической системы, где центральное руководство РСФСР обладало решающим геополитическим весом.
А.5. Ленин и Нахичевань: политическая ответственность без вымышленной подписи
Соблазнительная формула:
«Ленин отдал Нахичевань Азербайджану»
слишком персонализирована.
Московский договор подписывали от Советской России Георгий Чичерин и другие уполномоченные представители, а не Ленин лично.
Но отсюда не следует обратное:
Ленин не имел отношения к советской политике на Кавказе.
Он был главой советского правительства и центральной фигурой большевистской власти.
Следовательно, исторически правомерно исследовать политическую ответственность ленинского руководства за советско-турецкую сделку.
Однако для более сильного тезиса:
«Ленин лично распорядился передать Нахичевань Азербайджану»
нужен конкретный приказ, письмо, протокол или иное свидетельство личного решения.
В имеющемся сейчас корпусе такого доказательства у нас нет.
Это полезный пример того, как наша методология должна ограничивать даже политически удобное утверждение.
А.6. Нахичевань после 1921 года: от политического изменения к исчезновению культурного ландшафта
Самый сильный материал по Нахичевани относится уже не к спору о договоре 1921 года, а к физическому уничтожению армянского культурного наследия значительно позднее.
Исследовательская инициатива Caucasus Heritage Watch, связанная с Cornell University и Purdue University, провела спутниковое и картографическое исследование армянских памятников Нахичевани.
Исследователи идентифицировали 110 армянских монастырей, церквей и кладбищ, для которых имелся достаточный материал для оценки. Из них 108 были уничтожены, преимущественно между 1997 и 2011 годами. Это около 98% исследованных объектов.
Речь идет не о разрушении нескольких зданий во время боевых действий.
Исследование описывает широкомасштабное и последовательное исчезновение армянского материального наследия на территории, находившейся вне зоны активной войны.
Особенно известен случай средневекового армянского кладбища в Джульфе/Джуге с тысячами хачкаров. Спутниковые данные и видеоматериалы показывают последовательное уничтожение памятников; к 2009 году пространство кладбища оказалось фактически стерто, а участок впоследствии использовался иначе.
Здесь уже появляется принципиально новое измерение.
Население может исчезнуть с территории.
Но пока остаются:
кладбища;
храмы;
надписи;
топонимы;
архитектура,
территория продолжает свидетельствовать:
здесь существовал другой исторический субъект.
Уничтожение этих следов производит то, что можно назвать:
культурно-территориальным стиранием.
Оно не является автоматически «геноцидом» в юридическом смысле.
Но представляет собой следующий уровень территориальной гомогенизации:
исчезает не только группа — исчезает материальное доказательство ее прежнего существования.
При этом симметрия нашего метода требует отметить: Caucasus Heritage Watch отдельно исследует также повреждение и уничтожение азербайджанского культурного наследия на территориях, находившихся под армянским контролем после первой Карабахской войны.
Это принципиально.
Документированное уничтожение армянского наследия не становится менее серьезным от признания уничтожения азербайджанского наследия. И наоборот.
А.7. Нагорный Карабах: решение Кавказского бюро 1921 года
История Нагорного Карабаха отличается от Нахичевани.
Здесь особенно важно не воспроизводить популярную формулу:
«Сталин подарил Карабах Азербайджану».
Архивно ориентированное исследование Арсена Сапарова показывает более сложную последовательность. 4 июля 1921 года Кавказское бюро РКП(б) обсуждало вопрос Карабаха; большинство высказалось в пользу включения горной части Карабаха в Армению. Затем вопрос предполагалось передать на рассмотрение центральных органов. Уже 5 июля решение было пересмотрено: Нагорный Карабах постановили оставить в составе Азербайджанской ССР, предоставив ему широкую автономию.
Сталин присутствовал при обсуждениях, но Сапаров подчеркивает, что он не являлся членом Кавказского бюро и не голосовал. Причина резкого пересмотра решения остается предметом исторической дискуссии. Версия о решающем личном вмешательстве Сталина существует, но архивный материал не позволяет представить ее как доказанный факт.
Сапаров связывает изменение позиции скорее с политической ситуацией вокруг советизации региона, отношениями с Азербайджаном и недавним установлением большевистского контроля над Зангезуром, чем с документированным единичным «приказом Сталина».
Следовательно, наиболее точная формула:
5 июля 1921 года партийный орган советской власти — Кавказское бюро РКП(б) — принял решение оставить Нагорный Карабах внутри Азербайджанской ССР и создать там широкую автономию.
Это действительно пример:
советской национально-территориальной инженерии.
Но пока нет достаточных оснований персонализировать его как:
«аннексию Ленина»
или
«личный подарок Сталина Азербайджану».
А.8. Нагорно-Карабахская автономная область как компромиссная конструкция
Создание автономии произошло не мгновенно.
Лишь 7 июля 1923 года была учреждена Нагорно-Карабахская автономная область. Сапаров показывает, что этот процесс сопровождался затяжными спорами и административными конфликтами.
Советская конструкция пыталась одновременно сохранить:
территориальную принадлежность Азербайджану
и
ограниченную коллективную политическую субъектность преимущественно армянского населения.
Именно этот компромисс содержал внутреннее противоречие.
Для Азербайджана:
автономия ограничивала полноту административной интеграции территории.
Для значительной части армян:
нахождение внутри Азербайджанской ССР ограничивало принцип самоопределения армянского большинства.
Сапаров характеризует решение как в значительной степени ситуативное и не удовлетворившее полностью ни одну сторону.
Это важно для нашей теории.
Не всякая нестабильная территориальная конструкция является злонамеренным заговором.
Иногда она представляет собой:
замораживание несовместимых политических претензий.
Но замороженное противоречие не исчезает.
Оно передается следующим поколениям.
А.9. Демография советского Карабаха
Нагорный Карабах оставался регионом с армянским большинством на протяжении советского периода, хотя доля армян уменьшалась, а доля азербайджанцев возрастала.
Недавние исследовательские работы, в том числе основанные на советских переписях и документах, интерпретируют изменение пропорций как результат не только естественных демографических процессов, но и политики Азербайджанской ССР, направленной на изменение этнодемографической структуры автономии. Это, однако, остается предметом историографического спора, а особенно сильные утверждения о намеренной демографической инженерии необходимо отделять от бесспорного факта изменения пропорций.
Поэтому в нашей книге корректно различить:
установленный факт:
армянское большинство сохранялось, но его относительная доля уменьшалась;
историографическая позиция:
часть исследователей трактует это как результат целенаправленной демографической политики Баку;
исследовательский вопрос:
насколько изменения были продуктом государственной стратегии, а насколько миграционных и социально-экономических процессов позднесоветского периода?
Эта градация принципиальна.
А.10. 1988–1994: распад советского компромисса
К концу 1980-х годов территориальный компромисс 1920-х перестал работать.
Армянское движение в Нагорном Карабахе требовало передачи области Армении.
Затем последовали межэтническое насилие, распад СССР, войны, массовое перемещение населения и создание де-факто армянского политического образования.
Но здесь любой нарратив, в котором насилие двигалось исключительно в одном направлении, будет исторически ложным.
Human Rights Watch документировала тяжелые нарушения международного гуманитарного права со стороны:
азербайджанских сил;
сил Нагорного Карабаха;
армянских сил.
В частности, карабахские армянские силы вытесняли азербайджанское гражданское население с захваченных территорий, сопровождали продвижение разграблением и разрушениями; азербайджанские силы также совершали серьезные нарушения против армянского населения. К середине 1990-х конфликт произвел огромные массивы беженцев и внутренне перемещенных лиц с обеих сторон.
Совет Безопасности ООН в резолюциях 1993 года подтвердил суверенитет и территориальную целостность государств региона и требовал вывода армянских/карабахских сил из занятых районов Азербайджана вне бывшей автономной области.
Это особенно важно для нашего приложения.
Если мы исследуем:
территориальные преступления против армян,
мы не получаем права умолчать:
территориальные преступления против азербайджанцев.
Именно симметрия позволяет установить различие между:
исторической памятью
и
исторической пропагандой.
Можно сформулировать принцип:
Память о совершенном против народа преступлении не дает этому народу лицензии на совершение следующего преступления. Право на возвращение не может быть этнически односторонним.
А.11. Два права, которые нельзя уничтожить друг другом
Карабахский конфликт десятилетиями сталкивал два фундаментальных принципа.
Первый:
территориальная целостность Азербайджана.
Второй:
самоопределение и физическая безопасность армянского населения Нагорного Карабаха.
Международно-правовой порядок после распада СССР в основном признавал Нагорный Карабах частью Азербайджана. Резолюции Совета Безопасности ООН 1993 года строились именно на территориальной целостности Азербайджана.
Но международное признание территории не уничтожает проблему:
что происходит с населением, которое десятилетиями не считает государство-собственник безопасным политическим домом?
Именно здесь формальная карта и реальная коллективная субъектность могут расходиться.
Ни одна из этих проблем не разрешается простым лозунгом.
А.12. Война 2020 года и турецкий фактор
В 2020 году Азербайджан изменил военно-политический баланс в свою пользу и вернул значительную часть территорий, потерянных в первой войне.
Турция была главным внешним стратегическим союзником Азербайджана, обеспечивая политическую поддержку, военно-техническое сотрудничество, подготовку и поставки вооружений, в том числе беспилотных систем. После войны союзнические отношения были формализованы Шушинской декларацией 2021 года.
В ходе войны существовали также многочисленные сообщения о переброске на азербайджанскую сторону сирийских бойцов, связанных с турецкими структурами. Эксперты ООН направляли Азербайджану официальную коммуникацию по сообщениям о вербовке и переброске сирийцев, при этом Анкара и Баку отрицали подобные обвинения. Поэтому участие таких бойцов следует формулировать как серьезно документированное обвинение и предмет международной обеспокоенности, а не как окончательно установленный судебный факт.
Было ли это войной «за Великий Туран»?
В таком виде — доказать нельзя.
Стратегический союз Турции и Азербайджана несомненен.
Связь между основной территорией Азербайджана, Нахичеванью и Турцией действительно имеет большое геополитическое значение.
Но из этого еще не следует, что война 2020 года была исполнением централизованного плана территориального создания Великого Турана.
Это уже более сильная гипотеза, требующая документов стратегического планирования.
А.13. Соглашение 10 ноября 2020 года и российский миротворческий режим
После войны лидеры Армении, Азербайджана и России подписали трехстороннее заявление от 10 ноября 2020 года.
Документ предусматривал размещение 1 960 российских миротворцев вдоль линии соприкосновения и Лачинского коридора. Азербайджан принимал на себя обязательство гарантировать безопасность движения по Лачинскому коридору.
Особенно важен пункт 9.
Он устанавливал разблокирование экономических и транспортных связей и предусматривал транспортное сообщение между западными районами Азербайджана и Нахичеванью, безопасность которого должна была обеспечиваться Арменией, а контроль транспортного сообщения возлагался на Пограничную службу ФСБ России.
Это необходимо подчеркнуть:
текст 2020 года не устанавливал передачу суверенитета над южной Арменией Азербайджану.
Он устанавливал:
транспортную коммуникацию через территорию Армении.
Поэтому позднейшая формула:
«Зангезурский коридор»
не может автоматически читаться назад как будто она содержалась в договоре в форме экстерриториального азербайджанского коридора.
А.14. Россия как гарант: что именно было обещано?
После 2020 года Россия приобрела уникальную позицию.
Она:
размещала миротворцев;
контролировала Лачинский маршрут;
посредничала между сторонами;
становилась ключевым внешним военным присутствием между Карабахом и Азербайджаном.
Отсюда возникло широко распространенное представление:
Россия — гарант безопасности армян Карабаха.
Но юридически необходимо быть точнее.
Текст трехстороннего заявления наделял российский контингент конкретными миротворческими функциями, но не содержал простого обязательства:
«Россия обязана воевать с Азербайджаном в случае любого применения силы против Карабаха».
Поэтому различаются:
политическое ожидание гарантии
и
строгое юридическое обязательство применить военную силу.
Эта граница станет принципиальной в 2022–2023 годах.
А.15. Лачинский коридор, 2022–2023: контроль пространства как контроль жизнеспособности
С конца 2022 года нормальное движение по Лачинскому коридору оказалось серьезно затруднено.
22 февраля 2023 года Международный суд ООН обязал Азербайджан принять все находящиеся в его распоряжении меры для обеспечения беспрепятственного движения людей, транспорта и грузов в обоих направлениях по Лачинскому коридору. Суд принимал во внимание сообщения о нехватке продуктов, медикаментов и других жизненно важных товаров.
В июле 2023 года Суд подтвердил действие этой меры. К тому времени Азербайджан установил на дороге собственный пограничный пункт и прямо осуществлял контроль движения.
Это чрезвычайно важный морфологический момент.
Территориальное давление необязательно начинается с изменения границы.
Иногда достаточно контролировать:
проницаемость пространства.
Если территория зависит от одного маршрута для:
продовольствия;
медицины;
перемещения людей;
экономики,
контроль коридора становится контролем ее демографической жизнеспособности.
А.16. Был ли Лачинский кризис геноцидом?
В августе 2023 года бывший первый прокурор Международного уголовного суда Луис Морено Окампо опубликовал экспертное заключение, в котором квалифицировал блокирование Карабаха как продолжающийся геноцид посредством создания условий жизни, способных привести к физическому уничтожению группы.
Бывший специальный советник Генерального секретаря ООН по предупреждению геноцида Хуан Мендес также подготовил правовой анализ риска геноцида; документ впоследствии был передан Арменией в Совет Безопасности ООН.
Это серьезные экспертные позиции.
Но они не являются решением международного суда, установившим совершение Азербайджаном геноцида.
Дело Armenia v. Azerbaijan, которое рассматривает Международный суд, возбуждено в рамках Конвенции о ликвидации всех форм расовой дискриминации, а не как дело по Конвенции о геноциде. Производство продолжается; Суд признал наличие юрисдикции по части требований, но не вынес решения, объявляющего карабахские события геноцидом.
Поэтому в книге необходимо писать:
установленный факт:
существовали тяжелейшие ограничения транспортной связи и гуманитарные последствия;
юридико-экспертная позиция:
ряд авторитетных экспертов квалифицировали их как геноцид или риск геноцида;
не установленный судебный факт:
международный суд пока не признал Азербайджан виновным в геноциде карабахских армян.
А.17. Сентябрь 2023 года: конец де-факто армянской государственности Карабаха
19 сентября 2023 года Азербайджан начал военную операцию в Нагорном Карабахе.
После кратких боевых действий де-факто армянские власти капитулировали.
Практически все армянское население покинуло регион.
К 30 сентября UNHCR зарегистрировал около 100 480 прибывших из Карабаха в Армению; позднее число зарегистрированных достигло примерно 101 848 человек.
Это один из наиболее радикальных демографических переломов в истории территории.
В течение очень короткого времени регион, где армянское население составляло абсолютное большинство, оказался практически без своей прежней армянской общины.
Аннексия?
С международно-правовой точки зрения это слово здесь проблематично.
Нагорный Карабах международно признавался частью Азербайджана.
Следовательно, Баку в 2023 году не присоединил территорию, которая международным сообществом считалась суверенной частью другого государства.
Формально произошла:
полная реставрация азербайджанского государственного контроля над международно признанной территорией Азербайджана.
Но формула международно-правовой карты не исчерпывает демографического содержания события.
Одновременно произошло:
уничтожение де-факто армянской политической субъектности Карабаха и почти полный исход его армянского населения.
Оба утверждения могут быть истинными одновременно.
А.18. Реинтеграция, этническая чистка или геноцид?
Азербайджан представлял произошедшее как восстановление конституционного порядка и заявлял о готовности обеспечить права и безопасность армянского населения.
Однако почти все население фактически уехало.
Этот разрыв между:
декларируемой возможностью интеграции
и
реальным демографическим результатом
требует анализа.
В ноябре 2023 года Международный суд обязал Азербайджан обеспечить людям, покинувшим Нагорный Карабах после 19 сентября и желающим вернуться, возможность сделать это безопасно, беспрепятственно и быстро, а оставшимся или возвращающимся — защиту от силы и запугивания. Суд также потребовал защитить документы, подтверждающие идентичность и имущественные права.
Это решение имеет фундаментальное значение.
Оно превращает вопрос Карабаха из вопроса исключительно:
«чья территория?»
в вопрос:
может ли прежнее население реально вернуться и снова существовать там как защищенная общность?
Именно это становится ключевым тестом постгеноцидного территориального вытеснения.
А.19. Право на возвращение как тест территориальной гомогенизации
Территориальная гомогенизация не обязательно завершается в момент изгнания.
Она завершается тогда, когда исчезает реальная воспроизводимая возможность возвращения.
Поэтому необходимо различать:
право вернуться на бумаге;
и
возможность безопасно вернуться в реальности.
Для устойчивого коллективного возвращения необходимы как минимум:
физическая безопасность;
защита собственности;
правовая определенность;
доступ к жилью;
культурные и религиозные права;
отсутствие принуждения к отказу от идентичности;
уверенность, что возвращение не будет временным экспериментом под постоянной угрозой.
Это позволяет сформулировать важнейшее положение:
Территориальная гомогенизация завершается не тогда, когда последний человек покинул территорию, а когда уничтожается практическая возможность его возвращения как члена воспроизводимой общины.
Именно поэтому выполнение требований Международного суда о безопасном возвращении имеет для будущей квалификации фундаментальное значение.
А.20. Карабах-2023 как постгеноцидное территориальное вытеснение
Теперь можно дать осторожную авторскую квалификацию.
Нельзя утверждать как юридически установленный факт:
«Армянский геноцид 1915 года непосредственно продолжился геноцидом 2023 года».
Между событиями:
другое государство;
другая политическая система;
другая правовая конфигурация;
другие непосредственные цели;
другой исторический век.
Но мы можем установить структурную последовательность:
армянское население ранее пережило массовое физическое уничтожение и потерю исторических территорий
;
Нагорный Карабах оказался одним из оставшихся пространств концентрированной армянской коллективной субъектности вне Республики Армения
;
после кризиса Лачинского коридора и военной операции 2023 года де-факто армянская политическая субъектность исчезла
;
более ста тысяч армян покинули территорию
;
вопрос реального возвращения остается нерешенным.
Следовательно, в рамках нашей авторской теории корректна формула:
Карабахские события 2022–2023 годов могут исследоваться как сильный кандидат на постгеноцидное территориальное вытеснение армянского населения независимо от того, будет ли когда-либо доказан отдельный состав геноцида в юридическом смысле.
Это принципиально сильнее и аккуратнее, чем механически объявить:
«1915 = 2023».
А.21. Россия: гарант, неудавшийся миротворец или соучастник?
Это один из самых чувствительных вопросов приложения.
Его необходимо разложить по уровням доказательства.
Первый уровень: непрепятствование
Это установленный факт.
Российские миротворцы находились в регионе в соответствии с соглашением 2020 года, но не предотвратили ни серьезные ограничения Лачинского сообщения, ни сентябрьскую операцию 2023 года, ни последующий массовый исход армянского населения.
Второй уровень: провал гарантии
Это уже оценочная, но сильная квалификация.
Если миротворческий режим должен обеспечивать стабильность и функционирование Лачинского сообщения, а конечным результатом становится потеря армянского населения региона, можно обоснованно говорить о неудаче российской миротворческой модели.
Армянское руководство именно так оценивало поведение Москвы.
Россия возражала, что ее полномочия и возможности не соответствовали предъявляемым ожиданиям и что после признания Ереваном территориальной целостности Азербайджана правовой контекст миссии изменился.
Третий уровень: стратегическое попустительство
Это уже обоснованная гипотеза, если будет доказано, что Москва сознательно предпочла не использовать доступные политические или военные инструменты из-за более широких отношений с Баку, Анкарой или из-за конфликта с правительством Армении.
Такой тезис требует анализа:
закрытых переговоров;
военных приказов;
российско-азербайджанских договоренностей;
внутренних документов.
Публичный результат сам по себе намерение не доказывает.
Четвертый уровень: соучастие
Для утверждения:
«Россия была соучастником этнического изгнания или геноцида»
требовались бы доказательства содействия преступлению с соответствующим знанием или намерением.
Таких доказательств в доступном нам массиве сейчас недостаточно.
Поэтому наиболее строгая итоговая формула:
Россия приняла на себя ключевую миротворческую и посредническую роль после 2020 года и не смогла либо не пожелала использовать ее для предотвращения краха карабахской армянской субъектности в 2023 году. Превращение этого установленного факта в обвинение в сознательном соучастии требует дополнительной доказательной цепочки.
А.22. Вывод российских миротворцев
В 2024 году российские миротворцы начали досрочно покидать Карабах после восстановления полного азербайджанского контроля.
Само их дальнейшее присутствие после исчезновения прежней линии соприкосновения и армянского населения региона теряло первоначальную функцию.
Символически последовательность чрезвычайно показательна:
российский миротворческий режим создается для поддержания армяно-азербайджанского послевоенного равновесия
;
равновесие разрушается
;
армянское население исчезает
;
миротворческая миссия заканчивается.
Это не доказывает заранее спланированного исхода.
Но показывает полный провал первоначальной архитектуры 2020 года как механизма долгосрочного сохранения карабахской армянской общины.
А.23. Сюник: следующая территория?
Именно после Карабаха особую тревогу вызывает армянская область Сюник, исторически известная также как Зангезур.
Ее географическое значение очевидно.
Сюник отделяет основную территорию Азербайджана от Нахичевани.
Поэтому любой прямой сухопутный маршрут:
Азербайджан ; Нахичевань ; Турция
проходит через территорию Республики Армения либо требует альтернативных обходных решений.
Отсюда возникает чрезвычайно чувствительный термин:
«Зангезурский коридор».
В азербайджанской и турецкой политической риторике он использовался для обозначения желательного транспортного соединения.
Но сам термин способен означать принципиально различные вещи:
обычную железнодорожную и автомобильную связь под армянской юрисдикцией;
облегченный транзит;
особый режим контроля;
экстерриториальный коридор.
Именно поэтому спор идет не только о дороге.
Он идет о:
суверенитете над дорогой.
А.24. Что на самом деле установило заявление 2020 года
Пункт 9 заявления 10 ноября 2020 года предусматривает:
разблокирование транспортных связей;
гарантию Арменией безопасности сообщения между западными районами Азербайджана и Нахичеванью;
контроль транспорта российской пограничной службой.
Но там нет нормы:
Сюник передается Азербайджану.
Нет:
азербайджанского суверенитета над полосой территории.
Нет даже термина:
«Зангезурский коридор».
Следовательно, юридическая формула 2020 года — это:
транспортная связь через Армению
а не:
территориальное отчуждение части Армении.
Это различие должно проходить через весь наш анализ.
А.25. Вашингтонские договоренности 2025 года
8 августа 2025 года Армения и Азербайджан в Вашингтоне подписали совместную декларацию в присутствии президента США.
Документ предусматривает развитие связи между основной частью Азербайджана и Нахичеванью через территорию Армении и проект TRIPP — Trump Route for International Peace and Prosperity. При этом коммуникации прямо помещены в рамки:
суверенитета, территориальной целостности и юрисдикции государств.
В тот же период стороны парафировали проект мирного соглашения.
Его статьи устанавливают:
признание бывших советских административных границ международными границами;
взаимное признание суверенитета;
отсутствие территориальных претензий;
обязательство не предпринимать действий, направленных на нарушение территориальной целостности другой стороны.
На 15 августа 2026 года договор парафирован, но не завершил весь процесс окончательного подписания и ратификации; совместное заявление от 10 августа 2026 года продолжает называть его парафированным проектом и сообщает о продвижении практической реализации нормализации.
А.26. TRIPP: коридор без потери армянского суверенитета
Рамочное соглашение США и Армении по TRIPP, опубликованное в 2026 году, особенно важно для оценки гипотезы об аннексии Сюника.
Документ прямо устанавливает:
Армения сохраняет полный суверенитет, территориальную целостность и юрисдикцию над всеми территориями проекта.
Армения сохраняет ответственность за:
пограничный контроль;
таможню;
правоохранительные функции;
присутствие государственных органов.
Коммерческая модель предусматривает создание совместной проектной компании с американским большинством и армянской долей; права на развитие инфраструктуры предоставляются на длительный срок, но не означают передачи территории другому государству.
Поэтому на сегодняшний день утверждение:
«готовится аннексия Сюника»
не подтверждается официальными документами.
Напротив:
текущая юридическая архитектура прямо закрепляет армянский суверенитет.
Это важный отрицательный результат.
Теория обязана фиксировать его, даже если он противоречит исходному подозрению.
А.27. Значит ли это, что опасения полностью беспочвенны?
Нет.
Потому что юридическая архитектура и политическая риторика — разные уровни.
В официальном азербайджанском дискурсе продолжает употребляться термин «Зангезурский коридор».
В июне 2026 года Ильхам Алиев связывал развитие этого маршрута как с прямой транспортной связью Азербайджана и Нахичевани, так и с более широким становлением тюркского мира как одного из значимых геополитических центров XXI века.
То есть инфраструктура имеет не только коммерческий смысл.
Она обладает:
цивилизационно-геополитической функцией.
Но геополитическая функция не равна территориальной аннексии.
Это принципиально разные уровни.
А.28. «Западный Азербайджан»: право возвращения или семантический ревизионизм?
Еще более чувствительной является официальная азербайджанская риторика «Западного Азербайджана».
В мае 2025 года президент Алиев публично связывал это понятие с территориями нынешней Республики Армения и поддерживал требование возвращения азербайджанцев и их потомков на земли прежнего проживания в Армении. Одновременно официальная позиция формулирует такое возвращение как мирный и правовой процесс.
Здесь необходимо различить две вещи.
Право перемещенных людей на возвращение
Само требование возвращения людей, изгнанных или вынужденных покинуть прежние места проживания, не является экспансионизмом.
Такое право по своему принципу должно быть симметричным.
Оно относится как к:
азербайджанцам, покинувшим Армению,
так и к:
армянам, покинувшим Азербайджан и Нагорный Карабах.
Альтернативное национальное название территории другого государства
Совершенно другой смысл возникает, когда территория суверенного государства систематически называется именем, предполагающим ее принадлежность к исторической географии соседнего народа.
Тогда возникает:
ревизионистская семантика пространства.
Она еще не доказывает:
военный план;
территориальное требование;
подготовку захвата.
Но создает политический язык, внутри которого существующая государственная карта перестает быть единственным способом описания территории.
Это заслуживает отдельного мониторинга.
А.29. Семантическая подготовка территории
Для нашей общей теории ревизионизма это чрезвычайно важный механизм.
Территориальная экспансия — если она когда-либо действительно готовится — редко начинается с танка.
Она может начинаться с языка:
эта территория исторически наша;
эта территория была у нас отнята;
современная граница несправедлива;
там жили наши предки;
мы должны вернуться;
существующее название территории скрывает ее настоящую историю.
Все эти утверждения могут быть частично или полностью исторически обоснованными и при этом не вести к войне.
Поэтому язык не является доказательством будущей агрессии.
Но он создает:
семантический резерв территориальной политики.
Именно поэтому мы ранее ввели понятие картографической дегуманизации и отличали историческую память от политического права на пространство.
А.30. Тюркский мир и Великий Туран: что сегодня действительно существует
Здесь необходимо строго развести пять уровней.
Первый. Культурно-языковая интеграция
Она бесспорна.
Тюркские государства развивают образование, культурные программы, языковые связи и общую историческую символику.
Второй. Институциональная интеграция
Организация тюркских государств является реальной межгосударственной организацией.
Ее программный документ Turkic World Vision 2040 говорит об углублении сотрудничества суверенных государств и одновременно специально сохраняет их существующие международные обязательства.
Третий. Инфраструктурная интеграция
Транспортные маршруты через Кавказ, Каспийское море и Центральную Азию создают все более связанную тюркскую экономическую географию.
TRIPP, Средний коридор, соединение Азербайджана с Нахичеванью и Турцией объективно усиливают такую связанность.
Четвертый. Геополитическая интеграция
Она также существует.
Алиев прямо говорит о превращении тюркского мира в крупный геополитический центр. Турция и Азербайджан закрепили союзнические отношения Шушинской декларацией.
Пятый. Экспансионистский Великий Туран
Вот именно этот уровень не доказан как официальная государственная программа современных Турции, Азербайджана или Организации тюркских государств.
Программные документы ОТГ, напротив, регулярно ссылаются на:
суверенитет;
территориальную целостность;
международно признанные границы.
Поэтому формула:
«сегодня реализуется государственный план Великого Турана посредством аннексии Армении»
не выдерживает имеющегося источникового материала.
Но другая формула выдерживает:
«формируется все более институционально, экономически и инфраструктурно интегрированное тюркское геополитическое пространство, внутри которого исторический туранистский символический язык сохраняет потенциальную мобилизационную функцию».
Это существенно, но не то же самое.
А.31. Сюник как геополитический предохранитель
Почему именно Сюник обладает таким высоким символическим значением?
Потому что он одновременно:
соединяет Армению с Ираном;
разделяет основную территорию Азербайджана и Нахичевань;
ограничивает прямую территориальную связность Азербайджан—Турция;
находится на потенциальных маршрутах Восток—Запад и Север—Юг.
Следовательно, Сюник является не просто армянской областью.
Это геополитический узел, в котором пересекаются интересы:
Армении;
Азербайджана;
Турции;
Ирана;
России;
Соединенных Штатов;
евразийских транспортных проектов.
Именно поэтому всякий дискурс о его будущем легко превращается из транспортного вопроса в вопрос:
кто будет определять пространственную архитектуру Южного Кавказа?
Но на август 2026 года действующие договорные документы ведут не к юридическому расчленению Армении, а к инфраструктурной связи при формальном сохранении ее суверенитета.
А.32. Может ли инфраструктурная интеграция стать территориальным давлением?
Теоретически — да.
Практически — это необходимо доказывать.
Инфраструктура никогда не является полностью нейтральной.
Дорога:
перенаправляет торговлю;
меняет экономическую зависимость;
создает новые центры интересов;
повышает стратегическое значение определенных территорий.
Но из этого не следует:
дорога неизбежно превращается в аннексию.
Именно поэтому для оценки будущего Сюника необходимо следить за четырьмя индикаторами:
юрисдикция;
контроль границы;
присутствие силовых структур;
официальная территориальная риторика.
Пока первые три в рамках TRIPP закреплены за Арменией.
Опасение может усиливаться только в случае перехода от:
транзита через Армению
к формуле:
Армения не имеет полноценной власти на участке собственной территории.
На сегодняшний день такой переход документами не подтверждается.
А.33. Территориальная гомогенизация: третья стадия
После младотурецкого материала мы уже ввели:
демографическую гомогенизацию
и
экспроприационную гомогенизацию.
Теперь можно добавить третью.
Территориальная гомогенизация — процесс устранения устойчивого коллективного присутствия группы из определенного пространства посредством перемещения населения, изменения политико-территориального статуса, разрушения имущественной базы, уничтожения культурных маркеров и блокирования реального возвращения.
Она может происходить:
с геноцидом;
после геноцида;
без геноцида.
Поэтому это самостоятельная категория.
Ее последовательность может выглядеть так:
физическое уничтожение
; депортация
; экспроприация
; утрата политической субъектности
; культурное стирание
; невозможность возвращения
; территориальная гомогенизация.
Но эта последовательность — аналитическая модель.
В конкретной истории:
не все звенья обязательны;
не все принадлежат одному актору;
между ними могут лежать десятилетия.
А.34. Можно ли связать 1915 год, Нахичевань и Карабах одной прямой?
Нет — если под «связать» понимать доказать единый столетний заговор.
У нас нет оснований утверждать, что:
КЕП;
большевистское руководство;
советский Азербайджан;
постсоветский Азербайджан;
современная Россия
представляют собой одну организацию, последовательно выполняющую общий план 1915 года.
Такая теория была бы конспирологической.
Но:
да — если речь идет об истории последовательно сокращавшегося армянского территориального присутствия.
Мы можем наблюдать:
физическое уничтожение значительной части западноармянского мира в Османской империи;
советско-турецкое закрепление Нахичевани вне Советской Армении;
советскую конструкцию Карабаха внутри Азербайджана;
исчезновение армянского населения Нахичевани и документированное уничтожение почти всего исследованного армянского материального наследия;
войны и взаимные этнические изгнания конца XX века;
уничтожение де-факто армянской политической субъектности Нагорного Карабаха и исход практически всего его армянского населения в 2023 году.
Это не одна причинная линия.
Но это реальная долгая территориальная траектория.
А.35. Три уровня утверждения о «продолжающемся геноциде»
Теперь можно строго разобрать исходную формулу.
Уровень 1. Юридический
«Один и тот же Армянский геноцид непрерывно продолжается с 1915 по 2026 год».
Не доказано.
Слишком разные события и правовые субъекты.
Уровень 2. Историко-причинный
«Последствия геноцида 1915 года существенно изменили демографическую и политическую географию региона и тем самым повлияли на последующие конфликты вокруг оставшихся пространств армянской субъектности».
Обосновано значительно сильнее.
Уровень 3. Морфологический
«Некоторые последующие события воспроизводят структурную функцию первоначального процесса — сокращение территории, на которой армянский народ способен устойчиво воспроизводиться как коллективный исторический субъект».
Это сильная авторская гипотеза, особенно применительно к Нахичевани и карабахскому исходу, если сохранять различие между структурной аналогией и единой преступной причинностью.
Именно третий уровень мы предлагаем использовать в книге.
А.36. Территориальное послесуществование геноцида: окончательное определение
После рассмотрения материала понятие можно уточнить.
Территориальное послесуществование геноцида — историческая ситуация, при которой первоначальное массовое уничтожение группы создает или усиливает процесс утраты ее территориальной, имущественной и политической основы, а последующие события — даже при смене государств и отсутствии единого центра замысла — могут продолжать сокращать пространства ее коллективного воспроизводства.
Ключевые слова:
могут продолжать.
Не:
обязательно являются тем же геноцидом.
Это защищает понятие от превращения в политический лозунг.
А.37. Почему Нахичевань и Карабах нельзя механически уравнять
Теперь особенно хорошо видна разница.
Нахичевань
1921 год:
советско-турецкое международное урегулирование закрепляет автономную территорию под азербайджанским покровительством.
Позднейший результат:
исчезновение армянской общины и практически полное уничтожение исследованного армянского культурного наследия.
Нагорный Карабах
1921 год:
советский партийный центр оставляет регион в Азербайджане, но создает армянскую автономию.
1923–1991:
армянская территориальная субъектность ограничена, но институционально существует.
1991–2020:
возникает непризнанная де-факто армянская политическая система, одновременно сопровождаемая вытеснением азербайджанского населения с занятых территорий.
2023:
Азербайджан восстанавливает полный государственный контроль, армянская де-факто субъектность прекращается, практически все население уходит.
Эти траектории различны.
Общее — конечное сокращение армянского коллективного территориального присутствия.
А.38. Сюник пока не является следующим Карабахом
Здесь особенно важно не превращать модель в пророчество.
После двух трагических исторических случаев возникает психологический соблазн построить последовательность:
Нахичевань ; Карабах ; Сюник.
Но научно из первых двух событий третье не следует.
Сегодня:
Армения сохраняет полный международно признанный суверенитет над Сюником;
проект TRIPP юридически строится внутри армянской юрисдикции;
парафированный мирный договор Армении и Азербайджана отвергает территориальные претензии и применение силы для изменения границ;
совместные заявления 2026 года вновь подтверждают территориальную целостность обеих стран.
Поэтому:
Сюник сейчас является зоной повышенной геополитической чувствительности, но не доказанной следующей целью аннексии.
Это принципиальное различие.
А.39. Что изменило бы нашу квалификацию Сюника
Мы должны заранее установить критерии, чтобы не менять их задним числом.
Гипотеза о территориальной экспансии усилилась бы, если бы появились:
официальные требования передать Сюник или его часть;
отрицание международно признанной границы;
требование экстерриториального режима без армянской юрисдикции;
военные действия для принуждения к такому режиму;
официальные карты, представляющие Сюник частью Азербайджана как текущую территориальную претензию;
документы о планировании насильственного изменения демографии региона.
До появления подобного массива нельзя превращать историческую тревогу в установленную будущую историю.
Это тот самый принцип, который мы сформулировали еще в ретроспективе:
теория должна позволять получить отрицательный результат.
А.40. Великий Туран: программа или горизонт?
С этим термином необходимо поступить аналогично.
Исторический туранизм действительно существовал.
Пантюркистская идея действительно предполагала трансграничную общность тюркских народов.
Современная Турция и Азербайджан действительно развивают институциональную, военную, экономическую и инфраструктурную интеграцию тюркского мира.
Но:
современный интеграционный тюркский проект ; автоматически программа насильственного создания Великого Турана.
Чтобы перейти ко второй квалификации, необходимо доказать:
претензию на территорию других государств;
отрицание их суверенитета;
готовность использовать принуждение для объединения;
иерархизацию нетюркского населения;
проект его удаления или подчинения.
Пока официальная архитектура ОТГ не дает таких доказательств и публично строится вокруг суверенных государств.
Таким образом:
туранистская геополитическая возможность существует как исторический и идеологический горизонт; ее превращение в современный экспансионистский государственный проект пока не доказано.
А.41. Армения между двумя противоположными ошибками
Для армянской стратегии особенно опасны две интеллектуальные ошибки.
Первая:
считать всякую тюркскую интеграцию подготовкой нового геноцида.
Это превращает анализ в этническую подозрительность и парадоксально воспроизводит тот же механизм коллективизации, который наша теория критикует.
Вторая:
считать историческую память о геноциде и последующих территориальных потерях не имеющей отношения к современной безопасности.
Это также неверно.
Исторически доказанные:
геноцид;
массовые депортации;
имущественная экспроприация;
насильственные территориальные изменения;
уничтожение культурного наследия;
карабахский исход
создают рациональные основания для повышенной чувствительности к языку коридоров, исторических территорий и демографических проектов.
Поэтому правильная позиция:
не коллективная подозрительность к тюркским народам, а институциональная верификация конкретных политических проектов.
А.42. Армянский и азербайджанский нарративы как зеркальные системы исторической угрозы
Одна из причин хронической нестабильности Южного Кавказа состоит в том, что обе стороны обладают мощными историческими нарративами жертвы.
Армянская память включает:
геноцид;
погромы;
депортации;
утрату исторических территорий;
Нахичевань;
Карабах;
исчезновение культурного наследия.
Азербайджанская память включает:
перемещение азербайджанцев из Армении;
войну 1990-х;
потерю семи районов вокруг бывшей НКАО;
сотни тысяч перемещенных лиц;
разрушение населенных пунктов и культурного наследия.
Human Rights Watch и ООН документировали серьезные преступления, перемещения и разрушения, совершенные различными сторонами.
Каждый нарратив имеет реальные исторические основания.
Но каждый способен стать опасным, если из:
«с нами совершили преступление»
выводится:
«поэтому наши действия против другого народа не могут быть преступлением».
Именно здесь историческая травма превращается в машину взаимной этнофашизации.
А.43. От взаимного страха к взаимной этнофашизации
Кавказский случай практически идеально вписывается в нашу общую морфодинамику:
память о прежнем насилии
; ожидание нового насилия
; усиление национальной консолидации
; подозрение к другой группе
; милитаризация
; превентивная территориальная политика
; новое перемещение населения
; новое историческое доказательство исходного страха.
Так возникает:
самоподтверждающаяся геополитическая травма.
Каждая сторона может сказать:
видите — мы были правы, когда боялись их.
Потому что именно взаимный страх создает условия, при которых худший сценарий становится более вероятным.
Это один из ключевых механизмов, против которых позднее будет направлен нооэтнизм.
А.44. Территориальное преступление: рабочая категория
Само выражение «территориальное преступление» не является единым стандартным понятием международного уголовного права.
Поэтому в нашей книге его необходимо определить авторски.
Территориальное преступление против коллективного субъекта — применение противоправного насилия, принудительного перемещения, незаконного отчуждения территории или иных мер, направленных на лишение группы устойчивого пространства проживания, политической субъектности или реальной возможности возвращения.
В зависимости от конкретного механизма юридическая квалификация может быть иной:
военная агрессия;
депортация;
насильственное перемещение;
преследование;
этническая чистка как описательное понятие;
геноцид;
уничтожение культурного наследия;
нарушение имущественных прав.
То есть:
«территориальное преступление» — родовая аналитическая категория, а не замена точной юридической квалификации.
А.45. Третья гомогенизация
Теперь можно объединить результаты Части VII и настоящего приложения.
Первая — демографическая
убрать группу из населения территории.
Вторая — имущественная
передать ее собственность другим субъектам и сделать возвращение экономически конфликтным.
Третья — территориальная
устранить либо настолько ослабить коллективную субъектность группы в пространстве, чтобы территория перестала функционировать как воспроизводимый дом этого народа.
В наиболее радикальном случае к этому добавляется:
Четвертая — мемориально-культурная
устранить материальные доказательства прежнего присутствия.
Нахичеванский случай особенно важен именно из-за документированного уничтожения почти всего исследованного армянского монументального наследия.
Таким образом, полная территориальная гомогенизация потенциально выглядит так:
удалить людей ; перераспределить собственность ; ликвидировать политическую субъектность ; уничтожить культурные маркеры ; сделать возвращение практически невозможным.
А.46. Паспорт доказанности: Нахичевань — Карабах — Сюник
Эпизод Что установлено Наиболее сильная допустимая квалификация Что пока не доказано
Нахичевань, 1921 Советская Россия и кемалистская Турция договорились об автономной Нахичевани под покровительством Азербайджана; Карс закрепил режим Советско-турецкое территориальное урегулирование с существенной потерей армянской субъектности Юридически бесспорная «аннексия»; личный приказ Ленина
Карабах, 1921 Кавказское бюро 5 июля оставило НК в Азербайджанской ССР с автономией после иного решения предыдущего дня Советская национально-территориальная инженерия Документированный личный «подарок Сталина» или Ленина
Нахичевань, 1997–2011 Спутниковое исследование фиксирует уничтожение 108 из 110 исследованных армянских памятников Систематическое культурно-территориальное стирание Юридическая квалификация как отдельного геноцида
Война 1988–1994 Массовое насилие и перемещения с обеих сторон; армянские силы заняли азербайджанские районы Взаимная этнотерриториальная война с серьезными преступлениями Односторонняя модель жертвы и агрессора для всего периода
2020 Азербайджан вернул значительные территории при мощной поддержке Турции Резкое изменение регионального баланса сил Доказанная война как часть единого плана Великого Турана
Лачин, 2022–2023 Серьезное ограничение движения; ICJ обязал обеспечить беспрепятственный проход Территориально-гуманитарное давление на жизнеспособность Карабаха Судебно установленный геноцид
Карабах, сентябрь 2023 Азербайджан восстановил полный контроль; более 100 тыс. армян покинули регион Ликвидация де-факто армянской субъектности и почти полная деарменизация населения; сильный кандидат на постгеноцидное территориальное вытеснение Международно-правовая «аннексия»; судебно установленный геноцид
Россия, 2020–2023 Миротворческий режим не предотвратил кризис и исход Провал/неуспех российской миротворческой архитектуры; возможное стратегическое попустительство как гипотеза Доказанный сговор или соучастие в геноциде
Сюник, 2025–2026 TRIPP проходит по территории Армении и прямо сохраняет ее суверенитет и юрисдикцию Геополитически чувствительный транзитный проект Подготовленная аннексия Сюника
«Западный Азербайджан» Официальный политический дискурс распространяет историческое название на территорию современной Армении и требует возвращения азербайджанцев Территориально-исторический ревизионистский дискурс / семантическое давление Официальный план военного захвата Армении
Современный тюркский мир Быстро растет институциональная, военная, инфраструктурная и геополитическая интеграция Формирование тюркского геополитического контура Официальная государственная программа насильственного Великого Турана
Эта таблица показывает главное:
необходимость серьезной тревоги не освобождает исследователя от необходимости различать доказанное, вероятное и предполагаемое.
А.47. Итоговый тезис приложения
Теперь мы можем дать сильную, но методологически защищенную формулу.
Армянский геноцид не следует описывать как юридически единое непрерывное событие 1915–2026 годов. Однако он имел долговременное территориальное послесуществование. После физического уничтожения и экспроприации огромной части западноармянского общества последующие войны, территориальные решения, массовые перемещения и процессы культурного стирания неоднократно сокращали пространство, в котором армянский народ сохранял устойчивую коллективную субъектность.
Нахичевань показывает один вариант:
утрата политико-демографического присутствия + почти полное уничтожение материального армянского наследия.
Карабах показывает другой:
сохранение армянской автономной, затем де-факто государственной субъектности на протяжении десятилетий ; ее ликвидация ; почти полный исход армянского населения в 2023 году.
Сюник пока показывает третий:
не совершившееся территориальное вытеснение, а конфликт между исторической тревогой, ревизионистской символикой и современной договорной архитектурой, которая, напротив, юридически закрепляет армянский суверенитет.
Поэтому ряд:
Нахичевань ; Карабах ; Сюник
нельзя писать как заранее известную последовательность будущих аннексий.
Но его можно использовать как:
матрицу исторического риска, которая требует непрерывной проверки реальных политических индикаторов.
А.48. Главный теоретический результат
До сих пор наша теория рассматривала фашистскую и геноцидную морфологию главным образом через человека.
Теперь появляется пространство.
Различие превращается в категорию.
Категория — во врага.
Враг — в объект удаления.
Но после удаления остается вопрос:
кому принадлежит пространство?
И здесь начинается следующая цепь:
категориализация человека
; делегитимация его присутствия
; удаление населения
; экспроприация собственности
; присвоение территории
; переписывание исторической географии
; стирание культурных следов
; затруднение возвращения
; территориальная гомогенизация.
Это существенно расширяет нашу общую теорию.
Фашистское или геноцидное насилие может бороться не только:
с Другим человеком.
Оно может бороться:
с пространством Другого.
И тогда конечной целью становится не обязательно смерть каждого представителя группы.
Иногда достаточно добиться того, чтобы:
народ больше нигде не мог существовать здесь как народ.
А.49. Связь с младотурецким генотипом
Именно здесь становится понятнее и территориальный смысл Армянского геноцида 1915 года.
Геноцид:
не только убивал;
не только депортировал;
не только конфисковывал.
Он изменял вопрос:
кому принадлежит Анатолия как пространство будущего?
Младотурецкая гомогенизация стремилась сделать армянское присутствие там политически, демографически и экономически необратимо меньшим.
После этого дальнейшая история Южного Кавказа разворачивалась уже в другом мире — мире, где значительная часть западноармянского пространства была уничтожена как пространство живой армянской цивилизации.
Поэтому Нахичевань и Карабах нельзя автоматически включать в геноцид 1915 года.
Но их нельзя полностью изолировать и от его исторического результата.
Чем меньше пространств остается у коллективного субъекта после катастрофы, тем выше политическая цена каждого следующего пространства его воспроизводства.
Именно поэтому Карабах приобрел для армянской политической памяти значение, значительно превышающее размер самой территории.
А.50. От геноцида к нооэтнической альтернативе
Этот материал имеет прямое значение для будущей положительной части нашего метатрактата.
Если территориальный национализм исходит из формулы:
чем меньше Другого на нашей земле, тем надежнее наше будущее,
то он неизбежно производит:
страх;
границы;
переселения;
контрнационализм;
реванш.
Нооэтническая модель должна строиться на противоположной формуле:
безопасность народа не должна зависеть от исчезновения соседнего народа.
Это означает:
право армян на безопасное возвращение не должно предполагать изгнание азербайджанцев;
право азербайджанцев на возвращение в прежние места проживания не должно превращаться в территориальную претензию к Армении;
тюркская интеграция не должна требовать ослабления армянского суверенитета;
армянская безопасность не должна требовать отрицания законных прав другого населения.
Именно здесь становится виден фундаментальный выбор:
этнотерриториальная геополитика нулевой суммы
или
пространство совместимой субъектности.
А.51. Заключение приложения
Армянская история XX–XXI веков позволяет увидеть чрезвычайно важный феномен:
народ может пережить геноцид физически и одновременно продолжать терять пространство своего коллективного существования.
Но это не означает, что каждую следующую потерю следует автоматически называть тем же геноцидом.
Сильная теория обязана видеть различия.
Московский договор — не депортационный приказ Талаата.
Советское решение по Карабаху — не армянские колонны 1915 года.
Война 2020 года — не младотурецкий режим.
TRIPP — не аннексия Сюника.
Современная Организация тюркских государств — не доказанный штаб Великого Турана.
Но столь же ошибочно было бы не видеть повторяющегося результата:
пространство устойчивой армянской коллективной субъектности в ряде исторических зон становилось меньше.
Именно поэтому наш окончательный тезис должен быть построен не на конспирологической непрерывности акторов, а на исторической морфологии пространства:
Геноцид может закончиться как непосредственная операция уничтожения и продолжить существовать в созданной им географии. Последующие государства не обязаны наследовать первоначальный преступный замысел, чтобы действовать внутри пространства, которое этот замысел уже радикально преобразовал.
Отсюда и главное понятие приложения:
территориальное послесуществование геноцида.
Не вечный геноцид.
Не единый столетний заговор.
А долговременное состояние, при котором последствия первоначального уничтожения соединяются с новыми войнами, новыми территориальными проектами и новыми демографическими изменениями.
Именно поэтому конечным критерием должна стать не карта сама по себе, а судьба человека и общины:
может ли армянин безопасно жить, возвращаться, владеть собственностью, сохранять культуру и политически существовать на территории, которую считает своим историческим домом — не требуя при этом исчезновения азербайджанца?
И симметрично:
может ли азербайджанец обладать теми же правами — не требуя исчезновения армянина?
Если ответом остается:
«один из двух должен уйти», —
воспроизводится старая морфология территориального этнонационализма.
Если ответ становится:
«оба имеют право существовать, а граница не отменяет человека», —
начинается выход из той исторической машины, которую мы анализируем в первой половине многотомника.
Именно это позволяет сформулировать заключительную формулу Части VII:
Младотурецкий фашистогенный комплекс стремился решить национальный вопрос путем уменьшения Другого — демографически, имущественно и территориально. Постгеноцидная история показывает, насколько долговечным может быть результат этой логики. Нооэтническая альтернатива должна решить тот же вопрос противоположным образом: не сокращением пространств существования народов, а созданием политического порядка, в котором существование одного народа перестает восприниматься как территориальная угроза другому.
Библиография к Приложению VII-А
I. Договоры, решения и первичные политико-правовые документы
Договор между РСФСР и Турцией, Москва, 16 марта 1921 года. Ключевой первичный источник по установлению Нахичевани как автономной территории под покровительством Азербайджана.
Treaty of Kars, 13 October 1921. Основной международный документ, закрепивший нахичеванский режим уже с формальным участием Советской Армении, Азербайджана и Грузии.
Материалы Кавказского бюро РКП(б), 4–5 июля 1921 года, реконструированные в архивном исследовании Арсена Сапарова. Основной корпус для оценки решения по Нагорному Карабаху и роли Сталина.
Декрет о создании Нагорно-Карабахской автономной области, 1923 год. Исторический фундамент советской карабахской автономии; контекст подробно исследован Сапаровым.
Совет Безопасности ООН. Резолюции 822, 853, 874, 884, 1993 год. Основные международно-правовые документы периода первой войны, подтверждавшие территориальную целостность региона и требовавшие вывода сил из занятых азербайджанских районов.
Трехстороннее заявление лидеров Азербайджана, Армении и России от 10 ноября 2020 года. Основной документ российского миротворческого режима, Лачинского коридора и транспортной связи Азербайджан—Нахичевань.
International Court of Justice, Order of 22 February 2023, Armenia v. Azerbaijan. Обязательство обеспечить беспрепятственное движение по Лачинскому коридору.
International Court of Justice, Order of 6 July 2023. Подтверждение ранее назначенной обеспечительной меры по Лачинскому коридору.
International Court of Justice, Order of 17 November 2023. Основной международно-правовой документ по праву безопасного возвращения армян, покинувших Карабах после операции 19 сентября.
Joint Declaration of Armenia and Azerbaijan, Washington, 8 August 2025. Основной документ нового этапа нормализации и проекта TRIPP; специально подтверждает суверенитет, территориальную целостность и юрисдикцию государств.
Initialed Agreement on Establishment of Peace and Inter-State Relations between Armenia and Azerbaijan, 2025. Ключевые положения о взаимном признании границ, отсутствии территориальных претензий и неприменении силы.
U.S.–Armenia TRIPP Framework, 2026. Центральный документ для оценки статуса транспортного маршрута через Сюник; прямо сохраняет полный армянский суверенитет и государственную юрисдикцию.
Joint Statement, United States–Armenia–Azerbaijan, 10 August 2026. Один из наиболее свежих документов по процессу нормализации, делимитации и инфраструктурным проектам.
Shusha Declaration on Allied Relations between Azerbaijan and Turkey, 2021. Основной документ турецко-азербайджанского союзнического контура.
Organization of Turkic States. Turkic World Vision 2040. Базовый документ современной тюркской интеграции, важный для разграничения институционального тюркизма и недоказанного экспансионистского туранизма.
II. Историография Нахичевани и Карабаха
Saparov, Ars;ne. “Why Autonomy? The Making of Nagorno-Karabakh Autonomous Region 1918–1925.” Europe-Asia Studies. Один из наиболее важных архивно ориентированных текстов по большевистскому решению карабахского вопроса.
Saparov, Ars;ne. Более широкие исследования советской территориальной инженерии Кавказа. Особенно важны как противовес упрощенной формуле о персональном «подарке Сталина».
Makhmouryan, Gayane. Исследования Московского и Карсского договоров и армянского вопроса в советско-турецкой политике. Использовать как значимую армянскую историографическую позицию, не подменяя ею нейтральный источник.
Современные демографические исследования НКАО, использующие советские переписи и административные материалы. Особенно важны для проверки гипотезы о целенаправленном изменении этнической структуры автономии.
III. Культурное наследие и территориальное стирание
Caucasus Heritage Watch. Silent Erasure: A Satellite Investigation of the Destruction of Armenian Cultural Heritage in Nakhchivan, Azerbaijan. Один из важнейших эмпирических источников приложения: спутниковое документирование уничтожения 108 из 110 исследованных армянских памятников.
Caucasus Heritage Watch. Материалы по кладбищу Джульфы/Джуги. Спутниковая и визуальная реконструкция уничтожения хачкаров.
Caucasus Heritage Watch. Отчеты об азербайджанском наследии на территориях, контролировавшихся армянской стороной. Необходимы для симметричной методологии приложения.
IV. Первая Карабахская война
Human Rights Watch/Helsinki. Azerbaijan: Seven Years of Conflict in Nagorno-Karabakh. 1994. Центральный правозащитный источник по нарушениям обеих сторон, принудительным перемещениям азербайджанского населения, разрушениям и военным преступлениям.
Резолюции Совета Безопасности ООН 1993 года. Необходимы одновременно как документы международно признанной территориальной рамки и как свидетельство масштабного перемещения населения.
V. Война 2020 года и турецкий фактор
Материалы специальных процедур ООН по сообщениям о переброске сирийских бойцов. Использовать именно как официально зафиксированные международными экспертами обвинения, а не как судебно установленный факт.
Шушинская декларация 2021 года. Первичный источник, подтверждающий стратегический и военный характер турецко-азербайджанского союза.
VI. Лачин и карабахский исход 2023 года
International Court of Justice, Orders of 22 February, 6 July and 17 November 2023. Главный юридический корпус по доступу через Лачин, защите населения и праву возвращения.
UNHCR Armenia Emergency Response, September–October 2023. Основной статистический источник по массовому прибытию более ста тысяч карабахских армян в Армению.
Moreno Ocampo, Luis. Expert Opinion, August 2023. Влиятельная, но не судебно обязательная квалификация блокады как геноцида посредством создания разрушительных условий жизни.
M;ndez, Juan E. Expert Report on Genocide Prevention, 2023. Важная экспертная позиция по риску геноцида; должна использоваться рядом с указанием, что она не является решением органа ООН по существу.
International Court of Justice, Armenia v. Azerbaijan — CERD proceedings. Необходимы для разграничения реального международного судебного процесса и ошибочного утверждения, будто Суд уже вынес решение о геноциде.
VII. Россия и российский миротворческий режим
Трехстороннее заявление 10 ноября 2020 года. Первичный документ, без которого невозможно обсуждать объем российской ответственности.
Официальные российские материалы по переговорам сентября 2023 года и выводу миротворцев. Использовать для сопоставления армянской версии «провала гарантии» и российской версии ограниченного мандата.
Независимые сообщения о выводе российских миротворцев в 2024 году. Полезны для реконструкции фактического окончания российской архитектуры 2020 года.
VIII. Сюник, TRIPP и современный тюркский контур
Совместная декларация Армении и Азербайджана, 8 августа 2025 года. Основной первичный источник, опровергающий представление о нынешнем TRIPP как юридически оформленной аннексии.
TRIPP Framework, 2026. Центральный документ по армянскому суверенитету, границе, таможне и инфраструктурным правам.
Ильхам Алиев. Официальные выступления о “Western Azerbaijan”. Ключевой первичный материал для исследования территориально-исторической семантики современной азербайджанской политики.
Ильхам Алиев. Выступления 2026 года о “Turkic World” и транспортной интеграции. Важный материал для различения реально формирующегося тюркского геополитического блока и пока не доказанной программы Великого Турана.
Organization of Turkic States. Turkic World Vision 2040. Главный институциональный первичный источник по современному пан-тюркскому сотрудничеству.
Совместное заявление США, Армении и Азербайджана от 10 августа 2026 года. Наиболее свежая документальная точка для оценки текущей ситуации вокруг границы, TRIPP и мирного процесса.
Резюмирующая формула для включения в общий Метапаспорт
Физическое уничтожение народа является лишь крайней формой уничтожения его коллективной субъектности. Более длительный исторический процесс способен включать последовательное удаление населения, экспроприацию собственности, потерю территориальной автономии, уничтожение культурных следов и блокирование возвращения. Поэтому наряду с демографической и имущественной гомогенизацией необходимо исследовать территориальную гомогенизацию — не как автоматический синоним геноцида, а как самостоятельный механизм этнополитического устранения Другого из пространства.
И еще короче:
Геноцид уничтожает людей. Экспроприация уничтожает материальную возможность возвращения. Территориальная гомогенизация уничтожает место, куда народ мог бы вернуться как народ.
*********
Часть VIII. Российские предыстории
Русский материал требует той же методологической строгости, которую мы применяли к британскому, американскому и младотурецкому случаям. Но здесь риск политической проекции еще выше.
Мы не будем искать «вечный русский фашизм». Тем более — приписывать фашистскую предрасположенность русскому народу. Объект исследования другой:
какие идеологии, движения, институты и практики поздней Российской империи воспроизводили отдельные функции будущего фашистского генотипа — и возникла ли где-либо до 1917 года достаточно плотная их сборка, чтобы говорить о русском протофашизме?
Особенно важно не смешать четыре феномена:
имперскую государственность; русский национализм; государственную русификацию; черносотенное движение.
Они пересекались, но не совпадали.
И именно их несовпадение станет одним из главных результатов этой части.
Глава 79. Империя и русский национализм
Российская империя представляет для теории национализма фундаментальный парадокс.
В западноевропейской истории XIX века национализм зачастую стремился привести к совпадению:
народ ; государство ; территория.
Российская государственность строилась иначе.
Она уже обладала огромной территорией и включала множество народов, языков, конфессий и регионов с различным историческим статусом. Поэтому задача состояла не прежде всего в создании государства для русской нации, а в сохранении династической многонациональной империи.
Современная историография подчеркивает, что Российская империя не являлась национальным государством и управлялась через неодинаковые правовые и административные режимы; даже ее поздняя политика русификации не сводилась к единому последовательному плану превращения всей империи в русское этническое nation-state.
Именно отсюда возникает противоречие, которое будет сопровождать русский национализм до самого 1917 года:
может ли господствующий народ империи стать полноценной политической нацией, не разрушив саму империю?
79.1. Империя принадлежит русским — или императору?
Это не семантическая мелочь.
В национальном государстве можно сказать:
государство существует потому, что существует нация.
Династическая империя строит легитимность иначе:
существует государь, которому принадлежат различные земли и подданные.
Русский крестьянин;
польский дворянин;
татарский купец;
финский чиновник;
армянский предприниматель;
грузинский князь
могут обладать различным положением, но все они включены в вертикаль имперской власти.
Поэтому самодержавие не обязано делать этнического русского единственным носителем политического суверенитета.
Это фундаментально отличает классическую империю от позднейшего этнического национализма.
79.2. «Православие, самодержавие, народность»
В 1833 году министр народного просвещения Сергей Уваров сформулировал знаменитую триаду:
«Православие. Самодержавие. Народность».
Она стала ядром так называемой доктрины официальной народности эпохи Николая I. Современные исследования трактуют ее именно как государственную консервативную идеологию, стремившуюся связать православную веру, монархическую власть и особую национально-историческую идентичность России.
Но необходимо особенно внимательно прочитать третье слово.
Народность Уварова еще не равна позднейшему этническому национализму.
Она должна была легитимировать самодержавное государство, а не передать власть русскому народу как политическому суверену.
Получается принципиальная формула:
народ существует — но не правит.
Он подтверждает государство.
Государство не исходит из него.
79.3. Государственная народность против народного суверенитета
В этом состоит глубокий парадокс российского консервативного национализма.
Национализм в революционной Европе мог говорить:
народ выше династии.
Российская официальная народность говорила:
русский народ выражает свою историческую сущность через верность династии.
То есть потенциально революционная идея нации превращается в аргумент против революции.
Народность должна не ограничивать самодержавие.
Она должна доказывать его органичность.
Исследования истории российского национализма именно поэтому различают общественный национализм и патерналистскую «официальную народность»: государство стремилось нейтрализовать политически опасный принцип народного суверенитета, предлагая вместо него имперскую разновидность национальной принадлежности.
79.4. Царь как политическое соединение народа и империи
Именно царь выполняет здесь критическую функцию.
Он одновременно:
правитель империи;
православный монарх;
символ исторической России.
Это позволяет соединить две трудно совместимые системы.
Первая:
многонациональная империя.
Вторая:
особая русская историческая миссия.
Царь становится своеобразным посредником:
империя многонациональна, но ее политическое и сакральное ядро — русско-православное.
Для нашей морфологии это уже интересная структура сверхцелого.
Но пока сверхцелым является не этническая нация в фашистском смысле.
Это:
династически-сакральная империя.
79.5. Русские как господствующая культура — но не обязательно национальный суверен
Русский язык и православие обладали привилегированным положением. Имперское управление исходило из преимущественного статуса русской культуры и православной церкви, хотя конкретная политика в отношении языков, религий и региональных автономий значительно различалась по территориям и эпохам.
Поэтому можно различить:
культурное господство
и
национальный суверенитет.
Русские имели первое.
Но не получали автоматически второе.
И именно это впоследствии будет раздражать радикальных националистов.
Они начнут спрашивать:
если государство — русское, почему русские не имеют в нем политического преимущества, соответствующего своему «государствообразующему» положению?
79.6. Империя начинает национализироваться
Ситуация особенно меняется во второй половине XIX века.
Польское восстание 1863 года, рост национальных движений на западной периферии, развитие печати, массового образования и политической статистики заставляли имперскую администрацию все чаще мыслить население национальными категориями. Историография западных окраин показывает усиление после 1863 года русификационных и национализирующих практик, хотя они оставались регионально неодинаковыми и далеко не всегда образовывали единую государственную программу.
Происходит важнейший переход:
подданный становится представителем национальности.
А если население начинает классифицироваться национально, возникает следующий вопрос:
какая национальность является наиболее надежной?
79.7. Национальность превращается в вопрос безопасности
Именно здесь российский опыт начинает приближаться к знакомой нам морфологии.
Польское движение;
финская автономия;
украинское культурное движение;
балтийско-немецкие элиты;
армянские;
грузинские;
татарские
и другие формы коллективной организации могут восприниматься уже не только как культурное многообразие.
Они способны выглядеть как потенциальные политические центры, конкурирующие с имперским государством.
Тогда:
культурное различие
; политическая автономность
; подозрение в нелояльности.
Этот переход еще не фашистский.
Он типичен для многих многонациональных империй.
Но именно здесь находится один из фашистогенных механизмов.
79.8. Проблема «внутренней границы»
Империя имеет внешнюю государственную границу.
Но национализм постепенно создает другую:
границу внутри населения.
Кто является безусловно своим?
Кто — своим условно?
Кто имеет внешний национальный центр?
Кто потенциально может потребовать автономию?
Кто способен стать проводником внешнего влияния?
Чем сильнее государство начинает отвечать на эти вопросы национальными категориями, тем больше:
этничность превращается в политическую информацию.
79.9. Но русский национализм сам опасен для империи
И здесь возникает удивительная зеркальность.
Польский национализм опасен империи, потому что хочет:
Польши для поляков.
Но русский этнический национализм потенциально столь же опасен, потому что может захотеть:
России для русских.
Что тогда делать с:
татарами;
кавказскими народами;
финнами;
поляками;
евреями;
армянами;
немцами;
среднеазиатскими народами?
Если они являются равными подданными царя, империя сохраняется.
Если государство определяется как исключительное национальное имущество русских, возникает противоречие между:
национальным ядром
и
имперским целым.
Историки российского национализма именно поэтому отмечают глубокое противоречие между национальным принципом и логикой многоэтничной Романовской империи.
79.10. Русский национализм способен разрушить русскую империю
Это один из важнейших выводов главы.
Имперский русский патриот может сказать:
Россия сильна потому, что объединяет огромные территории и множество народов.
Этнонационалист отвечает:
Россия должна прежде всего принадлежать русским.
Но чем последовательнее проводится второй принцип, тем сильнее представитель нерусского народа вынужден спросить:
если это не наше общее государство, почему я должен сохранять ему максимальную лояльность?
Получается парадокс:
русский национализм может усиливать русскую идентичность и одновременно ослаблять общероссийскую идентичность.
Эту структуру мы позднее увидим уже как центральную проблему третьего тома.
79.11. От «российского» к «русскому»
Для нашего понятийного аппарата здесь особенно важно различие:
российское
и
русское.
В исторической империи семантика слова русский сама могла быть значительно шире современного этнического смысла: она могла связываться с православием, восточнославянской «триединой» общностью великороссов, малороссов и белорусов или широкой государственно-культурной принадлежностью. Исследования национализма специально предостерегают против механического переноса сегодняшних этнических границ слова назад в XIX век.
Это принципиально.
Нельзя взять:
«русский» 1905 года
и автоматически подставить:
«этнический русский» 2026 года.
Иначе мы совершим тот же семантический анахронизм, против которого строилась Часть IV.
79.12. Национализм радикализируется в кризисе 1905 года
Революция 1905 года создает новую ситуацию.
Политика выходит на улицу.
Возникают:
массовые партии;
публичные митинги;
газеты;
политическая мобилизация;
революционные организации;
контрреволюционные организации.
И именно теперь появляется возможность превратить традиционный монархический консерватизм в массовое националистическое движение.
После 1905 года в российском консерватизме все заметнее становится течение, соединявшее православную монархию с этнонационализмом, ксенофобией и антисемитизмом.
Именно здесь возникает наш главный кандидат на русский протофашизм:
черносотенство.
79.13. Предварительный морфологический вывод
Российская империя как целое не пересекает фашистский порог.
Мы обнаруживаем:
сакрализованную монархическую государственность;
привилегированную православно-русскую культурную основу;
иерархии конфессий и национальностей;
авторитаризм;
периодическую русификацию;
сильные механизмы политического подозрения к национальным движениям.
Но отсутствует единая связная система:
этнонациональное сверхцелое ; единая массовая воля ; внутренний этнический враг ; мобилизационная партия ; преобразовательное очищающее насилие.
Имперская система скорее производит материал, из которого подобная система может возникнуть.
И именно в 1905 году часть этого материала начинает политически собираться.
Глава 80. Черносотенство
Если младотурецкий комплекс был самым сильным кандидатом на предтеоретический фашизм, то черносотенное движение становится, вероятно, самым сильным кандидатом на русский протофашизм.
Но термин требует особенно строгого доказательства.
Черносотенство не было одной партией.
Это семейство крайне правых монархических, православно-националистических и контрреволюционных организаций, возникших или резко усилившихся вокруг революции 1905 года.
Наиболее известной стала созданная в 1905 году организация Союз русского народа во главе с Александром Дубровиным; к черносотенному полю относились также Русское собрание, Русская монархическая партия, позднее Союз Михаила Архангела и другие структуры. Исследования подчеркивают внутреннюю неоднородность этого движения, а потому «черная сотня» должна использоваться как название политического семейства, а не монолитного субъекта.
80.1. Черносотенство рождается как контрреволюционная массовая политика
Это принципиально.
Старый консерватор может сказать:
царь должен править.
Черносотенное движение говорит:
народ должен быть мобилизован на защиту царя.
Именно здесь появляется качественно новый элемент.
Самодержавие перестает быть только вертикалью сверху.
Оно получает:
массовую мобилизацию снизу.
Это чрезвычайно важный шаг к будущей фашистской политике.
80.2. За государство — методами движения
Черносотенец не пытается уничтожить монархическое государство.
Он защищает его.
Но делает это средствами, которые традиционная бюрократическая монархия использовала значительно реже:
митингом;
партийной организацией;
уличным действием;
агитацией;
массовой прессой;
боевой дружиной.
Возникает гибрид:
контрреволюционная цель + революционная технология массовой политики.
Именно это структурно роднит многие европейские движения fin de si;cle с будущим фашизмом.
80.3. «Россия для русских»
В начале XX века лозунг «Россия для русских» становится заметным девизом ряда национал-монархических движений, включая черносотенное поле.
Но его смысл был неоднозначен.
Он мог означать:
русский должен обладать преимущественным положением в собственном государстве;
или:
верные православно-русской монархии должны обладать приоритетом над «инородцами»;
или:
восточнославянские православные народы образуют единый «русский» народ.
Поэтому опять требуется не только фиксировать лозунг.
Нужно установить:
кого именно движение считает русским?
80.4. Сверхцелое черносотенства
Черносотенная формула складывается приблизительно так:
православная вера + царь + русский народ + единая империя.
Эти элементы не всегда находятся в идеальном логическом согласии.
Царь представляет всех подданных.
Русский национализм требует приоритета русских.
Православие создает конфессиональную границу.
Империя содержит множество неправославных народов.
Но именно внутреннее противоречие делает систему политически динамичной.
Постоянно требуется решать:
кто принадлежит к подлинной России?
80.5. «Истинный народ» и эмпирический народ
Здесь возникает уже знакомая нам фашистская операция.
Эмпирические жители государства могут:
поддерживать либералов;
участвовать в забастовке;
требовать парламент;
читать революционную прессу.
Но черносотенная идеология способна сказать:
это не настоящий русский народ.
Настоящий народ:
православен;
монархичен;
верен царю.
Следовательно, политическая теория получает возможность отделить:
население
от
«истинного народа».
Именно такую операцию мы впоследствии обнаруживали во многих фашистских движениях.
80.6. Революционер становится антирусским
Если настоящий народ по природе монархичен, революционер не просто ошибается.
Он действует против:
России;
веры;
царя;
народа.
Политический конфликт поэтому легко превращается в антропологический:
оппонент ; изменник национальной сущности.
Так антиплюрализм перестает быть только защитой самодержавной Конституции — которой фактически нет в современном смысле.
Он становится:
отрицанием легитимности самого несогласия.
80.7. Еврей как универсальный внутренний враг
Именно здесь антисемитизм приобретает центральное значение.
Черносотенная картина мира могла связывать евреев одновременно с:
революцией;
либерализмом;
капиталом;
международными силами;
секуляризацией;
разрушением православного порядка.
Это логически противоречивый комплекс.
Еврей изображается и:
капиталистом,
и:
революционером.
Но в конспирологической политике противоречие не мешает.
Оно усиливает систему:
один враг оказывается способен объяснить противоположные проблемы.
80.8. Протоколы как тотальная теория врага
Именно российская антисемитская среда начала XX века дала миру одну из самых влиятельных политических фальшивок — «Протоколы сионских мудрецов».
Первая известная публикация появилась в Российской империи в 1903 году в газете Павла Крушевана Знамя; в 1905 году Сергей Нилус включил текст в свою книгу. Документ является подделкой, изображающей несуществующий всемирный еврейский заговор. USHMM отмечает, что Крушеван использовал свою прессу для распространения радикального антисемитизма; его кишиневские издания также сыграли роль в создании атмосферы, способствовавшей насилию 1903 года.
Морфологическое значение «Протоколов» огромно.
Они превращают множество разрозненных страхов в единую причинную систему:
революция? — заговор;
капитализм? — заговор;
свободная пресса? — заговор;
парламентаризм? — заговор;
модернизация? — заговор.
То есть:
сложность мира персонализируется в коллективном враге.
Это один из наиболее мощных предфашистских механизмов политической эпистемологии.
80.9. От слова к боевой организации
Союз русского народа создавал боевые и парамилитарные структуры, связанные с уличным насилием, нападениями и политическими убийствами; черносотенные организации также использовали антисемитские экономические бойкоты.
Это существенно отличает их от обычного консервативного кружка.
Идеология получает:
исполнительную инфраструктуру насилия.
Мы снова видим знакомую цепочку:
враг
; моральная делегитимация
; уличная мобилизация
; насилие.
80.10. Насилие снизу и государство сверху
Отношения черносотенства с государством нельзя описывать ни формулой:
«это полностью независимая народная организация»,
ни формулой:
«это просто секретное подразделение царской полиции».
Источники показывают реальное благожелательное отношение Николая II к Союзу русского народа, приемы его делегаций и финансовую поддержку части крайне правого движения государственными средствами; одновременно черносотенные организации обладали собственными структурами, внутренними конфликтами, инициативой и постепенно раскалывались.
Значительно точнее понятие:
государственно-смежная мобилизация.
Движение не является государством.
Но государственные элиты способны считать его полезным союзником против революции.
80.11. Государственно-смежное насилие
Это понятие стоит сохранить для Метапаспорта.
Государственно-смежное насилие — насилие негосударственных или полуформальных политических групп, которое не обязательно непосредственно приказывается государственным центром, но становится возможным или значительно менее рискованным благодаря покровительству, пассивности, финансированию или избирательной безнаказанности со стороны элементов государственной власти.
Именно такой промежуточный режим чрезвычайно важен для фашизации.
Государству не обязательно самому создать каждый отряд.
Достаточно дать понять:
кто свой и чье насилие простительно.
80.12. Но нельзя автоматически возлагать каждый погром на черносотенный центр
Здесь требуется очень важное ограничение.
Погромы в Российской империи имели различные причины и участников.
Особенно для волн 1881–1882 годов современная историография отвергает старую упрощенную легенду о централизованном государственном плане организации всех погромов; исследование Джона Клиера показывает сложную комбинацию локальных социальных конфликтов, слухов, массового насилия и неодинаковых действий властей.
Даже в 1905 году, когда связь крайне правой мобилизации с насилием значительно сильнее, YIVO специально отмечает, что хотя бездействие и некомпетентность властей вызывали серьезные обвинения, твердого доказательства общего централизованного правительственного приказа организовать погромы как единую кампанию нет.
Это важнейший отрицательный факт.
Нельзя превращать покровительство радикалам в автоматически доказанный приказ на каждое конкретное убийство.
80.13. Массовая контрреволюция
Но сама возможность массового движения в поддержку реакции имеет огромное значение.
До 1905 года реакция выглядит прежде всего:
сверху вниз.
Черносотенство показывает:
реакция тоже может выйти на улицу.
Она способна иметь:
газету;
клуб;
лозунг;
организацию;
митинг;
боевую дружину;
массовую психологию.
То есть политика перестает быть бинарной:
революционный народ против реакционного государства.
Возникает:
революционная масса против контрреволюционной массы.
Именно это делает 1905 год настолько важным для предыстории европейского фашизма.
80.14. Вертикальная модель человека
Черносотенная антропология крайне иерархична.
Наверху:
Бог;
православная вера;
царь;
Россия.
Внизу:
человек как часть исторического и религиозного целого.
Это довольно сильное соответствие нашей функции:
S > P.
Автономная личность не является высшим политическим принципом.
Ее права вторичны перед:
верой;
государством;
нацией;
самодержавием.
80.15. Но коллективное сверхцелое еще противоречиво
Здесь начинается отличие от классического фашизма.
Что выше:
царь
или
народ?
Для фашизма лидер обычно легитимируется потому, что воплощает народ.
В династической монархии царь обладает легитимностью:
до массовой политики.
Он правит не потому, что партия обнаружила в нем харизматическое воплощение революционного народа.
Он наследует престол.
Следовательно, черносотенное лидерство остается династически архаичным, а не полностью фашистским.
80.16. Черносотенство защищает старое — фашизм обещает новое
Это еще более серьезное различие.
Классический фашизм обычно говорит:
старый порядок сгнил;
мы создадим новую нацию;
нового человека;
новое государство.
Черносотенец гораздо чаще говорит:
нужно спасти то, что революция разрушает.
Царь.
Православие.
Традиционный порядок.
Единую империю.
Поэтому основная телеология:
реставрационная, а не футуристическая.
Но это различие не абсолютно.
Наша собственная теория допускает, что фашистская трансформация может строиться через:
очищение;
восстановление;
возвращение подлинного порядка.
Следовательно, вопрос остается открытым.
80.17. Архаическая оболочка и модерная функция
Именно здесь возникает интереснейший теоретический вывод.
Черносотенство использует архаический язык:
царь;
вера;
святая Русь.
Но политическая функция может быть вполне модерной:
массовая партия;
газета;
уличная мобилизация;
конспирологический внутренний враг;
парамилитарное насилие;
национальная политика.
Получается:
архаическая семантика + модерная массовая технология.
Такой гибрид действительно очень близок к некоторым формам европейского протофашизма.
80.18. Предварительная квалификация
Поэтому черносотенство нельзя просто назвать:
«обычным монархизмом».
Но столь же преждевременно объявлять его:
«первым полноценным фашизмом».
В сравнительной литературе Black Hundreds действительно неоднократно рассматривались как один из российских предшественников фашизма; часть исследователей прямо употребляет понятие proto-fascist, одновременно отличая движение от исторического фашизма, сформировавшегося после Первой мировой войны.
По нашей системе наиболее сильная предварительная формула:
Черносотенство — высокоплотный русский протофашистский комплекс, внутри которого отдельные организации и боевые структуры значительно приблизились к морфологии массовой ультранационалистической контрреволюции, но не собрали полного предтеоретического фашистского генотипа.
Проверить этот вывод необходимо на самом тяжелом элементе комплекса:
погромной мобилизации.
Глава 81. Антисемитизм и погромная мобилизация
Российский антисемитизм XIX — начала XX века нельзя свести к погромам.
И погромы нельзя свести к антисемитизму.
Между:
предрассудком;
законом;
пропагандой;
политической организацией;
массовым насилием
существует несколько переходов.
Именно эти переходы наиболее важны для нашей морфологии.
81.1. Антисемитизм как институциональная система
Евреи Российской империи долгое время находились внутри особого правового режима.
Черта оседлости ограничивала постоянное проживание большинства евреев определенными западными территориями империи; существовали сложные исключения для отдельных социальных и профессиональных категорий. После погромов 1881–1882 годов так называемые Майские законы 1882 года дополнительно ограничили новое еврейское поселение в сельской местности внутри черты.
Следовательно, речь идет не просто о:
«люди не любят евреев».
Государство само производит:
юридически выделенную категорию населения.
Это принципиально.
81.2. Категория становится административной реальностью
Если государство определяет:
где человеку можно жить;
какой статус дает право выехать;
какие профессии открывают исключение,
происхождение становится частью административной биографии.
И вновь появляется знакомая формула:
категория предшествует индивидуальному действию.
Человек еще ничего не совершил.
Но часть его жизненных возможностей уже регулируется принадлежностью к группе.
Это сильный фашистогенный элемент.
Но сам по себе он еще не фашизм.
81.3. Погромы 1881–1882 годов
После убийства Александра II в 1881 году по юго-западным губерниям империи прошла крупная волна антисемитского насилия.
YIVO характеризует погромы 1881–1882 годов как первую подобную волну, приобретшую черты массового движения; произошло более двухсот отдельных эпизодов, главным объектом насилия часто становилась собственность.
Но здесь особенно важно не повторить старую легенду:
царское правительство заранее организовало всю волну.
Современное фундаментальное исследование Джона Дойла Клиера отвергает подобную простую схему и показывает значительно более сложное взаимодействие слухов, локальных социальных отношений, экономической напряженности, массовой психологии и реакции государственных органов. Власти сами воспринимали волну как серьезный кризис порядка и в ряде мест применяли войска для подавления беспорядков.
Это принципиальное ограничение.
Если факты не подтверждают удобную нам схему государственного заговора, теория обязана ее отвергнуть.
81.4. Но государственная политика после погрома может усиливать категорию
Отсутствие доказанного централизованного приказа на погром не означает нейтральности государства.
Министр внутренних дел Николай Игнатьев интерпретировал часть насилия как реакцию населения на предполагаемую «еврейскую эксплуатацию», а Майские законы 1882 года усилили ограничения на еврейское проживание.
Это чрезвычайно важный механизм:
происходит насилие против группы
;
государство частично принимает представление, что сама группа является социальной проблемой
;
ограничения направляются не только против погромщика, но и против жертвы.
Так насилие способно производить новую норму.
81.5. Кишинев 1903 года
Погром в Кишиневе в апреле 1903 года стал международным символом антисемитского насилия.
За несколько дней было убито около пятидесяти евреев; событие вызвало огромное международное возмущение.
Особое значение имела предшествовавшая информационная среда.
Издания Павла Крушевана распространяли агрессивную антисемитскую пропаганду и обвинения, связанные в том числе с кровавым наветом; USHMM отмечает роль этой прессы в разжигании атмосферы перед кишиневским насилием. В том же 1903 году именно газета Крушевана впервые опубликовала известную версию «Протоколов сионских мудрецов».
Здесь возникает важный переход:
стереотип ; теория заговора ; моральное разрешение на насилие.
81.6. Кровавый навет как технология онтологизации врага
Обычная ксенофобия говорит:
они нам не нравятся.
Кровавый навет говорит:
они тайно убивают наших детей.
Это качественно другая структура.
Другой превращается из неприятного соседа в:
скрытого хищника.
А если угроза скрыта, обычная презумпция невиновности кажется опасной.
Человек рассуждает:
отсутствие доказательств не означает отсутствие заговора — хороший заговор как раз скрывает доказательства.
Так конспирология становится самозащищающейся системой знания.
81.7. «Протоколы» и тотальный враг
«Протоколы» радикализируют эту структуру.
Враг уже не совершает отдельное преступление.
Он якобы управляет:
политикой;
финансами;
печатью;
революцией;
образованием.
То есть группа превращается в метапричину истории.
Именно такой враг особенно удобен фашистской политике.
Потому что любой кризис подтверждает его существование.
Если экономика растет:
он захватывает экономику.
Если падает:
он разрушает экономику.
Если происходит революция:
он организовал революцию.
Если революция подавлена:
заговор ушел в подполье.
Получается:
неопровержимый враг.
81.8. Революция 1905 года и взрыв погромной мобилизации
Революционный кризис 1905 года резко расширил масштаб антисемитского насилия.
YIVO отмечает десятки погромов уже до Октябрьского манифеста; многие были инициированы или поддержаны крайне правыми группами, обвинявшими евреев в революционном движении. После Манифеста 17 октября произошла особенно широкая волна контрреволюционного насилия, причем объектами нападений становились не только евреи, но также студенты, интеллигенция и другие группы, ассоциировавшиеся с революцией.
Это исключительно важный факт.
Он показывает:
антисемитизм входит в более широкую теорию внутреннего врага.
81.9. Еврей = революция
Морфологическая операция проста:
среди революционеров существуют евреи
; евреи видимы в революционном движении
; революция объявляется еврейской
; любой еврей потенциально революционер.
Это классическая ошибка коллективной ответственности:
часть группы совершает действие ; действие становится свойством группы.
Именно эта операция позднее станет одним из центральных элементов мифа о «жидобольшевизме».
81.10. Контрреволюция нуждается в лице
Революция представляет сложнейший набор процессов:
крестьянское недовольство;
рабочее движение;
национальные движения;
либеральную оппозицию;
терроризм;
поражение в войне;
кризис государства.
Но массовой пропаганде значительно легче объяснить:
виноват конкретный коллективный враг.
Так социальная сложность превращается в антропологическую простоту.
Это одна из главных функций фашистской эпистемологии:
структурная проблема ; враждебная группа.
81.11. Погром как форма политической мобилизации
Погром принципиально отличается от индивидуального убийства.
Он создает коллектив действием.
Люди:
собираются;
движутся вместе;
выбирают объекты;
разрушают;
грабят;
бьют;
иногда убивают.
Именно поэтому погром способен не только выражать существующую ненависть.
Он производит групповую идентичность участников.
Вчера человек был:
рабочим;
лавочником;
мещанином;
крестьянином.
Сегодня он становится частью:
«народа, наказывающего врага».
81.12. Насилие как ритуал принадлежности
Это выводит нас на более глубокий уровень.
Совместное насилие выполняет функцию:
кто ударил врага — доказал, что он свой.
Кровь становится политической границей.
Необязательно существует официальный билет в организацию.
Участие в насилии само становится:
актом вступления в коллектив.
Эта функция позднее будет чрезвычайно характерна для парамилитарных фашистских движений.
81.13. Государственная роль: между подавлением, пассивностью и покровительством
Вопрос о властях необходимо решать дифференцированно.
Нет основания говорить о единой неизменной политике:
«царская власть всегда организовывала погромы».
Историография фиксирует многочисленные случаи вмешательства войск и полиции против погромщиков и не подтверждает единого централизованного приказа, стоявшего за всеми вспышками.
Но для 1905–1907 годов существует и другая сторона: крайне правые организации, участвовавшие в насилии, пользовались политическими симпатиями, финансовой помощью и защитой части государственного аппарата и самого монарха.
Поэтому наиболее точна модель:
не единое государственное управление каждым погромом, а неодинаковая степень государственно-смежной фашизации насилия.
81.14. Эффект разрешения
Для массового насилия не всегда нужен приказ:
бей.
Иногда достаточно ощущения:
за это не накажут так, как наказали бы за нападение на «своего».
Это принципиально.
Государственное бездействие способно создавать:
неравную цену насилия.
Если насилие против одной категории фактически менее рискованно, чем против другой, возникает уже не просто бытовая ненависть.
Возникает иерархия защищенности.
81.15. От погрома к самообороне
Насилие предсказуемо производило ответ.
Еврейские политические движения, включая Бунд, создавали отряды самообороны; во время революции 1905 года такие группы действовали во многих городах.
Это важный пример нашей теории взаимной радикализации.
Погромная мобилизация:
создает потребность меньшинства в вооруженной самообороне.
Затем наличие вооруженных групп меньшинства может быть использовано большинством как доказательство:
«видите, они действительно опасны».
Получается:
погромная угроза
; самооборона
; подозрение к самообороне
; новая погромная пропаганда.
Это почти идеальная петля самопроизводящегося врага.
81.16. Но причинная симметрия здесь невозможна
Необходимо сохранить важнейшее различие.
Если одна группа организует защиту после угрозы погрома, нельзя механически сказать:
обе стороны одинаково радикальны.
Это уничтожило бы причинность.
Наше понятие взаимной этнофашизации не означает равной ответственности на каждом этапе.
Оно означает:
действия одного субъекта способны изменить политическое поведение другого, а ответ другого затем становится новым фактором первого.
Причинная последовательность всегда должна восстанавливаться конкретно.
81.17. Государственная дискриминация + массовое насилие
Именно сочетание этих двух механизмов делает позднеимперский антисемитский комплекс особенно важным.
С одной стороны:
юридически выделенная категория.
С другой:
массовая культура подозрения.
Затем:
политическая организация.
Затем:
уличное насилие.
Получается уже знакомая последовательность:
категория ; иерархия ; подозрение ; коллективная вина ; моральное исключение ; насилие.
Но все еще не хватает нескольких элементов полного фашистского генотипа.
81.18. Чего не хватает
Еврей действительно становится сильным образом внутреннего врага.
Но Российская империя не организует всю государственную систему вокруг единственной антисемитской очистительной революции.
Нет:
единой фашистской партии;
полного уничтожения политического плюрализма силами массового движения;
тотальной мобилизации государства;
единого проекта нового расово-национального порядка.
Следовательно:
погромная мобилизация — сильнейшая фашистогенная и местами протофашистская практика, но не достаточное доказательство фашистской природы империи как целого.
Это различие будет критически важно и в следующей главе.
Потому что другая форма категориального господства — русификация — обычно была менее кровавой, но значительно более системной.
Глава 82. Имперская русификация
Слово «русификация» настолько политически нагружено, что без предварительного определения почти бесполезно.
В одной трактовке оно означает:
любое распространение русского языка и культуры.
В другой:
насильственное уничтожение нерусских идентичностей.
Оба определения слишком широки.
История Российской империи показывает широкий спектр политик:
административную унификацию;
введение русского языка в государственное управление;
изменение школьной политики;
ограничение отдельных языков;
давление на региональные автономии;
поддержку православия;
переселенческую политику;
ассимиляционные программы.
Современная историография подчеркивает, что эти меры были неравномерными и регионально специфическими, а государство далеко не всегда стремилось к полному этнокультурному превращению всех нерусских подданных в русских.
82.1. Имперская интеграция и национальная ассимиляция — не одно и то же
Необходимо различить две цели.
Первая:
сделать территорию управляемой из центра.
Вторая:
сделать население культурно русским.
Они могут совпадать.
Но не обязаны.
Государство может требовать от польского чиновника использовать русский язык в администрации, не требуя, чтобы он перестал считать себя поляком.
И наоборот, школа может стремиться изменить идентичность ребенка гораздо глубже, чем это требуется обычной административной унификации.
Поэтому Паспорт русификации должен всегда спрашивать:
что именно государство пытается изменить — институт, язык действия или идентичность человека?
82.2. Империя первоначально умела жить с множеством языков
Российская империя долгое время использовала достаточно прагматичную территориальную языковую модель.
В прибалтийской администрации мог использоваться немецкий;
в Финляндии — шведский;
в Царстве Польском — польский.
Исследования исторического многоязычия подчеркивают именно эту старую имперскую практику, которая позднее стала существенно меняться под воздействием русификационных реформ.
Это важно.
Русификация — не неизменная «генетическая» черта российской государственности.
Она исторически усиливается в определенных условиях.
82.3. 1863 год и национализация западной границы
После польского восстания 1863 года западные губернии становятся особенно важной лабораторией.
Польский язык, католическое влияние и польские элиты все сильнее воспринимаются в Петербурге не просто как региональная специфика, а как конкурирующая политическая инфраструктура.
Именно после этого периода исследования фиксируют усиление русификационных программ в Польше, Литве, Белоруссии и других западных территориях.
Логика очевидна:
культурная автономность
; политическое восстание
; подозрение к культурной автономности.
То есть политический конфликт способен задним числом секьюритизировать культуру.
82.4. Язык становится вопросом лояльности
Язык сам по себе не восстает.
Но если национальное движение использует язык как средство:
образования;
печати;
организации;
исторической памяти,
государство может начать видеть в нем инфраструктуру политической мобилизации.
Тогда:
язык ; идентичность ; национальное движение ; потенциальный сепаратизм.
Именно здесь преподавание или печать на определенном языке перестают восприниматься только как культурное право.
Они становятся:
вопросом безопасности.
82.5. Русификация Финляндии
Финляндский случай особенно показателен, поскольку Великое княжество долго сохраняло значительную институциональную автономию.
С 1899 года российское правительство предприняло политику ее существенного ограничения: полномочия финляндских институтов сокращались, усиливалось присутствие русского языка в администрации, ограничивалась пресса.
То есть русификация здесь означает не столько:
«сделать каждого финна этническим русским»,
сколько:
уменьшить политико-институциональную отдельность Финляндии.
Это важное различие.
82.6. Прибалтика
В прибалтийских губерниях задача была еще сложнее.
Российское государство сталкивалось одновременно с:
балтийско-немецкими элитами;
эстонским и латышским национальными движениями;
лютеранской традицией;
русским имперским центром.
Историография показывает, что русификация в этом регионе включала административные, образовательные и языковые меры и тесно переплеталась с вопросом политической надежности западной периферии.
Здесь особенно видно:
государство может ослаблять одну локальную элиту, не обязательно создавая гармоничную идентичность у населения.
Иногда результатом становится не интеграция.
А:
новый национализм.
82.7. Восточная граница: ассимиляция как одностороннее движение
В восточных регионах империи существовала другая цивилизационная логика.
Исследования позднеимперской Сибири отмечают распространенную среди государственных и образованных русских элит установку, что нерусские «отсталые» народы должны становиться культурно более похожими на русских, тогда как от самих русских не ожидалось симметричной культурной трансформации.
Это уже знакомая нам колониальная формула:
мы — стандарт;
вы — объект изменения.
И именно поэтому русификацию необходимо рассматривать в сравнении с британской цивилизаторской миссией.
82.8. Асимметричная культурная проницаемость
Здесь возникает важный признак.
Группа B может перейти ближе к A:
выучить русский;
принять православие;
усвоить русскую культуру.
Но движение A к B не рассматривается как столь же желательное.
Это:
асимметричная проницаемость культурной границы.
Она отличается от биологического расизма.
Граница не полностью закрыта.
Чужой теоретически может стать своим.
Но условие принадлежности определяет доминирующая группа.
82.9. Почему это важно для фашистской теории
Мы уже установили в Главе 43:
постклассическая или культурная фашизация не обязательно должна говорить языком крови.
Она может говорить:
«культура несовместима».
Поэтому наличие ассимиляционного выхода само по себе не отменяет иерархии.
Но оно принципиально отличает систему от модели, где происхождение делает человека навечно непроницаемым Другим.
Русификация чаще стремится сказать:
стань похожим на нас.
Радикальный расовый фашизм:
ты никогда не сможешь стать нами.
Это огромная разница.
82.10. Русификация и личность
Можно различить три степени.
Мягкая интеграционная:
русский — общий язык государства.
Более жесткая:
нерусские языки вытесняются из важных общественных функций.
Ассимиляционная:
сохранение отдельной идентичности рассматривается как политическая проблема.
Именно третья стадия сильнее всего приближается к нашей морфологии:
различие перестает быть нейтральным.
82.11. Православие как дополнительный фильтр
Российская империя оставалась официально православным государством, и отношение к конфессиям было иерархичным. История религиозной политики показывает постоянное напряжение между ограниченной терпимостью многонациональной империи и особым положением православия; националистические опасения могли усиливать давление на «чужие» религиозные общины.
Именно поэтому культурная русификация могла соединять:
язык
и
веру.
Что повышает ее способность проникать в идентичность человека.
82.12. Но империя не превращает всех нерусских в одного врага
Это ключевая граница.
Российское государство могло подозрительно относиться:
к польскому национализму;
к финской автономии;
к революционным движениям отдельных национальностей.
Но оно не создало единой доктрины:
все нерусские являются экзистенциальным врагом русской нации.
Более того, империя не могла устойчиво существовать на такой доктрине.
Она была слишком многонациональной.
Следовательно, полное этническое исключение вступало бы в прямое противоречие с самой архитектурой государства.
82.13. Имперский национализм против этнического национализма
Именно поэтому поздняя Россия постоянно колеблется между двумя логиками.
Первая:
имперская: будь лояльным подданным — и ты часть России.
Вторая:
национализирующая: чем ты культурно ближе русскому православному ядру, тем надежнее твоя принадлежность.
Эти логики способны сосуществовать десятилетиями.
Но в кризисе вторая становится опаснее.
Потому что начинает превращать:
различие
в
показатель потенциальной нелояльности.
82.14. Русификация может производить то, что стремится уничтожить
Это, вероятно, главный теоретический результат главы.
Предположим, государство считает отдельную национальную идентичность опасной.
Оно ограничивает:
язык;
школу;
автономию.
Но человек может ответить:
если мою идентичность подавляют, значит, она действительно является политически значимой и ее необходимо защищать.
Получается:
национальный страх государства
; русификация
; сопротивление
; усиление национальной идентичности меньшинства
; государство видит подтверждение опасности
; новая русификация.
Это самопроизводящийся национальный конфликт.
82.15. Русификационный парадокс
Его можно сформулировать предельно компактно:
Политика, предназначенная уменьшить национальное различие, способна политизировать это различие сильнее, чем оно было политизировано до вмешательства государства.
Именно поэтому принудительная ассимиляция часто плохо работает как долгосрочный механизм имперской интеграции.
Она может дать:
краткосрочное административное единообразие
в обмен на:
долгосрочное национальное отчуждение.
82.16. Мост к будущей российской проблеме
Здесь уже возникает прямой переход к нашему третьему тому.
Если многонациональная Россия пытается уменьшить риск сепаратизма через утверждение:
«настоящее государство принадлежит прежде всего этническому большинству»,
она может получить обратный эффект.
Меньшинство начинает спрашивать:
если нас считают менее своими, зачем нам считать это государство полностью своим?
То есть:
этническая централизация может увеличивать политическую периферизацию.
Это будет одним из главных парадоксов нашей теории великорусского шовинизма.
82.17. Русификация и фашистский порог
Русификация сама по себе не является фашизмом.
Она может существовать внутри:
империи;
национального государства;
авторитарной системы;
даже либерального государства в определенные исторические эпохи.
Для фашистской квалификации необходимо соединение с:
сакрализованным сверхцелым;
экзистенциальным врагом;
антиплюрализмом;
моральным исключением;
нормативным насилием;
трансформационной мобилизацией.
В поздней Российской империи русификация становится прежде всего фашистогенным ресурсом.
Черносотенство потенциально превращает этот ресурс в более плотную политическую сборку.
Именно поэтому теперь можно поставить главный вопрос Части VIII непосредственно.
Глава 83. Русский протофашизм: постановка проблемы
Можно ли говорить о русском протофашизме до 1917 года?
Ответ:
да — как о серьезной исследовательской гипотезе.
Можно ли назвать Российскую империю фашистским или предтеоретически фашистским государством?
Нет: рассмотренного материала для такой квалификации недостаточно.
Можно ли считать черносотенное движение полноценным предтеоретическим фашизмом?
Это значительно труднее. По нашей системе наиболее обоснована более слабая категория — протофашизм.
Именно различение этих трех утверждений позволяет избежать как исторического отрицания, так и ретроспективной инфляции.
83.1. Сначала уберем Россию как коллективного обвиняемого
Нельзя писать:
«русские создали фашизм раньше итальянцев».
Такое утверждение было бы одновременно:
исторически недоказанным;
этнически коллективизирующим;
методологически противоречащим нашей собственной теории.
Объектом могут быть:
черносотенные организации;
отдельные националистические идеологии;
погромные сети;
государственно-смежные практики.
Но не:
«русский народ».
Именно это правило должно оставаться неизменным независимо от того, какой народ мы исследуем.
83.2. Три русские линии предфашистской сборки
Российский материал позволяет выделить три исторические линии.
Первая:
сакрально-авторитарная.
Православие;
самодержавие;
идея органической исторической России;
подчинение личности государственно-религиозному целому.
Вторая:
этнонационализирующая.
Приоритет русского ядра;
«Россия для русских»;
русификация;
иерархия национальной надежности.
Третья:
мобилизационно-насильственная.
Черные сотни;
боевые дружины;
погромная мобилизация;
политические убийства;
образ революционно-еврейского внутреннего врага.
По отдельности ни одна из них не является фашизмом.
Ключевой вопрос:
успевают ли они соединиться?
83.3. Российская империя как фашистогенная среда
На уровне государства существует:
авторитаризм;
сакрализация монархии;
православная привилегия;
национальная и конфессиональная правовая асимметрия;
русификационная политика;
репрессивный аппарат.
Но государство одновременно:
многонационально;
династично;
не строится вокруг одной этнической нации;
сохраняет множество различных региональных режимов;
не создает единой массовой ультранационалистической партии.
Следовательно:
империя — фашистогенная среда по ряду параметров, но не протофашистский субъект как целое.
Это важнейшее различие.
83.4. Черносотенство — уже субъект сборки
Совсем иначе выглядит Союз русского народа и родственные движения.
Они не просто наследуют существующие предрассудки.
Они начинают организовывать их.
Сакральная монархия;
национальный народ;
внутренний враг;
антипарламентаризм;
антилиберализм;
конспирология;
уличная мобилизация;
политическое насилие
встречаются внутри одного политического движения.
Именно поэтому сравнительные исследователи нередко рассматривают Black Hundreds как один из наиболее очевидных российских предшественников фашизма, хотя серьезная литература обычно сохраняет различие между ними и собственно межвоенным фашизмом.
83.5. Проверим обязательные функции
Сверхцелое
Присутствует сильно.
православно-русская Россия + монархия + народ.
Но конструкция гибридна:
народ еще не полностью отделен от династии.
Подчинение личности
Присутствует сильно.
Автономная личность не является первичным источником политической нормы.
Вера, государство и народ стоят выше.
Иерархия «свой — чужой»
Присутствует.
Особенно применительно к:
евреям;
революционерам;
либеральной интеллигенции;
части национальных движений.
Экзистенциальный враг
Присутствует в значительной степени.
Черносотенная конспирология способна объяснять революцию как результат деятельности внутренних разрушителей, причем антисемитская картина мира превращает еврея в особенно универсального носителя угрозы.
Антиплюрализм
Очень высок.
Политическая оппозиция самодержавию не получает полноценной легитимности.
Нормативное исключение и насилие
Присутствует в радикальных сегментах.
Парамилитарные структуры Союза русского народа участвовали в уличном насилии и политических убийствах.
Трансформационная телеология
Вот здесь возникает главный пробел.
83.6. Проблема палингенеза
Фашизм обычно не просто защищает старое.
Он обещает:
национальное возрождение через очищающую трансформацию.
Черносотенство намного сильнее связано с формулой:
сохранить;
восстановить;
подавить революцию;
вернуться к подлинному самодержавному порядку.
Но наша собственная модель уже допускает реставрационный палингенез.
Поэтому вопрос необходимо поставить точнее:
является ли предполагаемое «возвращение истинной России» просто консервативной реставрацией
или
уже проектом очищенного национального общества?
В отдельных сегментах черносотенной идеологии второй элемент действительно начинает появляться.
Но он не достигает той системности, которую мы видели у КЕП.
83.7. Революционность фашизма и реакционность черной сотни
Это, вероятно, ключевой морфологический разрыв.
Муссолини говорит:
мы создадим новый порядок.
Черносотенец:
мы сохраним законного царя.
Даже если оба:
антилиберальны;
националистичны;
склонны к насилию,
их отношение к историческому времени различается.
Фашист хочет:
переродить будущее.
Черносотенец чаще хочет:
очистить настоящее от революции, чтобы восстановить сакрализованное прошлое.
Это один из главных аргументов оставить движение в категории протофашизма.
83.8. Другой важный пробел: государство уже существует
Классическое фашистское движение обычно действует как претендент:
захватить государство;
сломать старый режим;
построить новый.
Черносотенство защищает существующий режим.
Его проблема:
государство недостаточно жестко защищает собственную подлинную сущность.
Поэтому отношение:
движение ; государство
иное.
Оно не столько революционное, сколько парагосударственно-контрреволюционное.
83.9. Но именно это может быть отдельным фенотипом
Мы не должны превращать итальянскую траекторию в обязательную.
Теоретически возможен тип:
протофашистское движение защитников существующего авторитарного государства, пытающееся радикализировать это государство изнутри и снизу.
Тогда функция движения:
не разрушить трон,
а:
заставить трон стать более националистическим, более мобилизационным и более исключающим.
Это очень важная модель и для постклассических форм.
83.10. Черносотенная массовость
Черносотенство показывает, что крайне правая политика в России начала XX века могла быть не только салонной идеологией.
Возникали отделения;
газеты;
митинги;
партийные структуры;
боевые группы.
Союз русского народа получил значительное организационное распространение и пользовался поддержкой части православного духовенства, чиновничества и придворной среды.
Следовательно, присутствует важная функция:
массовизация антилиберальной националистической реакции.
Это уже гораздо ближе к фашизму, чем старый элитарный консерватизм.
83.11. Но массовость остается ограниченной и нестабильной
Движение быстро раскалывалось.
Его организации конкурировали.
Единого лидера не возникло.
Единой дисциплинированной партии национального спасения не появилось.
После подавления революционного кризиса потребность государства в таком союзнике уменьшилась, а внутри черносотенного поля усилились расколы. Историография движения подчеркивает именно эту организационную фрагментацию.
Это снижает:
структурную завершенность.
83.12. Вождь отсутствует — но это не решающий аргумент
Дубровин;
Пуришкевич;
Марков
и другие лидеры обладают влиянием.
Но ни один не превращается в:
русский Duce.
Однако мы уже установили:
культ единоличного лидера — типичный, но не обязательный признак.
Главнее:
существует ли центр, способный монополизировать «истинную волю народа»?
У черносотенства ответ:
частично.
У движения слишком много конкурирующих центров.
83.13. Экономическая система недостаточно собрана
Классические фашизмы вырабатывают более или менее целостное представление:
о труде;
капитале;
корпорациях;
классовом конфликте;
экономическом государстве.
Черносотенное движение имело различные социальные и экономические позиции, но не создало единой экономической модели, сопоставимой с позднейшим фашистским корпоративизмом или национал-социалистической мобилизационной экономикой.
И снова:
части присутствуют;
целое отсутствует.
83.14. Фашистская эпистемология уже почти сформирована
Зато по одному параметру соответствие чрезвычайно сильное:
теория врага.
«Протоколы»;
антисемитская пресса;
обвинение революции в национальном предательстве;
представление о скрытых разрушительных силах
образуют систему, где политическая реальность понимается не через открытый конфликт интересов, а через:
заговор, внедрение и предательство.
Именно эта эпистемология затем легко соединяется с фашистским внутренним врагом.
83.15. Фашистская микроморфология погрома
Еще сильнее соответствие на уровне практики.
Погромная толпа способна воспроизводить в микроформе:
коллективизацию группы;
моральное исключение;
снятие индивидуальной ответственности;
сакрализацию «своего народа»;
коллективное насилие;
уничтожение собственности Другого;
демонстративное установление иерархии.
То есть отдельный погром может обладать:
высокой фашистской морфологической плотностью
даже тогда, когда государство в целом фашистским не является.
Это как раз подтверждает нашу многоуровневую модель.
83.16. Уровни российской предфашистской морфологии
Теперь картина становится достаточно четкой.
На уровне империи:
авторитарно-имперская фашистогенность отдельных институтов.
На уровне националистической идеологии:
растущий протофашистский потенциал.
На уровне черносотенного движения:
значительная частичная сборка генотипа.
На уровне боевых групп и погромной мобилизации:
отдельные практики очень высокой фашистской морфологической плотности.
Но эти уровни не собираются полностью в:
фашистское государство.
83.17. Почему «русский протофашизм» допустим
Термин оправдан, если использовать его строго.
Русский протофашизм — совокупность идеологических, организационных и насильственно-мобилизационных форм позднеимперской крайней правой, прежде всего черносотенного движения, в которых значительная часть фашистского генотипа уже структурно собрана, но отсутствуют необходимая полнота, политическая тотализация и преобразовательная зрелость классического или предтеоретического фашизма.
Такое определение не говорит:
Россия была фашистской.
Оно говорит:
в России существовали политические субъекты, приближавшиеся к фашистской морфологии.
И это исторически значительно точнее.
83.18. Почему пока не «предтеоретический фашизм»
По сравнению с младотурецким КЕП черносотенный случай слабее.
КЕП:
контролирует государство;
уничтожает политический плюрализм;
проводит демографическую инженерию;
создает национальную экономику;
организует массовое категориальное уничтожение;
перестраивает население и собственность.
Черносотенство:
давит на государство, но не превращается в государство.
Его насилие серьезно.
Но оно не становится единой национально-государственной системой преобразования общества.
Именно поэтому наш порог не пересечен.
83.19. Квалификационный итог
По введенной ранее шкале наиболее точная оценка выглядит так.
Российская империя как целое:
D — мощный набор фашистогенных элементов и институтов, но не протофашистская система.
Русский крайне правый национал-монархический комплекс начала XX века:
C/D — от фашистогенного комплекса к протофашистской сборке.
Союз русского народа и наиболее радикальные черносотенные течения 1905–1907 годов:
C — выраженный протофашизм высокой генотипической плотности.
Отдельные погромные и парамилитарные практики:
высокая локальная морфологическая близость к фашистским практикам, но уровень практики нельзя автоматически переносить на весь режим.
Предтеоретический фашизм уровня B:
пока не доказан.
Именно такой результат наиболее соответствует принципу минимально достаточной квалификации.
83.20. Историографическое подтверждение самой постановки вопроса
Важно, что постановка проблемы не является произвольным изобретением нашей книги.
В сравнительной литературе русские Black Hundreds действительно входят в круг движений, рассматривавшихся как предшественники или протофашистские формы; современная работа о транснациональной крайней правой отмечает, что академическая традиция чаще всего связывает российскую предысторию фашизма именно с Союзом русского народа и черносотенным движением.
Одновременно существует и противоположная сильная позиция:
фашизм является исторически специфической послевоенной формой массовой политики, а черносотенство следует рассматривать только как его предшественника.
Именно поэтому термин протофашизм здесь методологически продуктивнее, чем «фашизм».
83.21. Российский случай дает еще один новый механизм
После Части VIII можно дополнить нашу общую теорию понятием:
охранительная протофашизация.
Определим ее:
Охранительная протофашизация — процесс, при котором сторонники существующего авторитарного порядка переходят от пассивной защиты государства к массовой националистической мобилизации, производству внутреннего врага и парамилитарному насилию с целью радикализировать государство и уничтожить политические силы, рассматриваемые как угроза сакрализованному национально-государственному целому.
Это отличает ее от революционного фашизма.
Революционный тип говорит:
разрушить старое государство и создать новое.
Охранительный:
старое государство недостаточно защищает собственную сущность — мы заставим его стать собой.
Черносотенство очень близко именно ко второму типу.
83.22. И еще одно понятие: национализация лояльности
Российский материал позволяет выделить второй механизм.
Национализация лояльности — переход от оценки гражданина или подданного по индивидуальному поведению к оценке его политической надежности через национальную, религиозную или культурную принадлежность.
Это происходит, когда вопрос:
«что он сделал?»
заменяется:
«к какому народу он принадлежит?»
Русификация;
антисемитская политика;
подозрение к национальным движениям
дают различные варианты одной и той же операции.
Именно она становится важным мостом:
от имперского авторитаризма
к
этнонациональной фашизации.
83.23. Русский парадокс
Теперь можно сформулировать главный исторический парадокс Части VIII.
Российская империя стремится к единству.
Для этого она усиливает:
русский язык;
православное ядро;
имперскую централизацию.
Но чем сильнее единство начинает определяться как русскость, тем сильнее нерусский подданный может почувствовать:
государство принадлежит не ему.
Так возникает цепочка:
страх распада
; русификация
; национальное отчуждение
; национальная мобилизация окраин
; новый страх распада
; усиление русского национализма.
Эта петля удивительно похожа на механизм, который мы уже обнаружили в младотурецком случае, хотя исторический результат и степень насилия принципиально различаются.
83.24. Самый опасный вывод для будущей России
В многонациональной стране национализм большинства обладает особой мощностью.
Национализм меньшинства может:
отдалить меньшинство от государства.
Национализм большинства способен:
изменить само государство так, что множество меньшинств одновременно начнут воспринимать его как чужое.
Поэтому национализм большинства — не просто «еще один национализм».
Его институциональная мощность значительно выше.
И отсюда вытекает один из важнейших тезисов всего многотомника:
Стремление сделать многонациональную Россию максимально этнически русской способно парадоксальным образом сделать ее минимально общероссийской.
Черносотенная история становится ранним предупреждением именно об этом механизме.
83.25. От русификации к взаимной национализации
Когда государство говорит меньшинству:
стань более русским,
меньшинство может ответить:
мы должны стать более татарскими;
польскими;
финскими;
грузинскими;
армянскими;
украинскими.
То есть:
ассимиляционное давление большинства способно производить национализацию меньшинства.
Затем национализация меньшинства подтверждает страх большинства.
И система замыкается.
Это уже историческая форма той петли, которую в третьем томе мы назовем:
взаимной этнофашизацией.
83.26. Но историческая Россия производит и противоположную традицию
Именно здесь необходим последний предохранитель.
История Российской империи не сводится к:
черным сотням;
погромам;
русификации.
В ней одновременно существовали:
либеральные;
социалистические;
христианско-гуманистические;
федералистские;
национально-автономистские;
правозащитные
и другие традиции, выступавшие против национального и конфессионального неравенства.
Уже в 1905–1906 годах еврейские депутаты и либеральная оппозиция использовали Государственную думу для критики действий властей во время погромов, а общественные движения требовали гражданского равноправия.
Следовательно:
русский протофашизм был одним из конкурирующих политических проектов России, а не ее единственной «истинной сущностью».
Это классификационно принципиально.
83.27. Итог Части VIII
Теперь мы можем выстроить российскую предысторию в последовательность:
имперская сакрализация государства
; привилегированная русско-православная культурная основа
; национализация периферий
; русификационное давление
; рост русского этнонационализма
; Революция 1905 года
; массовая контрреволюционная мобилизация
; черносотенные организации
; внутренний враг
; антисемитская конспирология
; парамилитарное и погромное насилие.
Это уже значительно больше, чем случайная коллекция предрассудков.
Но полного фашистского генотипа не возникает.
Поэтому наиболее строгая формула Части VIII:
В поздней Российской империи сформировался мощный фашистогенный национально-имперский комплекс, внутри которого черносотенное движение стало выраженной протофашистской сборкой. Однако ни империя как целое, ни черносотенство до 1917 года не дают достаточных оснований для уверенной квалификации уровня «предтеоретический фашизм».
Именно этот отрицательный порог очень важен.
Потому что иначе наша теория превратила бы:
авторитаризм;
национализм;
антисемитизм;
погром;
русификацию
в автоматические синонимы фашизма.
Мы снова отказались это делать.
83.28. Главный результат российского кейса
Самая важная находка, возможно, даже не в квалификации черной сотни.
Она в другом.
Российский случай показывает, как имперская интеграционная проблема может сама производить национализм, который затем делает империю еще менее интегрированной.
Можно записать это как историческую петлю:
многообразие
; страх нелояльности
; культурно-политическое давление большинства
; отчуждение меньшинства
; национализация меньшинства
; подозрение большинства
; национализация большинства
; появление внутреннего врага
; взаимное отчуждение
; ослабление общего государства.
Это уже не только история 1905 года.
Это общая морфология саморазрушения многонациональной державы.
И именно поэтому Часть VIII является прямым историческим мостом от первого тома к будущему третьему.
Основная библиография к Части VIII
Theodore R. Weeks, Nation and State in Late Imperial Russia: Nationalism and Russification on the Western Frontier, 1863–1914. Один из базовых трудов для понимания различия между имперской интеграцией, национализмом и русификацией; широко используется современной сравнительной историографией.
The Cambridge History of Russia. Разделы о национальной политике Российской империи принципиальны для понимания ее как многонациональной, регионально неоднородной системы, а не недостроенного русского nation-state.
Geoffrey Hosking / историографическая дискуссия об империи и русской нации. Особенно важна проблема противоречия между имперским государством и формированием русского национального субъекта, подробно рассматриваемая в сравнительной литературе.
Paul Robinson, Russian Conservatism. Полезен для истории «официальной народности», позднеимперского консерватизма и перехода части консервативного поля к этнонационализму, ксенофобии и антисемитизму.
John Doyle Klier, Russians, Jews, and the Pogroms of 1881–1882. Cambridge University Press. Один из наиболее важных трудов для уничтожения мифа о простой централизованной «царской организации» погромов 1881–1882 годов и перехода к многофакторному анализу насилия.
Laura Engelstein, “Antisemitism in Late Imperial Russia and Eastern Europe through 1920”, The Cambridge Companion to Antisemitism. Современный синтез позднеимперского антисемитизма в широком восточноевропейском контексте.
YIVO Encyclopedia, “Pogroms”, “Antisemitic Parties and Movements”, “Pale of Settlement”, “Russian Revolution of 1905”. Особенно полезный справочно-исследовательский корпус по хронологии погромов, правовым ограничениям, Союзу русского народа и еврейской самообороне.
USHMM, материалы о “Протоколах сионских мудрецов”. Важны для точного отделения доказанного происхождения и первых публикаций фальшивки от позднейших легенд о ее создании и для истории ее дальнейшего использования фашистскими движениями.
Marlene Laruelle и современная сравнительная литература по российской крайней правой. Существенна для самой постановки вопроса о Black Hundreds как одном из основных российских протофашистских предшественников, но не о готовом классическом фашизме.
Исследования движения Black Hundreds и Союза русского народа, включая работы о его отношениях с Николаем II, государственном субсидировании, внутренней фрагментации и парамилитарных структурах. Они особенно важны для различения самостоятельного движения и государственно-смежного политического насилия.
Edward Thaden и последующая литература о русификации Финляндии и прибалтийских губерний. Необходимы для отказа от идеи одной одинаковой русификационной политики на всей территории империи.
Современные исследования религии и этничности поздней империи. Они позволяют увидеть параллельность процессов христианизации, русификации и формирования этнического самосознания — и одновременно ограничения возможностей имперского государства контролировать эти процессы.
Главная формула Части VIII в итоге получается такой:
Российская империя создала не русский фашизм, а историческую среду, в которой имперский авторитаризм, русский национализм, русификация, антисемитская конспирология и массовая контрреволюционная мобилизация смогли встретиться. Черносотенство стало наиболее плотной их сборкой — русским протофашизмом, но еще не завершенным «фашизмом до фашизма».
И одновременно российский материал дает нам, возможно, еще более важный закон:
когда многонациональное государство пытается сохранить единство посредством национализации самого государства в пользу большинства, оно рискует превратить культурное многообразие, которое хотело деполитизировать, в главный источник политической мобилизации против себя.
*******************
Часть IX. Паспорт фашизма как исследовательский инструмент
До сих пор мы решали преимущественно теоретическую задачу: пытались установить, что именно следует искать, когда мы говорим о фашизме.
Теперь возникает другая проблема:
как искать это одинаковым способом в разных исторических обществах?
Без стандартизированной процедуры сравнительное исследование легко превращается в серию несимметричных эссе.
Итальянский фашизм изучается по партийным программам.
Национал-социализм — по Холокосту.
Черносотенство — по погромам.
Младотурецкий режим — по геноциду армян.
Британский колониализм — по лагерям.
Современное движение — по высказываниям нескольких политиков.
После этого исследователь сравнивает результаты и обнаруживает «сходство».
Но он сравнивал разные уровни реальности.
Поэтому Паспорт должен выполнить функцию методологического выравнивателя.
Один объект — одни и те же вопросы — одна и та же иерархия доказательств — один и тот же порог квалификации.
Только после этого сравнительная морфология получает научный смысл.
Глава 84. Зачем нужен Паспорт национальной разновидности
84.1. Главная проблема сравнительной теории фашизма
Исследования фашизма уже давно находятся между двумя противоположными опасностями.
Первая — чрезмерно узкое определение:
фашизм существует только там, где есть достаточно близкая копия Италии Муссолини или Германии Гитлера.
Вторая — чрезмерно широкое:
всякий жесткий национализм, диктатура, расизм или политическое насилие объявляются разновидностью фашизма.
Историография не выработала одного бесспорного определения. Oxford Handbook of Fascism сознательно представляет конкурирующие подходы и подчеркивает необходимость анализировать как идеи, так и практику, отношения между которыми далеко не всегда были гармоничными. Современная сравнительная литература также показывает, что вывод о наличии или отсутствии фашизма существенно зависит от того, изучает ли исследователь идеологию, социальную базу, движение, политические практики или уже захвативший власть режим.
Следовательно, сама дискуссия о дефиниции недостаточна.
Нам нужен операциональный инструмент.
Таким инструментом становится Паспорт.
84.2. Паспорт — не метафора удостоверения личности
Слово «Паспорт» мы используем в специальном смысле.
Паспорт фашизма — стандартизированная сравнительно-историческая исследовательская форма, в которой один политический феномен последовательно описывается по одинаковому набору параметров, с обязательным разделением источников, идеологии, организации, практики, институциональной реализации, исторического контекста и итоговой классификации.
Это не анкета:
«есть лидер — один балл; есть форма — еще один».
И не политический тест:
«ответьте на 28 вопросов и узнайте, фашист ли ваш сосед».
Паспорт — мини-монография жестко заданной архитектуры.
Он должен дисциплинировать исследователя.
84.3. Квалификация находится в конце, а не в начале
Это главное правило.
Если исследователь начинает работу словами:
«сейчас мы докажем, что режим X был фашистским»,
Паспорт становится обвинительным досье.
Источники будут отбираться под уже выбранный вердикт.
Поэтому первая формула метода:
Квалификация спорного случая должна быть результатом Паспорта, а не его предпосылкой.
Название рабочего файла должно быть нейтральным:
«Паспорт движения X»;
«Паспорт режима Y»;
«Паспорт политического комплекса Z».
Только после заполнения всех полей появляется право добавить:
фашистский;
протофашистский;
фашистогенный;
нефашистский;
смешанный;
неопределенный.
84.4. Самоназвание не решает вопрос
Итальянское движение само использовало имя fascismo.
Национал-социалисты предпочитали собственное название.
Многие движения, структурно близкие к фашизму, могли категорически отрицать, что они фашисты.
После 1945 года политическая цена самого слова стала настолько высокой, что ожидать добровольного самоописания:
«мы фашисты»
методологически бессмысленно.
Следовательно:
самоназвание является историческим фактом, но не классификационным сувереном.
И обратное тоже верно.
Если маргинальная организация сама провозгласила себя «фашистской», но представляет собой пять человек с символикой и не обладает основной морфологией движения, ее самоназвание еще не делает ее полноценным экземпляром фашистского типа.
84.5. Национальная разновидность — тоже условный термин
Слово «национальная» в выражении «Паспорт национальной разновидности» не означает:
фашизм принадлежит народу.
Мы исследуем:
итальянский фашизм;
германский национал-социализм;
румынскую Железную гвардию;
венгерские движения;
японские радикально-националистические комплексы
как феномены, существовавшие в определенной политической и культурной среде.
Но:
фашизм принадлежит не этносу, а политическим конструкциям.
В одной стране могут одновременно существовать:
фашистское движение;
консервативный авторитаризм;
либеральная оппозиция;
социализм;
религиозные партии;
антифашистские националисты.
Поэтому один народ способен производить несколько противоположных политических проектов одновременно.
84.6. Одна страна может потребовать нескольких Паспортов
Это чрезвычайно важно.
Например, нельзя автоматически создать один файл:
«Фашизм Германии».
Нужно различить по меньшей мере:
национал-социалистическое движение до власти;
НСДАП как партия власти;
нацистский государственный режим;
социальную фашизацию Германии;
конкретные практики государственных и партийных институтов.
То же относится к Италии.
То же — к России.
То же — практически к любой сложной политической истории.
Именно поэтому уже введенная нами формула становится фундаментом Паспортной системы:
фашистская идеология ; фашистское движение ; фашистский режим ; фашистская практика ; фашизация общества.
84.7. Уровень анализа должен быть указан заранее
Пусть существует крайне правая партия с выраженной фашистской идеологией, получающая 2% голосов.
Из этого не следует:
общество фашистское.
Пусть государственная полиция применяет одну практику коллективного исключения.
Из этого не следует:
режим фашистский.
Пусть в обществе широко распространены расистские предрассудки.
Из этого не следует:
существует фашистское движение.
Поэтому Паспорт всегда должен сообщать:
что именно мы квалифицируем?
Идеологию?
Организацию?
Режим?
Институт?
Практику?
Состояние общественной среды?
Без этого слово «фашизм» оказывается аналитически бесконтрольным.
84.8. Паспорт нужен для симметрии
Представим, что мы хотим сравнить режим, который нам политически отвратителен, с режимом, к которому мы относимся значительно благожелательнее.
Человеческая психология почти неизбежно создает различные стандарты.
Для противника:
экстремистская речь политика считается доказательством природы режима.
Для союзника:
та же речь объявляется эксцессом одного деятеля.
Для противника:
массовое преступление характеризует систему.
Для союзника:
преступление объясняется войной, хаосом или местной инициативой.
Паспорт должен сделать подобную асимметрию значительно труднее.
Если доказательственный стандарт применен к случаю А, он должен быть применим к случаю Б независимо от отношения исследователя к обоим.
84.9. Паспорт нужен и для отрицательного результата
Хороший метод должен позволять обнаружить:
«нет, это не фашизм».
Именно поэтому в предыдущих частях мы не назвали:
британский империализм;
американский Jim Crow;
Российскую империю
готовыми фашистскими системами.
Мы обнаружили множество фашистогенных элементов.
Но элементы не собрались в достаточную конфигурацию.
Паспорт должен быть способен вернуть результат:
фашистогенный комплекс — порог не пересечен.
Или:
протофашизм — часть ядра собрана, но обязательная архитектура неполна.
Или вообще:
фашистская квалификация не подтверждается.
Отрицательный результат — не поражение метода.
Это доказательство его добросовестности.
84.10. Паспорт должен ловить ложные сходства
Классический пример:
диктатура.
Фашистские режимы являются диктатурами.
Но:
диктатура ; фашизм.
То же:
культ лидера ; фашизм;
расизм ; фашизм;
милитаризм ; фашизм;
колониализм ; фашизм;
геноцид ; фашизм;
однопартийность ; фашизм;
евгеника ; фашизм.
Паспорт заставляет спросить:
как эти элементы связаны друг с другом?
Именно отношения между ними, а не коллекция внешних признаков, образуют генотип.
84.11. Поэтому Паспорт фиксирует не вещи, а связи
Предположим, в режиме существуют:
национализм;
лидер;
армия;
пропаганда;
экономический дирижизм.
Этот набор встречается во множестве нефашистских государств.
Но если обнаруживается:
сакрализованное национальное сверхцелое
; подчинение автономной личности
; разделение на истинный народ и Другого
; Другой становится причиной кризиса
; государственная власть монополизирует истинную волю народа
; исключение объявляется необходимостью спасения
; насилие становится инструментом очищения и возрождения,
тогда мы имеем структуру.
Паспорт поэтому должен описывать не только наличие элементов, но их функциональную сцепку.
84.12. Паспорт не является арифметикой
Особенно опасна идея балльного теста:
лидер — 1;
форма — 1;
национализм — 1;
государственное регулирование — 1;
пять баллов = фашизм.
Такой подход поставил бы рядом:
театр политической символики
и
категориальное лишение человека прав.
Но их диагностический вес несопоставим.
Именно поэтому:
вес признака важнее числа признаков.
Биологический расизм может отсутствовать.
Униформа может отсутствовать.
Корпоративное государство может отсутствовать.
Но если отсутствует:
само коллективное сверхцелое;
категориальный враг;
анти-плюралистическая единая воля;
легитимация исключительного принуждения;
то квалификация начинает разрушаться на уровне ядра.
84.13. Паспорт работает в трех измерениях
В каждом случае нам потребуются три одновременно работающих контура.
Исторический контур спрашивает:
как субъект понимал себя в собственном времени?
Морфологический контур:
какие функции реально выполняла его система?
Эпистемический контур:
насколько надежно мы это доказали?
Таким образом, два одинаковых морфологических вывода могут иметь разную степень уверенности.
Для Италии 1920–1930-х годов первичный корпус огромен.
Для более раннего спорного случая источники могут быть фрагментарны.
Поэтому:
сходство квалификации не означает равенства доказательности.
84.14. Плотность доказательства тоже должна учитываться
Можно иметь один сенсационный документ.
Например:
один политик сказал радикальную фразу.
И можно иметь:
партийную программу;
десятки речей;
закон;
административную инструкцию;
судебную практику;
массовую репрессию.
Второй случай значительно сильнее.
Поэтому Паспорт должен фиксировать не только:
что найдено,
но:
сколько независимых типов свидетельств сходятся на одном выводе.
Мы уже использовали этот принцип при исследовании Армянского геноцида.
Он должен стать общей процедурой.
84.15. От Паспорта к сравнению
Один Паспорт дает историю одного феномена.
Два — позволяют сравнивать.
Двадцать — позволяют видеть закономерность.
Тогда появляется возможность спросить:
что встречается почти всегда?
что часто?
что редко?
что является только национальным фенотипом?
что возникает уже после захвата власти?
что характерно для движения, но исчезает в режиме?
какие признаки существуют до фашизма, но недостаточны без общей сборки?
Именно здесь Паспорт превращается из описательного инструмента в механизм индуктивной проверки нашей собственной теории.
84.16. Теория проверяет Паспорта — Паспорта проверяют теорию
Нам нельзя строить отношение:
теория ; критерии ; подтверждение теории.
Это замкнутый круг.
Необходима обратная связь:
предварительная теория
; Паспорта исторических случаев
; сравнительный анализ
; обнаружение исключений
; коррекция критериев
; новая теория
; Метапаспорт.
Именно поэтому генотип, сформулированный в Части III, остается рабочей моделью до завершения второго тома.
Если десятки Паспортов покажут, что какой-либо якобы обязательный признак систематически отсутствует в бесспорно фашистских случаях, мы должны будем изменить теорию.
Не исторический материал подогнать под определение.
А определение — под исторический материал.
84.17. Паспорт против «прокрустова ложа»
Это фундаментальная эпистемологическая функция.
Исследователь легко влюбляется в собственное определение.
А затем возникает соблазн:
все, что не помещается, удалить;
все, чего не хватает, интерпретировать как скрыто присутствующее.
Паспорт обязан фиксировать несоответствия так же подробно, как соответствия.
Для каждого случая нужен раздел:
что противоречит фашистской квалификации?
Если такого раздела нет, исследователь занимается не сравнением, а подтверждением.
84.18. Главный принцип
Именно поэтому Паспорт можно определить еще короче:
Паспорт — это машина принуждения исследователя к симметрии.
Он не гарантирует истины.
Никакая форма этого не гарантирует.
Но он существенно затрудняет:
выборочное цитирование;
подмену движения режимом;
подмену риторики практикой;
подмену отдельного преступления системной характеристикой;
подмену народа политической организацией;
подмену гипотезы выводом.
Именно поэтому без Паспортов второй том потерял бы смысл.
Глава 85. Двадцать восемь параметров Паспорта
Паспорт должен одновременно быть достаточно подробным, чтобы не пропустить системную структуру, и достаточно стандартным, чтобы оставаться сопоставимым между десятками случаев.
Мы принимаем двадцать восемь постоянных параметров.
Каждый параметр — не одна клетка таблицы, а исследовательский блок.
Идентификация. Название движения, режима, организации или комплекса; страна и территория; период существования; основные лидеры; организационные формы; самоназвание; названия, использовавшиеся современниками и позднейшими исследователями. На этом этапе никакая спорная классификация еще не принимается.
Классификационный статус. Как феномен квалифицировался современниками и как квалифицируется историографией: фашистский, национал-социалистический, авторитарный, консервативный, военный, популистский, протофашистский, парафашистский, радикально-националистический и т. д. Здесь особенно важны конкурирующие классификации. Сама сравнительная литература показывает, насколько вывод зависит от выбранной дефиниции и уровня анализа.
Исторический генезис. Из каких кризисов, войн, социальных конфликтов, интеллектуальных течений, партий и организаций возникает феномен? Необходимо различать собственную генеалогию движения и более древнее происхождение отдельных его элементов.
Первичные источники. Программы, манифесты, уставы, речи, письма, дневники, партийная пресса, стенограммы, законы, распоряжения, статистика, полицейские отчеты, дипломатические документы, судебные материалы, фотографии, кино, плакаты, школьные материалы, документы жертв и противников. Здесь фиксируется также качество и полнота источникового корпуса.
Картина мира. Как субъект объясняет устройство истории и общества? Что считается причиной кризиса? Кто производит порядок, кто — распад? Существуют ли органицизм, конспирология, социал-дарвинизм, культ борьбы, цивилизационная иерархия, религиозная или расовая метафизика?
Национальный миф. Кто составляет сакрализованное коллективное «мы»? Как рассказывается прошлое? Существует ли золотой век, падение, унижение, предательство, утраченная империя, историческая миссия, возрождение? Именно здесь проверяется палингенетическая функция, но без превращения конкретной формулы «национального возрождения» в обязательный внешний лозунг.
Идеальный человек. Какой антропологический тип считается нормативным: воин, производитель, отец семейства, мать нации, крестьянин, революционер, аскет, расово «здоровый» человек? Как оцениваются слабость, сострадание, автономность, сомнение, интеллектуализм, индивидуализм?
Исторический субъект. Кто, согласно идеологии, реально творит историю: индивид, класс, нация, раса, государство, религиозная община, империя, партия, цивилизация? Этот параметр особенно важен для определения коллективного сверхцелого.
Свои и чужие. Как проводится основная граница принадлежности? Может ли чужой стать своим? Является ли граница культурной, политической, религиозной, этнической или биологической? Насколько она проницаема и кто имеет право определять принадлежность?
Внутренний враг. Какие группы объявляются опасными внутри политического тела? Оппозиционеры? Евреи? Коммунисты? Либералы? Этнические меньшинства? «Космополиты»? Мигранты? Ключевой вопрос: враг определяется конкретным действием или принадлежностью к категории?
Внешний враг. Как представляется международная среда? Есть ли окружающие заговорщики, «враждебные цивилизации», унизившие державы, расовые конкуренты, исторические противники? Как внешний враг связывается с внутренним?
Этническая и расовая доктрина. Имеется ли иерархия происхождения? Биологический расизм? Культурный эссенциализм? Ассимиляционный выход? Запрет смешения? Евгеника? Демографическое управление? Биологический расизм здесь является важным фенотипическим признаком, но не заранее обязательным условием фашистской квалификации.
Модель государства. Что выше: партия, государство, вождь, нация, право? Как понимаются суверенитет, бюрократия, федерализм, местное самоуправление, армия? Требует ли движение захватить существующее государство, уничтожить его, преобразовать или радикализировать?
Демократия и плюрализм. Признает ли субъект право политического противника законно прийти к власти? Может ли существовать несколько легитимных концепций национального интереса? Или только одна сила объявляется носителем «истинной» воли народа? Это один из наиболее тяжелых диагностических параметров.
Насилие. Как идеология и практика относятся к насилию? Оно трагическая необходимость, временная мера, самооборона, очищение, педагогика, революционный акт, героическая ценность? Кто может стать его законным объектом? Здесь необходимо различать риторику и реальное насилие.
Экономика. Какая модель собственности предлагается? Частный капитал, государственный контроль, корпоратизм, автаркия, национализация, социальная политика? Главное — не искать единую «фашистскую экономику», а установить, каким образом экономика подчиняется политическому сверхцелому.
Религия. Союзник, конкурент или враг? Может ли религиозная норма ограничить государство? Или религия превращается в инструмент национальной мобилизации? Возникает ли новая политическая сакральность?
Культура. Что происходит с искусством, исторической памятью, наукой, университетом, литературой, языком? Существует ли «дегенеративная» культура? Национальная эстетика? Цензура? Перестройка эпистемологии — то есть изменение самой границы между допустимой и недопустимой истиной?
Гендер, семья и демография. Какие роли задаются мужчине и женщине? Как политизируются рождаемость, брак, воспитание детей, смешанные браки, аборт, репродукция «желательных» и «нежелательных» категорий? Здесь особенно хорошо виден переход государства от управления действиями к управлению будущей популяцией.
Экспансионизм. Существуют ли исторические земли, реванш, собирание народа, Lebensraum, имперская миссия, ирредентизм? Признается ли действующая граница окончательной? Как население спорной территории включается в картографическую теорию?
Массовая психология. Какие эмоции мобилизуются: унижение, страх, ресентимент, гордость, жертвенность, чувство осады, месть, восторг от единства? Как индивидуальная фрустрация перекодируется в коллективный нарратив?
Пропаганда, символ и ритуал. Униформа, знаки, марши, праздники, приветствия, мифические даты, архитектура, похороны, культ мучеников, массовые собрания, политический театр. Но этот параметр никогда не должен перевешивать обязательное структурное ядро: форма и символика могут имитироваться значительно легче, чем политическая архитектура.
Практика против риторики. Что было обещано и что делалось? Какие тезисы программы воплотились? Какие были отброшены? Какие практики возникли без предварительной доктрины? Нацистский пример особенно нагляден: часть требований программы 1920 года позже действительно была институционализирована, в том числе расовая концепция гражданства, но партия далеко не одинаково следовала всем пунктам собственной программы.
Репрессии. Кто подвергался преследованию, на каком юридическом основании и какими институтами? Здесь изучаются не только число жертв, но структура: индивидуальная или категориальная ответственность, обычное или чрезвычайное право, временное или наследственное исключение, централизация и децентрализация репрессии.
Исторический результат. Что движение реально сделало с государством и обществом? Захватило ли власть? Распалось? Радикализировалось? Было кооптировано? Проиграло выборы? Создало институты, пережившие режим? Историческое поражение движения не делает его менее фашистским, но позволяет отделить потенциальную программу от реально воплощенной системы.
Наследие. Что пережило поражение или исчезновение движения: кадры, партии-преемники, законодательство, собственность, символика, интеллектуальная традиция, память, травма, административные практики? Здесь же определяется разница между прямой генеалогической преемственностью и поздней морфологической аналогией.
Национальная специфика. Какие элементы являются результатом конкретной истории страны: религии, имперского прошлого, социальной структуры, колониального опыта, национальной травмы? Этот раздел защищает нас от превращения немецкого или итальянского фенотипа в универсальную форму.
Инвариантное ядро. После удаления национально-специфических элементов что остается? Какие отношения воспроизводят общий генотип? Какие обязательные функции присутствуют, какие отсутствуют, насколько они интегрированы? Именно здесь выносится итоговая морфологическая квалификация — с указанием альтернативного диагноза и степени уверенности.
Эти двадцать восемь параметров образуют постоянную архитектуру Паспорта.
85.1. Почему именно двадцать восемь
Число не сакрально.
Если исследование второго тома покажет, что два поля постоянно дублируют друг друга или отсутствует важнейший независимый параметр, структуру можно будет изменить.
Но на нынешнем этапе 28 полей позволяют покрыть четыре слоя:
идеологию;
политическую организацию;
институциональную реализацию;
социальную практику.
И одновременно избежать гипертрофии любого из них.
85.2. Не все поля равны по классификационному весу
Это критически важно.
Параметры:
символики;
гендерной политики;
экономики;
религии
могут радикально различаться между фенотипами.
Но такие параметры, как:
сверхцелое;
личность;
свой/чужой;
внутренний враг;
антиплюрализм;
моральное исключение;
легитимация принуждения;
трансформационная телеология
лежат значительно ближе к генотипическому ядру.
Следовательно:
Паспорт структурирован одинаково, но интерпретируется не арифметически.
85.3. Каждое поле должно иметь четыре слоя
В идеале ответ на каждый параметр содержит:
что субъект говорил о себе;
что говорят независимые источники о его действиях;
как вопрос интерпретируется историографией;
какой вывод делаем мы.
Например:
идеология объявляет всех граждан равными;
административная практика систематически исключает определенную группу;
историки спорят, было ли исключение центральной политикой или региональной девиацией;
Паспорт фиксирует расхождение и степень доказанности.
Так исчезает соблазн подменить историю одной красивой цитатой.
85.4. Обязательный «негативный блок»
После параметра 28 каждый Паспорт должен содержать еще одну, формально вне нумерации, процедуру:
«Что противоречит нашей классификации?»
Нужно собрать самые сильные факты, указывающие:
на сохранение плюрализма;
на реальную автономию личности;
на проницаемость границы принадлежности;
на отсутствие системного врага;
на ограничение государственного насилия;
на способность институтов останавливать радикалов.
Если фашистская гипотеза переживает этот блок, она становится сильнее.
Если рушится — ее следует отвергнуть.
85.5. Итог Паспорта
Итог должен быть не одним словом, а формулой.
Например:
генеалогическая близость — низкая;
генотипическая плотность — высокая;
уровень — движение;
классификация — вероятный постклассический фашизм;
уверенность — B.
Или:
генеалогическая близость — отсутствует;
генотипическая плотность — средняя;
классификация — фашистогенный авторитарный национализм;
фашистский порог не пересечен;
уверенность — A относительно отрицательного вывода.
Это значительно информативнее простого:
«фашизм / не фашизм».
Глава 86. Первичные источники и историография
Паспорт будет настолько надежен, насколько надежна его источниковая архитектура.
И именно здесь появляется одна из наиболее неприятных проблем политической истории:
источник почти никогда не является прозрачным окном в прошлое.
Политик говорит не только то, что думает.
Он говорит то, что хочет услышать аудитория.
Партия пишет программу не только для описания себя.
Программа должна:
мобилизовать;
успокоить союзников;
перетянуть избирателя;
замаскировать конфликт;
договориться между фракциями.
Полицейский отчет может преувеличивать угрозу.
Мемуар — оправдывать автора.
Судебное признание — быть получено под давлением.
Пропагандистский плакат — показывать желаемое, а не существующее.
Поэтому Паспорт требует не культа первичного документа, а критики источника.
86.1. Первичный источник не равен истине
Это фундаментальное правило.
Первичный источник означает:
источник возник внутри или непосредственно рядом с исследуемым историческим процессом.
Но это не означает:
он правдив.
Ложь политического лидера — прекрасный первичный источник.
Она может быть абсолютно ненадежна относительно события и чрезвычайно ценна относительно:
того, какую картину мира власть хотела создать.
Фальшивка вроде «Протоколов сионских мудрецов» не сообщает ничего достоверного о существовании описываемого заговора.
Но сообщает чрезвычайно много о политической культуре, которая эту фальшивку распространяет.
Поэтому вопрос:
истинен ли источник?
недостаточен.
Нужно спрашивать:
для доказательства чего он пригоден?
86.2. Один документ способен иметь разный доказательственный вес
Предположим, лидер говорит:
«Мы не преследуем меньшинство X».
Это слабое доказательство отсутствия преследования.
Но сильное доказательство того, что режим считает необходимым публично отрицать преследование.
Или лидер говорит:
«Группа X должна исчезнуть».
Это сильный источник относительно его собственного дискурса.
Но еще недостаточное доказательство того, что:
вся партия разделяла эту позицию;
приказ был отдан;
государство ее реализовало.
Именно поэтому Паспорт не должен превращаться в антологию страшных цитат.
86.3. Иерархия источников зависит от тезиса
Не существует универсальной лестницы:
архив всегда лучше газеты;
закон всегда лучше воспоминаний.
Если мы исследуем:
формальный юридический статус,
закон действительно имеет огромный вес.
Если:
бытовое распространение ненависти,
частная переписка, пресса, дневники и судебные материалы могут оказаться информативнее закона.
Если:
тайный механизм принятия решения,
внутренняя переписка ценнее публичного манифеста.
Следовательно:
качество источника определяется отношением между источником и утверждением, которое мы хотим доказать.
86.4. Принцип независимой триангуляции
Ключевые выводы должны по возможности подтверждаться из разных источниковых каналов.
Например:
партийная директива;
государственный документ;
отчет исполнителя;
свидетельство жертвы;
дипломатическое сообщение стороннего государства;
статистический результат.
Если несколько независимых каналов сходятся, доказательство резко усиливается.
Именно поэтому при исследовании массового насилия особенно ценна ситуация, когда:
внутренние документы режима;
наблюдения его союзников;
данные нейтральных дипломатов;
свидетельства жертв
дают совместимую картину.
Сходимость независимых свидетельств значительно важнее сенсационности одного документа.
86.5. Но независимость нужно доказывать
Пять газет могут повторять одно и то же агентское сообщение.
Это не пять независимых свидетельств.
Три мемуариста могут пересказывать одну историю.
Это не три подтверждения.
Дипломат может опираться на местного информатора, чьи слова затем публикует другой дипломат.
Следовательно:
число ссылок ; число независимых источников.
Паспорт должен по возможности восстанавливать генеалогию информации.
86.6. Источниковая цепочка
Для каждого особенно спорного вывода полезно реконструировать:
кто видел событие?
кто впервые сообщил?
кому?
когда?
сохранился ли оригинал?
кто опубликовал его позднее?
редактировался ли текст?
возможно ли проверить его другим каналом?
Это особенно важно для документов, вокруг которых существует спор об аутентичности.
Именно так мы уже поступали с материалами Наима—Андоняна:
не «цитата выглядит страшно, значит она истинна»,
а:
история документа ; возражение ; архивная проверка ; степень уверенности.
86.7. Время создания документа
Документ, созданный:
в момент события,
обычно имеет преимущество перед воспоминанием через сорок лет в вопросе непосредственных деталей.
Но не всегда.
Современник может ничего не знать о широком контексте.
Позднейший участник способен получить доступ к информации, которой не обладал тогда.
Поэтому необходимо отделять:
близость по времени
от
полноты знания.
Мемуар особенно полезен для:
самовосприятия;
поздней рационализации;
политической памяти.
Но опасен, если используется как точная стенограмма давно состоявшегося разговора без внешней проверки.
86.8. Публичный и внутренний документ
Для фашистской морфологии это различие критично.
Публичный документ сообщает:
что движение хочет, чтобы общество считало его позицией.
Внутренний:
что оно обсуждает без той же публичной аудитории.
Расхождение между двумя может быть чрезвычайно информативным.
Но нельзя автоматически считать:
внутренний документ всегда «истиннее».
Внутри бюрократии тоже существуют:
фракции;
преувеличения;
карьерные интересы;
дезинформация;
конфликты.
Поэтому важен корпус, а не магия грифов «секретно».
86.9. Закон и его применение
Закон особенно опасно читать изолированно.
Нацистская Германия дает классический пример постепенного перевода идеологии в правовые категории. Нюрнбергские законы 1935 года институционализировали расовую концепцию гражданства и запреты, вытекавшие из нацистской доктрины; в последующие годы сотни нормативных актов на разных уровнях последовательно ограничивали права евреев.
Здесь совпадают:
идеология ; право ; административная практика.
Но возможен и другой режим:
жесткий закон формально существует, но почти не применяется.
Или:
умеренный закон радикализируется судебной и административной практикой.
Поэтому Паспорт всегда проверяет:
текст нормы + практику применения + реальный социальный результат.
86.10. Историография — не вторичный украшатель
Современная историография выполняет несколько функций.
Она вводит новые архивы.
Проверяет старые утверждения.
Сопоставляет регионы.
Исправляет национальные мифы.
Ведет спор о понятиях.
И главное:
сообщает исследователю, какие альтернативные объяснения уже существуют.
Историк, читающий только первичные документы, рискует каждый раз заново «открывать» давно опровергнутую гипотезу.
86.11. Но историографический консенсус тоже не догма
Если большинство историков классифицирует объект определенным образом, это чрезвычайно важный факт.
Но не окончательное логическое доказательство.
Новые источники способны менять картину.
Новые сравнительные понятия — переопределять старые случаи.
Именно вся история общей теории фашизма демонстрирует, насколько изменялись подходы — от классовых объяснений к тоталитарным, психологическим, культурным, сравнительно-генерическим и практико-ориентированным моделям. Современные обзоры прямо сохраняют разногласия вместо того, чтобы искусственно сводить их к одной дефиниции.
Следовательно:
консенсус — сильная презумпция, но не запрет на проверку.
86.12. Национальная историография требует особой осторожности
Особенно спорные случаи почти всегда окружены национальными историографическими полями.
Одна традиция может:
максимизировать преступление против собственного народа.
Другая:
минимизировать преступление собственного государства.
Третья:
переносить ответственность на внешнего врага.
Это не означает:
национальные историки ненадежны.
Напротив, именно они часто лучше знают:
язык;
архив;
локальную топонимику;
административную систему.
Но Паспорт должен сопоставлять:
разные историографические традиции.
Не для создания искусственного «50 на 50», а чтобы сильнейший аргумент против нашего вывода действительно был услышан.
86.13. Методологическая проблема отбора
Есть еще более глубокая опасность.
Исследователь читает историческую литературу не случайно.
Он выбирает книги.
А историки до него выбирали:
архивы;
регионы;
сюжеты;
периоды.
Поэтому мы имеем дело не с чистым «прошлым», а со многократно отфильтрованным историческим массивом.
Политологические исследования использования истории специально предупреждают о проблеме отбора: доступная историография сама представляет множество конкурирующих исторических записей, и исследователь должен учитывать, каким образом выбор источников и историографических традиций влияет на вывод.
Для нашей работы это означает:
нельзя подбирать только литературу, в названии которой уже присутствует слово «фашизм».
Иначе мы заранее отберем авторов, склонных к нашей классификации.
86.14. Контрольная библиография
Для каждого Паспорта необходимы как минимум три историографических слоя.
Сначала:
фундаментальная общая история объекта.
Затем:
исследования конкретных проблем — насилия, экономики, партии, культуры, права.
И наконец:
литература о спорной классификации.
Это позволяет не читать всю историю движения через один вопрос:
«фашизм или нет?»
Сначала объект должен стать исторически понятным без нашего ярлыка.
86.15. Временный запрет слова «фашизм»
Для особенно спорных случаев полезна процедура, уже введенная нами в ретроспективе:
первый проход производится без слова «фашизм».
Мы описываем:
какую общность сакрализует движение;
кто его враг;
какую власть оно строит;
как относится к насилию;
что делает с правом;
какой проект будущего предлагает.
И только затем сравниваем результат с генотипом.
Это один из лучших способов уменьшить концептуальное навязывание.
86.16. Источниковый Паспорт внутри Паспорта
Для наиболее спорных кейсов каждое ключевое доказательство может получать короткую маркировку:
тип источника;
дата;
автор;
близость к событию;
заинтересованность;
подтверждение независимыми каналами;
историографический спор;
степень надежности.
Это особенно полезно для утверждений уровня:
существовал приказ уничтожения;
существовала программа экспансии;
движение получало государственное финансирование;
лидер действительно разделял определенную доктрину.
86.17. Пять эпистемических состояний
В окончательном тексте мы должны последовательно различать:
установленный факт;
доминирующая историографическая позиция;
авторская интерпретация;
обоснованная гипотеза;
исследовательский вопрос.
Это не косметические оговорки.
Это разные статусы знания.
Если их смешать, самая осторожная гипотеза через несколько страниц превращается в якобы доказанный факт.
86.18. Критерий прокурора и критерий историка
Мы раньше употребляли выражение:
«почти прокурорская доказательная конструкция».
Но историк не прокурор буквально.
Прокурор должен доказать ответственность конкретного обвиняемого по конкретному составу преступления.
Историк может исследовать:
структуру;
долгий процесс;
коллективные институты;
непрямую причинность.
Поэтому наш принцип должен звучать так:
прокурорская строгость доказательства — без прокурорской предрешенности обвинения.
Именно это требуется от Паспорта.
Глава 87. Идеология и практика
Это, вероятно, одна из важнейших методологических глав всего тома.
Потому что фашизм невозможно надежно классифицировать только по текстам.
Но его столь же невозможно понять только по преступлениям.
Фашизм существует в напряжении между:
тем, что движение говорит;
тем, что оно хочет сделать;
тем, что может сделать;
тем, что действительно делает.
Современная сравнительная историография именно поэтому подчеркивает необходимость анализировать одновременно идеи и практику, причем отношения между ними могут быть противоречивыми.
87.1. Первая ошибка: верить программе буквально
Политическая программа является нормативным документом.
Она отвечает:
что движение хочет сообщить о собственных целях.
Но политическое движение действует внутри:
коалиций;
ограничений;
выборов;
войн;
экономики;
государственных институтов.
Поэтому практика может существенно отклоняться от программы.
Даже нацистская партия, сохранившая формально неизменной программу 1920 года, не относилась одинаково ко всем ее пунктам и в разные моменты акцентировала разные требования. После прихода к власти часть программных положений была реализована, в том числе исключающая концепция национального гражданства.
Следовательно:
программа — доказательство идеологии, но не автоматическое доказательство практики.
87.2. Вторая ошибка: считать практику единственной «настоящей» идеологией
Можно перейти в противоположную крайность:
что режим сделал, то он и «на самом деле» всегда хотел.
Это тоже ошибка.
Исторический результат зависит не только от намерений.
Он зависит от:
сопротивления;
войны;
компромиссов;
бюрократии;
экономических ограничений;
союзников;
случайности.
Итальянский фашизм особенно хорошо показывает напряжение между радикальными амбициями движения и необходимостью Муссолини договариваться с традиционными элитами; современная биографическая историография подчеркивает именно противоречивость его власти и ограничение части радикального проекта существовавшими структурами.
Поэтому:
невыполненная программа может оставаться реальным намерением.
И:
совершенное действие может быть продуктом обстоятельств, а не исходной доктрины.
Нужно доказать связь.
87.3. Четыре возможных отношения идеологии и практики
Первое:
идеология ; практика.
Движение открыто обещает исключить группу, получает власть и делает это.
Нацистская расовая политика дает мощный пример: исключающие положения программы получили последующее законодательное воплощение, а Нюрнбергские законы институционализировали расовые представления режима.
Второе:
идеология > практика.
Риторика значительно радикальнее того, что режим способен или решается осуществить.
Третье:
практика > идеология.
Политическое насилие радикализируется быстрее официальной доктрины.
Четвертое:
идеология ; практика.
Действие меняет идеологию, а идеология оправдывает следующее действие.
Именно четвертая модель особенно важна для процессов фашизации.
87.4. Радикализация как обратная связь
Представим движение, которое первоначально говорит:
«группа X нелояльна».
После первых репрессий возникает сопротивление.
Режим говорит:
«мы были правы: они сопротивляются».
Следующая репрессия сильнее.
Появляется новая идеологема:
«группа X неисправима».
То есть:
идеология ; репрессия ; реакция ; новая идеология ; более сильная репрессия.
Мы уже называли подобный механизм самопроизводящимся внутренним врагом.
Здесь видно, почему нельзя рассматривать идеологию как статичный текст, написанный до прихода к власти.
Она эволюционирует внутри практики.
87.5. Движение до власти и режим после власти — разные объекты
Фашистское движение находится в ситуации конкуренции.
Ему нужно:
получать сторонников;
создавать коалиции;
выживать;
обещать.
Фашистский режим получает:
бюрократию;
армию;
полицию;
суд;
налоги;
школу.
И поэтому способен превращать:
метафору ; закон;
лозунг ; административную категорию;
врага ; юридический статус.
Нацистская Германия демонстрирует это особенно наглядно: после 1933 года культура, право, образование и экономика последовательно попадали под партийно-государственный контроль, а НСДАП стала единственной легальной партией.
Следовательно, Паспорт движения нельзя просто продолжить тем же текстом после захвата власти.
Происходит смена уровня анализа.
87.6. Риторическое насилие и физическое насилие
Особенно опасно смешивать:
«мы уничтожим врагов»
и
фактическую политику убийства.
Политики часто используют гиперболу.
Но обратная ошибка столь же опасна:
«это всего лишь слова».
Для Паспорта важна не отдельная фраза, а последовательность.
Если существует:
постоянная дегуманизация;
идентификация одной категории как угрозы;
нормализация идеи исключения;
партийное насилие;
затем юридическая дискриминация,
то речь перестает быть просто речью.
Она превращается в инфраструктуру допустимости действия.
87.7. Дискурс производит объект практики
Это глубокий момент.
До того как государство сможет преследовать:
«врагов народа»,
оно должно создать категорию:
кто является врагом народа?
До изгнания:
«нежелательных иностранцев»
необходимо определить:
кто нежелателен.
До расового закона:
кто относится к расе.
То есть идеология не просто украшает практику.
Она создает классификационную карту, по которой практика затем движется.
Именно поэтому идеологический анализ остается необходимым.
87.8. Практика показывает серьезность идеологии
С другой стороны, движение может десятилетиями говорить:
«нация выше индивида»,
но не иметь возможности проверить, что это означает институционально.
После власти выясняется:
готово ли оно:
отменить права;
уничтожить оппозицию;
подчинить суд;
разделить граждан;
принуждать семью;
перестраивать экономику.
Практика поэтому является:
стресс-тестом идеологии.
Она показывает, какие идеи были:
ритуальными;
тактическими;
факультативными;
а какие действительно организовывали политическое действие.
87.9. Но умеренная практика не всегда означает умеренную систему
Режим может быть ограничен:
международным давлением;
неподконтрольной армией;
монархом;
церковью;
экономической элитой;
сильной бюрократией.
Именно в Италии исследователи отмечают постоянное напряжение между радикальными фашистскими амбициями и необходимостью режима сосуществовать с консервативными институтами и элитами.
Следовательно:
неосуществимость ; отсутствие намерения.
Паспорт должен различать:
что режим не хотел сделать
и
что он не смог сделать.
87.10. И наоборот: радикальная практика не всегда доказывает радикальную систему
Во время войны даже нефашистское государство способно:
интернировать;
цензурировать;
мобилизовать;
депортировать;
применять чрезвычайные полномочия.
Поэтому действие:
само по себе
не всегда определяет тип режима.
Нужно спросить:
встроено ли оно в более широкую архитектуру?
Именно поэтому мы не объявляли:
концентрационный лагерь;
коллективное наказание;
геноцид
автоматическими маркерами фашизма.
87.11. Идеология движения может быть внутренне противоречивой
Фашизм вообще плохо приспособлен к исследованию как идеально непротиворечивая философская система.
Итальянский фашизм историки характеризуют как идеологически гибкий и содержащий существенные внутренние противоречия; Муссолини менял риторику и политические акценты в зависимости от обстоятельств.
Следовательно, отсутствие:
единого катехизиса
не означает отсутствие идеологии.
Идеологию нужно реконструировать как:
устойчивое поле допустимых политических решений.
87.12. Идеологическое ядро и идеологическая периферия
Полезно различить два уровня.
На периферии движение может менять:
экономические обещания;
конкретные административные модели;
отношение к монархии;
тактику участия в выборах.
Но ядро может оставаться значительно стабильнее:
нация выше индивида;
существующий порядок вырожден;
противник не просто ошибается, а угрожает коллективному существованию;
необходимо восстановление единой воли;
исключительное принуждение допустимо ради национального преобразования.
Именно устойчивость отношений, а не конкретных пунктов программы, позволяет говорить о генотипе.
87.13. Тактическая мимикрия
Политическое движение может сознательно смягчать внешнюю форму.
Например:
отказаться от явно расовой терминологии;
говорить языком культуры;
заменить «уничтожение» на «ремиграцию»;
публично признать выборы;
избегать запрещенной символики.
Но Паспорт не имеет права автоматически сказать:
это лишь маскировка.
Тактическую мимикрию тоже нужно доказать.
Для этого требуется показать:
внутренние документы;
стабильность радикальных целей;
двойной язык для разных аудиторий;
систематическое расхождение деклараций и практик.
Иначе теория превращается в неопровержимую:
если человек говорит как фашист — он фашист;
если не говорит — маскируется.
Такой метод научно неприемлем.
87.14. Фенотипическая адаптация
Но доказанная адаптация действительно возможна.
После исторической дискредитации классического фашизма политическое движение получает сильный стимул не повторять:
черную рубашку;
римское приветствие;
свастику;
расовую биологическую терминологию.
Поэтому постклассический анализ обязан спрашивать:
изменился ли генотип или только способ его выражения?
Например, биологическая формула:
«группа неизменно неполноценна по крови»
может быть заменена культурной:
«группа по своей культуре навсегда несовместима и никогда не сможет принадлежать к нам».
Форма иная.
Функция границы потенциально та же.
Но именно функциональную эквивалентность и придется доказать.
87.15. Двойной Паспорт: доктрина и действие
Поэтому внутри каждого из 28 параметров полезно мысленно иметь две колонки:
Декларируемое
и
Реализованное.
Например:
Демократия.
Декларируемое:
«мы выражаем подлинную демократию народа».
Реализованное:
запрещены конкурирующие партии.
Право.
Декларируемое:
«мы восстанавливаем законность».
Реализованное:
одна категория лишается равной правовой защиты.
Экономика.
Декларируемое:
«национальная солидарность».
Реализованное:
экспроприация определенной группы.
Именно расхождение иногда сообщает больше, чем совпадение.
87.16. Пять вариантов расхождения
Идеология может быть радикальнее практики, если режим ограничен.
Практика может быть радикальнее официальной идеологии, если насилие развивается через институциональную инициативу.
Практика может быть другой, если движение заключило компромисс.
Идеология может легитимировать постфактум действие, возникшее ситуативно.
Наконец, практика может создать новую идеологию, которой первоначально вообще не существовало.
Поэтому история режима должна исследоваться динамически.
87.17. Время становится отдельной переменной
Один и тот же объект в 1921, 1925 и 1938 годах может обладать различной генотипической плотностью.
Фашизация — процесс.
Следовательно, Паспорт должен избегать конструкции:
«режим X был одинаковым с первого до последнего дня».
Полезнее строить:
момент T1 ; T2 ; T3.
Тогда можно увидеть:
нормализацию;
радикализацию;
институционализацию;
дефашизацию;
распад.
Это особенно важно для режимов, которые проходят путь:
коалиционное правительство ; авторитаризация ; партийная монополия ; радикальная фаза.
87.18. Морфодинамический профиль
Для каждого Паспорта второго тома мы поэтому можем дополнительно строить краткий морфодинамический профиль:
где появляется сверхцелое;
когда возникает враг;
когда исключение становится законом;
когда насилие переходит из факультативного в системное;
когда исчезает плюрализм;
когда политика преобразования населения становится необратимой.
Тогда мы анализируем уже не только:
что это?
Но:
как оно стало этим?
87.19. Это особенно важно для спорных случаев
Если современное движение обладает тремя фашистогенными компонентами, неверно сразу объявлять его фашистским.
Но если за десять лет происходит последовательность:
обычный национализм
; абсолютное сверхцелое
; внутренний враг
; делегитимация оппозиции
; оправдание политического насилия
; категориальное право,
мы видим:
вектор фашизации.
Именно понятие вектора иногда информативнее статичного ярлыка.
87.20. Практика общества и практика режима
Еще одно важное различие.
Режим может требовать ненависти.
Но общество ее не принимает.
Или наоборот:
государство сохраняет относительно умеренное право, но в обществе развиваются:
травля;
сегрегация;
массовая ксенофобия;
погромная готовность.
Поэтому параметр 23 должен включать минимум три уровня:
что говорит идеология;
что делает институт;
что нормализуется в обществе.
Именно это позволит в дальнейшем измерять бытовую и институциональную фашизацию отдельно.
87.21. Государство может догонять общество
Микрофашизация иногда идет снизу.
Сначала:
оскорбления;
бытовая дискриминация;
районная сегрегация;
неформальный бойкот.
Позднее политик обнаруживает готовую аудиторию и переводит эти нормы в:
программу.
Затем:
закон.
То есть:
общество ; движение ; государство.
87.22. Но государство способно производить общество
Обратная траектория не менее важна.
Закон вводит категориальную границу.
Школа начинает ее преподавать.
Пропаганда нормализует ее.
Работодатель применяет.
Сосед усваивает.
Тогда:
государство ; институт ; повседневность.
USHMM на материалах нацистского общества показывает, насколько фашистские нормы проникали в повседневные пространства — клубы, магазины, отдых, публичные мероприятия и бытовые взаимодействия.
Следовательно, фашизация — это процесс двустороннего движения между властью и обществом.
87.23. Именно поэтому Паспорт должен быть вертикальным
Хороший Паспорт проходит через всю систему:
идея
;
движение
;
партия
;
государство
;
институт
;
местный исполнитель
;
повседневное взаимодействие.
Если анализ остановится на вершине, мы увидим только доктрину.
Если только внизу — множество отдельных практик без понимания общей архитектуры.
Фашизм же интересует нас именно как система преобразования связи между уровнями.
87.24. Главный тест идеологии и практики
В конечном счете для каждого центрального тезиса мы должны задавать пять вопросов:
Было ли это сказано?
Было ли это организовано?
Было ли это институционализировано?
Было ли это осуществлено?
Стало ли это нормой?
Эти пять стадий нельзя смешивать.
Пусть политик сказал:
«изгнать группу».
Это стадия 1.
Если партия создала соответствующее подразделение:
стадия 2.
Закон лишил группу статуса:
стадия 3.
Началась депортация:
стадия 4.
Большая часть общества стала воспринимать отсутствие группы как нормальное:
стадия 5.
Морфологическая плотность системы при этом последовательно увеличивается.
87.25. От слова к нормальности
Поэтому наиболее опасная фаза наступает не обязательно тогда, когда сказано самое радикальное.
Она наступает, когда:
радикальное перестает восприниматься как радикальное.
Мы уже описывали латентную фашизацию формулой:
неприемлемое
; спорное
; допустимое
; нормальное
; ожидаемое.
Паспорт должен уметь зафиксировать именно этот переход.
И для этого одной партийной программы совершенно недостаточно.
Промежуточный итог Части IX
После четырех глав структура исследовательского инструмента становится ясной.
Паспорт не отвечает на вопрос «похож ли объект на Гитлера или Муссолини?».
Он отвечает на значительно более строгий вопрос:
каким образом в конкретном историческом феномене организованы коллективное сверхцелое, автономия личности, граница своего и чужого, внутренний враг, плюрализм, право, насилие, мобилизация и проект преобразования общества — и насколько надежно мы можем это доказать?
Именно поэтому полный алгоритм работы приобретает следующий вид:
нейтральная идентификация объекта
; реконструкция его собственного языка
; первичный корпус
; современная историография
; 28 параметров
; разделение идеологии и практики
; поиск функциональных связей
; сильнейший альтернативный диагноз
; сильнейший контраргумент
; проверка обязательного ядра
; оценка генотипической плотности
; эпистемическая уверенность
; классификация.
И только после этого появляется итоговое слово.
Не наоборот.
Формула Паспорта
Ее можно записать предельно компактно:
Историческое описание + источниковая критика + морфологический анализ + отрицательный тест + сравнительная квалификация = Паспорт.
А отношение всего первого и второго томов:
предварительная теория ; Паспорта ; сравнительный массив ; коррекция теории ; Метапаспорт.
Именно в Метапаспорте мы уже сможем задать самый трудный вопрос:
что действительно остается неизменным, когда мы снимаем с итальянского фашизма черную рубашку, с германского — свастику, с румынского — православную мистику, с японского — императорскую сакральность, а с потенциальных предтеоретических и постклассических форм — их собственный исторический костюм?
Если после такого снятия фенотипов останется устойчивая система отношений — мы получим не очередное описание фашизма XX века.
Мы получим его Метапаспорт.
Методологическая библиография к главам 84–87
В основу Паспортного метода особенно полезно положить несколько разных школ, не пытаясь искусственно примирить их заранее.
R. J. B. Bosworth, ed., The Oxford Handbook of Fascism. Важен именно своим отказом от искусственного консенсуса, широким сравнительным охватом и постоянным сопоставлением идей с практикой.
Robert O. Paxton, “Comparisons and Definitions”. Особенно важен для сравнения не только идеологий, но движений и исторических траекторий фашизма.
Roger Griffin, ed., Fascism. Полезен одновременно как корпус первичных и исследовательских текстов и как выражение генерической морфологической традиции; сам подбор показывает различие между протофашистскими интеллектуальными течениями и уже сформированными политическими движениями.
Stanley G. Payne. Его типологическая традиция особенно важна для понимания преимуществ и опасностей «фашистского минимума»: классификация должна выделять политический тип, но не превращать его в ригидный перечень внешних признаков.
Современная сравнительная дискуссия в Fascism in America. Особенно полезна как демонстрация того, что один и тот же материал дает разные классификационные результаты в зависимости от того, изучаем ли мы признаки, «мобилизующие страсти», социальную базу, идеи, движение или режим. Это непосредственно обосновывает необходимость Паспортной стандартизации.
The Oxford Handbook of Fascism — разделы об идеологических истоках, сравнении, репрессиях и национальных случаях. Особенно важны для удержания различия между генеалогией отдельных идей и морфологией уже сформированной системы.
USHMM, корпус первичных источников и тематических исследований нацистской Германии. Для нашего метода особенно полезна возможность непосредственно сопоставлять программу НСДАП, последующее законодательство и повседневное проникновение идеологии в социальную практику.
Исследования методологии использования истории в политической науке. Особенно важна проблема selection bias: исследователь работает не с «прошлым вообще», а с уже отобранными архивными и историографическими массивами, поэтому процедура отбора сама должна стать объектом контроля.
Из всего этого вытекает окончательная установка Части IX:
Мы не будем сравнивать страны по тому, насколько они внешне напоминают классический фашизм. Мы заставим каждый исторический случай ответить на одни и те же двадцать восемь вопросов — и только после этого позволим себе назвать его.
**********
Глава 88. Самоназвание и внешняя квалификация
Одно из самых серьезных препятствий в сравнительной теории фашизма возникает уже на уровне имени.
Кто имеет право определить политическое явление?
Само движение?
Его противники?
Современники?
Позднейший историк?
Или сравнительная теория, которая сопоставляет феномен с другими случаями?
Если принять первое решение — полное право политического субъекта на самоопределение, — значительная часть сравнительной истории становится невозможной. Движению достаточно сказать:
«Мы не фашисты»
— и исследователь якобы обязан прекратить анализ.
Если принять противоположное решение, возникает другая опасность. Исследователь получает неограниченную власть:
называть фашизмом все, что ему кажется достаточно похожим.
Паспорт должен избежать обеих крайностей.
Его исходный принцип:
Самоназвание является первичным историческим фактом, но не окончательной аналитической квалификацией.
И столь же важен обратный принцип:
Внешняя квалификация является исследовательской гипотезой, но не получает преимущества только потому, что произведена историком.
Между двумя уровнями должно находиться доказательство.
88.1. История слова и история феномена — разные истории
Слово fascismo возникло в специфическом итальянском политическом контексте. Но достаточно быстро оно перестало использоваться только как собственное имя итальянского движения и стало переноситься на другие политические явления.
Новейшая история понятия, реконструированная Федерико Марконом, показывает именно эту последовательность: от первоначального итальянского именования — к быстрому расширению семантики, антифашистским и политическим употреблениям, а затем к послевоенному академическому поиску generic fascism и «фашистского минимума».
Это чрезвычайно важно для нашего метода.
У понятия существуют как минимум две истории:
история слова «фашизм»
и
история политических структур, которые этим словом позднее классифицируются.
Они пересекаются.
Но не совпадают.
Именно поэтому нельзя решить вопрос о существовании явления простым поиском слова в источнике.
88.2. Самоназвание — сильный источник по самосознанию
Когда итальянские фашисты называют себя фашистами, мы получаем необычно удобный случай.
Совпадают:
самоназвание;
политическая организация;
историческое происхождение термина;
позднейшая академическая классификация.
Такой объект обладает высокой номинальной определенностью.
Но даже здесь само слово не сообщает нам автоматически:
что составляет сущность идеологии;
какие элементы были обязательными;
какие менялись;
где проходит граница между фашистским движением и уже фашистским государством.
То есть даже в «родном» случае название не заменяет Паспорт.
Оно только снимает один спор:
субъект действительно идентифицировал себя с данным политическим именем.
88.3. Но самоназвание не обладает классификационным суверенитетом
Представим противоположный случай.
Политическое движение:
сакрализует этнонациональное сверхцелое;
объявляет плюрализм разрушительным;
создает абсолютного внутреннего врага;
оправдывает категориальное насилие;
требует очищающего национального возрождения;
формирует массовую мобилизационную организацию.
Но говорит:
«Фашизм — чужая идеология. Мы не имеем к нему отношения».
Если отрицание названия автоматически прекращает классификацию, сравнительная теория становится бессильной.
Субъект получает право вето над аналитическим понятием.
Но ни одна серьезная социальная наука так не работает.
Монарх не обязан называть свое государство абсолютизмом.
Империя — империализмом.
Авторитарный режим — авторитарным.
Политический субъект сообщает исследователю, кем он считает себя.
Исследователь отвечает на другой вопрос:
какую структуру он фактически образует?
88.4. Национал-социалистический тест
Германский случай особенно полезен методологически.
Национал-социализм обладал собственным названием, собственной символикой, собственным генеалогическим комплексом и очень сильным расово-биологическим своеобразием.
И тем не менее именно сопоставление национал-социализма с итальянским фашизмом стало одним из центральных полей, из которых выросла теория generic fascism.
Причем консенсус возник далеко не сразу. Роджер Гриффин специально отмечает существовавшие серьезные возражения против включения нацизма в общую категорию фашизма; ряд заметных историков считал различия слишком великими.
Это чрезвычайно полезный исторический урок.
Сегодня можно легко представить связь:
фашизм — национал-социализм
самоочевидной.
Но она сама является результатом сравнительного теоретического труда.
Следовательно:
внешняя классификация может установить принадлежность к одному политическому семейству даже между движениями, обладающими разными самоназваниями и резко различными национальными фенотипами.
88.5. Самоназвание отвечает на один вопрос, морфология — на другой
Поэтому необходимо строго развести:
Как субъект себя называл?
и
К какому аналитическому типу он принадлежит?
Первый вопрос — историко-семантический.
Второй — сравнительно-морфологический.
Первый требует:
документов;
программ;
газет;
речей;
самоидентификации.
Второй:
сопоставления структуры по одинаковым критериям.
Один нельзя заменить другим.
88.6. Четыре именующих субъекта
Для каждого Паспорта желательно реконструировать четыре независимых слоя именования.
Первый — самоименование.
Как субъект называл:
себя;
свою идеологию;
свое государство;
своих сторонников?
Второй — именование политическими противниками.
Либералы, социалисты, коммунисты, консерваторы и иностранные противники могли использовать слово фашизм как polemical weapon задолго до того, как академическая теория получила устойчивые критерии. Расширение слова за пределы Италии началось уже в межвоенную эпоху.
Третий — классификация современными наблюдателями.
Дипломаты;
журналисты;
политологи;
иностранные правительства;
разведывательные структуры;
современники.
Они могут видеть сходства, которые сам субъект отрицает.
Но и они находятся внутри собственного политического контекста.
Четвертый — ретроспективная историографическая классификация.
Именно здесь возникают:
generic fascism;
proto-fascism;
para-fascism;
neo-fascism;
post-fascism;
авторитаризм;
радикальная правая;
популизм
и другие конкурирующие аналитические понятия.
Паспорт обязан фиксировать все четыре слоя.
88.7. Нельзя превращать политическое обвинение в научный термин без проверки
Особенно осторожно нужно обращаться с внешней квалификацией противников.
После появления итальянского фашизма слово очень быстро получило сильнейшую эмоциональную нагрузку.
А после 1945 года:
«фашист»
становится одним из наиболее разрушительных политических обвинений.
Поэтому факт:
политический противник назвал режим фашистским
доказывает прежде всего:
что он применил такое обвинение.
Он еще не доказывает:
что классификация морфологически верна.
Исследования послевоенного неофашизма специально предупреждают, что понятия fascism, generic fascism и neo-fascism нередко применялись прежде всего для политической дискредитации, а не для точного аналитического различения.
Отсюда правило:
политическое употребление термина входит в историю случая, но не заменяет его научную квалификацию.
88.8. И обратное: отрицание обвинения тоже ничего автоматически не доказывает
Если движение говорит:
«наши враги называют нас фашистами, но это клевета»,
мы получаем ценную информацию.
Но опять же — о политической коммуникации.
Для оценки необходимо спросить:
почему субъект отвергает слово?
Потому что действительно отвергает генотип?
Потому что принадлежит к другой политической семье?
Потому что после 1945 года название токсично?
Потому что законодательство запрещает фашистскую символику?
Потому что сменился политический маркетинг?
Или потому что структура адаптировалась фенотипически?
Отрицание самоназвания — данные, а не оправдательный приговор.
88.9. После 1945 года номинальная проблема становится особенно острой
Для классического межвоенного движения фашистское имя могло быть предметом гордости.
После разгрома держав Оси ситуация принципиально изменилась.
Само слово оказалось связано с:
войной;
диктатурой;
массовым уничтожением;
Холокостом;
политическим поражением.
Следовательно, у потенциально структурно близкого движения возникает мощный стимул избегать исторического костюма классического фашизма.
Гриффин отмечал, что часть послевоенных крайне правых течений не просто повторяла канонические формы, а сознательно модернизировала идеологический репертуар, пытаясь адаптировать мечту о национальном возрождении к новым политическим условиям.
Это не доказывает, что любое новое националистическое движение — скрытый фашизм.
Но уничтожает аргумент:
«оно не называет себя фашистским, следовательно, вопрос закрыт».
88.10. Номинальная мимикрия и структурная мимикрия
Необходимо различать два противоположных процесса.
Номинальная мимикрия:
движение использует название, символы и эстетику исторического фашизма, но обладает слабой политической структурой и не воспроизводит генотип в полном объеме.
Структурная мимикрия:
движение избегает исторических названий и символов, но потенциально воспроизводит часть функциональных отношений фашистской системы.
Первый случай показывает:
имя может присутствовать без достаточной структуры.
Второй:
структура может потенциально присутствовать без имени.
Поэтому Паспорт и нужен.
88.11. Самоназвание нельзя считать неважным
Но теперь возникает противоположная опасность.
Если сказать:
«название вообще ничего не значит»,
мы потеряем историческую специфику.
Самоназвание сообщает:
какие традиции движение признает своими;
каких предшественников выбирает;
какой язык использует;
какие символы заимствует;
какую политическую семью сознательно строит.
Это особенно важно для генеалогии.
Два движения могут иметь высокую морфологическую близость.
Но первое сознательно изучает Муссолини, переводит фашистские тексты, копирует организационные формы.
Второе пришло к похожей структуре независимо.
Морфология сходна.
Генеалогия различна.
И Паспорт обязан это показать.
88.12. Самоназвание — показатель генеалогии, но не достаточный показатель морфологии
Отсюда принцип:
самоназвание обладает высоким весом в генеалогическом контуре и ограниченным весом в морфологическом.
Если движение говорит:
«мы наследники фашизма»,
это сильное доказательство самозаявленной генеалогии.
Но для полного вывода все равно надо проверить:
как оно организовано;
что считает сверхцелым;
кто его враг;
как относится к праву;
что делает с плюрализмом;
какую роль отводит насилию.
И наоборот:
отсутствие самозаявленной генеалогии не исключает морфологической конвергенции.
88.13. Внешняя квалификация тоже имеет типы
Мы должны различать по крайней мере три формы.
Полемическая:
«Вы — фашисты!»
Ее доказательная ценность относительно морфологии минимальна без дополнительного анализа.
Историко-генеалогическая:
движение связано происхождением, кадрами или заимствованиями с историческим фашизмом.
Это уже сильнее.
Морфологическая:
объект независимо от самоназвания отвечает определенным критериям фашистского типа.
Это наиболее важная для нашей системы форма.
Именно третья должна быть результатом Паспорта.
88.14. Почему Франко так полезен для метода
Франкистская Испания является почти идеальным примером того, почему одного имени недостаточно.
Режим взаимодействовал с Фалангой, заимствовал элементы европейского фашистского репертуара, создавал однопартийно-корпоративные конструкции и пережил фазу заметной фашизации.
Но крупные исследователи нередко отделяют франкизм как персоналистскую или консервативно-авторитарную диктатуру от собственно фашистского типа. Роберт Пакстон относит Франко, Салазара и ряд других диктатур к авторитарным режимам, которые заимствовали у фашизма элементы и символику, но не допустили фашистские партии к автономному господству; Гриффин аналогично выделял «парафашистские» режимы за пределами своего корпуса generic fascism.
Другие исследования подчеркивают степень фашизации раннего франкизма и институциональное влияние Фаланги.
Именно такая ситуация и называется:
спорным случаем.
Не потому, что историки ничего не знают.
А потому, что один исторический объект способен находиться на границе нескольких аналитических типов.
88.15. Паспорт должен сохранять историческое имя даже после внешней классификации
Если мы в результате исследования приходим к выводу:
«движение X — фашистское»,
мы не должны переписывать его историю так, будто оно само называло себя фашистским.
Правильное описание имеет два слоя:
историческое самоназвание: X;
наша морфологическая квалификация: разновидность фашизма.
Это можно назвать:
принципом двойной номенклатуры.
Он защищает нас от ретроспективной подмены языка эпохи.
88.16. Двойная номенклатура
Формально:
N; = историческое имя объекта
N; = аналитическая квалификация
Они могут совпасть:
Fascismo / фашизм.
Могут различаться:
Nationalsozialismus / германский фашистский фенотип — если такая квалификация принимается.
Могут оставаться спорными:
франкизм / авторитаризм, парафашизм, фашизированный режим — в зависимости от критериев.
И могут расходиться радикально:
историческое самоназвание не содержит вообще никакой ссылки на фашистскую традицию, тогда как морфологическая гипотеза требует проверки.
Паспорт всегда сохраняет оба поля.
88.17. Нельзя ретроспективно заставлять людей говорить нашим языком
Это особенно важно для «фашизма до фашизма».
Если мы когда-либо квалифицируем младотурецкий комплекс как предтеоретический фашизм, это не дает права писать:
«Талаат строил фашизм».
Такое предложение приписывает историческому субъекту понятие, которым он не располагал.
Правильная формула:
младотурецкий режим может быть ретроспективно классифицирован как вероятный предтеоретический фашизм по нашей морфологической модели.
Тем самым сохраняется одновременно:
историческая честность
и
аналитическая возможность.
88.18. Паспортный протокол именования
Для каждого случая параметр «самоназвание и внешняя квалификация» должен устанавливать:
историческое самоназвание;
момент его появления;
значение слова в языке самого движения;
отношение к итальянскому Fascism и германскому National Socialism;
имена, которыми объект называли союзники;
имена, которыми его называли противники;
современные ему научные классификации;
послевоенные классификации;
современный историографический спектр;
нашу предварительную квалификацию;
уровень уверенности.
Только после этого можно говорить:
название подтверждает классификацию;
название нейтрально относительно нее;
название ей противоречит;
название выполняет маскирующую или генеалогическую функцию.
88.19. Самоназвание как тест на открытость теории
Есть еще один важный методологический эффект.
Если объект сам называет себя фашистским, но наша теория не способна объяснить, почему, у нас проблема.
Если объект категорически не считает себя фашистским, но теория относит его к этому типу, возникает другая обязанность:
мы должны особенно тщательно показать, какие функции перевешивают номинальное различие.
То есть несоответствие между:
N;
и
N;
не отменяет квалификацию.
Но повышает бремя доказательства.
88.20. Итог главы
Таким образом, отношение между именем и сущностью нельзя решить ни номинализмом, ни аналитическим произволом.
Наша формула:
Самоназвание сообщает, кем субъект хотел быть и к какой традиции себя относил. Морфологическая квалификация сообщает, какую политическую структуру он фактически образовал.
Обе истины нужны одновременно.
Поэтому:
самоназвание без Паспорта недостаточно;
внешняя квалификация без Паспорта произвольна.
Именно между ними находится доказательство.
Глава 89. Статус спорных случаев
Чем лучше теория различает политические типы, тем чаще она сталкивается не с очевидными, а с пограничными объектами.
Это естественно.
Политическая реальность не обязана состоять из идеально чистых категорий.
Режим способен быть:
авторитарным;
националистическим;
корпоративным;
военным;
монархическим;
фашизированным
одновременно — причем разные элементы могут изменяться по времени.
Поэтому вопрос:
«фашизм или не фашизм?»
иногда поставлен слишком грубо.
Нам нужен статус спорного случая.
89.1. Спорность — не признак слабости науки
Если два компетентных историка расходятся в квалификации Франко, это не обязательно означает, что один плохо изучил Испанию.
Возможна другая ситуация:
они используют различные определения фашизма.
Именно это характерно для значительной части сравнительной литературы. Oxford Bibliographies прямо отмечает спорность применения понятия к франкистской Испании, а Oxford Handbook сознательно сохраняет разногласия между авторами вместо искусственного единства определения.
Следовательно, спорный статус должен хранить информацию:
почему именно существует спор.
89.2. Есть три принципиально разные причины спора
Первая:
недостаток источников.
Мы просто плохо знаем объект.
Вторая:
неоднозначность исторической структуры.
Объект действительно содержит элементы двух типов.
Третья:
теоретическое расхождение.
Факты в целом известны, но исследователи по-разному определяют сам фашизм.
Смешивать их нельзя.
89.3. Неопределенность данных и неопределенность понятия
Пусть мы не знаем, отдавал ли руководитель конкретный секретный приказ.
Это:
эпистемическая неопределенность факта.
Пусть известно, что режим является:
националистическим;
однопартийным;
репрессивным;
но непонятно, достаточно ли этого для фашистской квалификации.
Это:
концептуальная неопределенность.
Пусть режим с 1937 по 1941 год фашизируется, а затем постепенно дефашизируется.
Это:
темпоральная неопределенность объекта.
Паспорт должен фиксировать все три отдельно.
89.4. Бинарная схема теряет слишком много информации
Представим две системы.
Система А:
обладает шестью из семи обязательных функций;
седьмая спорна;
высокая интеграция элементов;
массовое движение;
палингенез;
антиплюрализм.
Система Б:
имеет военную форму;
сильного лидера;
национализм;
цензуру.
Если обе обозначить:
«не доказанный фашизм»,
мы теряем огромную разницу.
Следовательно, необходима градация структурного статуса.
89.5. Структурный статус и уверенность — разные оси
Здесь мы должны принципиально улучшить раннюю шкалу.
До сих пор категории:
фашистогенный комплекс;
протофашизм;
вероятный предтеоретический фашизм
частично смешивали:
что представляет собой объект
и
насколько мы уверены.
Теперь эти измерения необходимо развести.
Первая ось — структурная квалификация
Она отвечает:
что это за политическая конструкция?
Вторая ось — эпистемическая уверенность
Она отвечает:
насколько надежно это доказано?
Это одно из важнейших усовершенствований Паспортной методологии.
89.6. Структурная лестница
Для целей Метапаспорта мы можем использовать следующий набор не как арифметическую шкалу, а как типологию.
Нефашистский случай
Фашистская гипотеза не объясняет объект лучше альтернативной.
Могут присутствовать:
авторитаризм;
национализм;
насилие;
но обязательная архитектура не складывается.
Фашистогенные элементы
Присутствуют отдельные механизмы, функционально совместимые с фашистской сборкой:
расовая иерархия;
конспирологический враг;
культ насилия;
экспансионизм.
Но между ними нет достаточной связности.
Фашистогенный комплекс
Несколько элементов начинают усиливать друг друга.
Однако обязательное генотипическое ядро остается неполным.
Протофашизм
Значительная часть генотипа уже собрана в политическом субъекте, но отсутствуют одна или несколько критических функций либо их зрелая интеграция.
Парафашизм / фашизированный авторитаризм
Это не следующая ступень после протофашизма.
Это боковой тип.
Режим заимствует:
фашистскую мобилизацию;
символику;
корпоративные структуры;
массовую организацию;
часть идеологии,
но удерживает фашистское движение под контролем традиционных:
военных;
монархических;
церковных;
бюрократических
элит.
Именно для описания таких режимов сравнительная литература использовала категории para-fascist или близкие к ним. Франко, Салазар и некоторые другие диктатуры являются классическими объектами такого спора.
Фашизм
Обязательное ядро структурно собрано и образует самовоспроизводящуюся политическую систему.
После этого уточняется исторический фенотип:
предтеоретический;
классический;
постклассический.
Так мы не смешиваем степень зрелости с эпохой.
89.7. Эпистемическая шкала
Отдельно вводится степень уверенности:
A — высокая уверенность;
B — вероятная квалификация;
C — существенная, но спорная аргументация;
D — слабая гипотеза / недостаточный материал;
E — квалификация не подтверждена либо в настоящее время неразрешима.
Тогда итог может звучать:
структурный статус: протофашизм; уверенность A.
Или:
структурный статус: вероятный фашизм; уверенность B.
Или:
парафашистский авторитаризм; уверенность B.
Или:
фашистогенный комплекс; уверенность A.
Это намного информативнее старой единой шкалы.
89.8. Эпоха — третья ось
Для подтвержденного или вероятного фашистского типа добавляется:
историческая локализация.
До возникновения исторического fascismo:
предтеоретический.
В межвоенную эпоху классического семейства:
классический.
После его исторического разгрома:
постклассический.
Таким образом, итоговая запись Паспорта приобретает трехчастную форму:
структура + эпоха + уверенность.
Например:
фашизм / классический / A.
Или:
вероятный фашизм / предтеоретический / B.
Или:
протофашизм / предклассическая эпоха / A.
89.9. Уровень анализа — четвертая обязательная координата
Но этого все еще недостаточно.
Нужно указать:
что именно получило квалификацию.
Идеология?
Движение?
Партия?
Режим?
Институт?
Практика?
Общество?
Например:
движение может быть фашистским;
режим — парафашистским;
общество — лишь частично фашизированным.
Если мы объединим их одним словом:
«страна была фашистской»,
будет потеряна внутренняя структура.
89.10. Поэтому один исторический объект может иметь несколько статусов
Возможна конструкция:
Идеология: фашизм / A.
Движение: фашизм / A.
Режим на ранней стадии: фашизированный авторитаризм / B.
Режим после консолидации: фашизм / A.
Общество: неодинаковая степень фашизации.
Это не противоречие.
Это точность.
89.11. Время нельзя схлопывать
Особенно плохо работает единый ярлык для режима, существовавшего десятилетия.
Государство может:
радикализироваться;
умеряться;
менять коалиционную основу;
отстранять фашистскую партию;
подчинять ее;
наоборот — отдавать ей все новые институты.
Поэтому Паспорт спорного случая должен быть периодизирован.
Условно:
T1 — движение;
T2 — захват / вход во власть;
T3 — консолидация;
T4 — максимальная радикализация;
T5 — стабилизация или дефашизация.
Вопрос:
«Был ли режим X фашистским?»
иногда следует заменить:
«В какой период и на каком уровне его структура пересекала фашистский порог?»
89.12. Спорный случай обязан иметь сильнейший альтернативный диагноз
Это принципиально.
Нельзя сравнивать:
фашизм
только с:
отсутствием фашизма.
Нужно спросить:
если это не фашизм, то что объясняет объект лучше?
Возможные альтернативы:
консервативный авторитаризм;
военная диктатура;
теократия;
популистский авторитаризм;
династический абсолютизм;
колониальный расовый режим;
геноцидный этнонационализм;
революционный тоталитаризм иного типа.
Если более слабая или другая категория объясняет феномен без остатка, фашистская квалификация становится избыточной.
89.13. Принцип объяснительной экономии
Можно сформулировать его так:
Не следует применять более сильную категорию, если более слабая полностью объясняет структуру случая.
Это тот же принцип, который удержал нас от формулы:
британский колониализм = фашизм.
И:
Jim Crow = фашизм.
И:
Российская империя = фашизм.
Именно эта экономия понятия защищает его от инфляции.
89.14. Но и более слабая категория не должна использоваться как убежище
Есть и противоположная ошибка.
Исследователь может сказать:
«Это просто авторитаризм».
Но если объект:
имеет революционную массовую партию;
создает новое национальное сверхцелое;
отрицает законность плюрализма;
тотализирует внутреннего врага;
использует очищающее насилие;
обещает новое национальное рождение,
категория:
авторитаризм
может быть уже слишком бедной.
Тогда «более слабая» квалификация не экономна.
Она теряет причинную структуру.
89.15. Спорность должна локализоваться
Очень полезный прием:
не писать «случай спорный вообще».
Нужно точно указать:
что именно спорно?
Например:
генотипическое сверхцелое — подтверждено;
антиплюрализм — подтвержден;
враг — подтвержден;
насилие — подтверждено;
палингенетическая телеология — спорна;
массовая партийность — частична.
Тогда историк может спорить не со словом:
«фашизм»,
а с конкретным узлом аргумента.
Это значительно повышает качество дискуссии.
89.16. Карта спора
Каждый особенно спорный Паспорт должен иметь раздел:
«Карта классификационного спора».
В нем четыре позиции:
Позиция А: почему объект считают фашистским.
Позиция Б: почему его считают нефашистским.
Позиция В: промежуточные понятия — парафашизм, фашизация, авторитарный национализм и т. д.
Наша позиция: какой диагноз объясняет материал лучше и почему.
Это позволит читателю увидеть:
вывод не спрятал спор, а прошел через него.
89.17. Франко как образцовый спорный случай
Франкизм хорошо показывает полезность такого подхода.
Одни параметры дают сильное сходство:
антилиберальная диктатура;
Фаланга;
однопартийная конструкция;
корпоративизм;
политическое насилие;
националистическая мобилизация.
Другие показывают значительные отличия:
доминирование персональной военной диктатуры;
католический консерватизм;
зависимость режима от традиционных элит;
ограничение самостоятельной революционной власти фашистской партии.
Пакстон именно такие режимы отделяет от собственно фашистских, отмечая, что они заимствовали фашистские формы, но не позволяли фашистским партиям стать истинными хозяевами государства.
Одновременно исследования раннего франкизма документируют весьма серьезную фашизацию институтов и программ.
Поэтому Паспорт не обязан насильно получить один вечный ответ:
«Франко был / не был фашистом».
Он способен дать:
периодизированную и уровневую квалификацию.
89.18. Спорные случаи особенно важны для проверки теории
Очевидный случай мало испытывает определение.
Если теория признает Италию Муссолини фашистской, это почти ничего не доказывает.
Труднее:
Испания;
Португалия;
Япония;
Венгрия;
Румыния;
Усташское государство;
различные межвоенные националистические движения;
потенциальные предтеоретические случаи;
постклассические движения.
Именно на границах выясняется:
действительно ли мы знаем, где проходит порог.
Исследование усташского движения, например, прямо показывает, насколько сложным становится вопрос о generic fascism, когда национальная специфика, собственная генеалогия и транснациональное влияние соединяются в одном движении.
89.19. Семь тестов спорного случая
Для пограничной квалификации предлагаю обязательный дополнительный протокол.
Тест 1. Удаление самого шокирующего признака
Если убрать:
геноцид;
лагерь;
одну одиозную речь,
сохраняется ли предполагаемая фашистская структура?
Если нет, мы, вероятно, квалифицируем объект по моральному шоку, а не по морфологии.
Тест 2. Этнонимная слепота
Если заменить название народа нейтральными:
A;
B;
C,
сохраняется ли классификация?
Это защищает от политических симпатий и антипатий.
Тест 3. Политическая инверсия
Если ту же структуру реализует режим противоположного идеологического лагеря, применим ли мы те же критерии?
Тест 4. Временной срез
На каком именно этапе возникает нужная плотность?
Тест 5. Уровневой срез
Фашистское:
движение;
режим;
практика
или
вся система?
Тест 6. Альтернативный диагноз
Какая ближайшая нефашистская категория конкурирует с нашей?
Тест 7. Цена понятия
Что именно объясняет слово «фашизм», чего не объясняет более слабая категория?
Если ответ:
ничего,
понятие использовать не следует.
89.20. Статус нельзя выдавать один раз навсегда
Новая архивная находка способна изменить вывод.
Новая сравнительная выборка — изменить вес признака.
Пересмотр самой теории — изменить порог.
Поэтому каждый Паспорт должен иметь:
версию.
Например:
Passport 1.0 — первоначальная квалификация;
Passport 1.1 — новые документы;
Passport 2.0 — пересмотр после Метапаспорта.
Это особенно важно для нашей книги.
Потому что второй том может заставить нас изменить некоторые предварительные решения первого.
И это будет не слабостью системы.
А именно тем, как она должна работать.
89.21. Неопределенность должна быть видимой
Плохой исследователь прячет сомнение.
Хороший превращает его в часть результата.
Поэтому итоговый блок спорного Паспорта может выглядеть так:
Структурная квалификация: протофашизм.
Ближайшая альтернатива: радикальный авторитарный национализм.
Основной спорный узел: недостаточная трансформационная телеология.
Генеалогическая близость: средняя.
Генотипическая плотность: высокая, но ниже порога.
Уверенность: B.
Тогда читатель знает:
что установлено;
что интерпретировано;
где именно можно опровергать автора.
89.22. Научное достоинство отрицательного статуса
Иногда после ста страниц исследования наиболее честным результатом будет:
квалификация не подтверждена.
Это не пустой вывод.
Мы узнаем:
почему объект похож на фашизм;
почему сходство недостаточно;
какие элементы были фашистогенными;
какой альтернативный тип оказался сильнее.
Именно так отрицательный случай помогает построить Метапаспорт.
Потому что он показывает:
какие признаки фашизм разделяет с соседними политическими типами и потому не может считать собственными инвариантами.
89.23. Итоговая формула статуса
Отныне полный классификационный вывод должен содержать минимум четыре координаты:
объект анализа;
структурный статус;
исторический фенотип или эпоха;
эпистемическая уверенность.
При спорности добавляются:
ближайшая альтернативная классификация;
главный аргумент против нашего решения.
Например:
Объект: движение X, 1931–1937.
Структура: протофашизм.
Историческая локализация: классическая эпоха.
Уверенность: B.
Альтернатива: интегралистский авторитарный национализм.
Главный пробел: неполная антиплюралистическая тотализация.
Такой вывод значительно ближе к научной экспертизе, чем:
«X — фашист».
Глава 90. От Паспортов к Метапаспорту
Первый Паспорт ничего не докажет окончательно о фашизме вообще.
Он подробно опишет один случай.
Второй позволит увидеть сходство и различие.
Десятый начнет разрушать случайные совпадения.
Двадцатый позволит установить устойчивые структуры.
Именно поэтому конечной целью Паспортной системы является не коллекция национальных досье.
Ее цель:
Метапаспорт фашизма.
Но Метапаспорт нельзя написать сейчас.
Если мы сделаем это до сравнительного исследования второго тома, он станет просто другим названием уже построенной нами теории.
Метапаспорт должен возникнуть после сопротивления исторического материала нашей теории.
90.1. Метапаспорт — не Паспорт «идеального фашизма»
Существует очевидный соблазн.
Взять:
итальянское государство;
германский расизм;
румынскую мистику;
испанский корпоративизм;
японский милитаризм;
и собрать из самых ярких элементов сверхфашистского монстра.
Но такого режима никогда не существовало.
Это был бы тот же методологический порок, который мы уже обнаружили при критике идеи «англосаксонского предфашизма»:
взять радикальнейший признак из каждого исторического периода и объявить их одной системой.
Метапаспорт должен работать противоположно.
Он ищет:
не максимум признаков, а минимум устойчивых отношений.
90.2. Инвариант — не среднее арифметическое
Если у десяти из двенадцати движений есть униформа, это не означает:
униформа является сущностью фашизма.
Если у семи из двенадцати присутствует биологический расизм, а у пяти он отсутствует, это не означает автоматически:
биологический расизм несущественен.
Нужно понять:
какую функцию выполняет признак?
Возможно, биологическая раса в одной системе выполняет ту же функцию, которую в другой выполняет:
культура;
религия;
цивилизация;
этническое происхождение.
Тогда внешний признак различается.
Но глубинное отношение сохраняется:
Другой определяется как сущностно опасная коллективная категория.
Именно это должно попасть в Метапаспорт.
90.3. Метапаспорт описывает функции, а не костюмы
Поэтому его язык должен становиться все более абстрактным.
Национальный Паспорт пишет:
«евреи».
Метапаспорт:
внутренняя категориализированная группа-враг.
Национальный:
Duce.
Метапаспорт:
монополизированный интерпретатор коллективной воли.
Национальный:
Lebensraum.
Метапаспорт:
экспансионистская трансформация пространства сверхцелого.
Национальный:
Нюрнбергские законы.
Метапаспорт:
категориальная дифференциация правового статуса.
Именно переход от имени к функции является главным интеллектуальным движением второго тома.
90.4. Здесь полезна логика идеального типа
Метапаспорт имеет определенное родство с веберовским идеальным типом.
Идеальный тип не является описанием реально существующего «среднего» объекта. Это аналитическая конструкция, усиливающая определенные отношения для того, чтобы сравнивать с ними эмпирическую реальность и выяснять степень соответствия. Современные методологические работы, обращающиеся к Веберу, продолжают подчеркивать именно эвристическую, а не буквальную природу такой конструкции.
Но наш Метапаспорт будет отличаться в одном важном отношении.
Он не только предварительно конструируется теоретиком.
Он должен быть обратно выведен из стандартизированных исторических Паспортов.
Поэтому его можно назвать:
эмпирически корректируемым идеальным типом.
90.5. Не дедукция и не чистая индукция
Метод идет по кругу:
теория ; история ; теория.
Мы уже имеем предварительную морфологию.
Без нее невозможно решить, какие вопросы задавать.
Но затем исторические Паспорта получают право:
изменять сами вопросы.
Получается:
предварительная дедукция ; сравнительная проверка ; индуктивная коррекция ; новая дедукция.
Именно эта рекурсивность должна отличать Метапаспорт от идеологической схемы, которая знает результат заранее.
90.6. Первоначальный калибровочный корпус
Нам нужен исторический калибровочный центр.
Италия и Германия необходимы, потому что именно здесь находятся два главных исторически бесспорных ядра классического фашистского семейства в современной сравнительной традиции, хотя даже вопрос о границах generic fascism пережил долгую историографическую дискуссию.
Но нельзя сделать следующее:
определить фашизм как простое пересечение Италии и Германии
и закончить.
Почему?
Потому что тогда всякий иной фенотип будет оцениваться по двум национальным случаям.
Калибровочный корпус должен постепенно расширяться.
Именно поэтому второй том необходим.
90.7. Положительные и отрицательные контрольные случаи
Метапаспорт невозможно построить только по тем объектам, которые мы уже считаем фашистскими.
Нужны контрольные случаи.
То есть политические системы, похожие на фашизм по нескольким параметрам, но традиционно или по результатам Паспорта оказывающиеся иного типа.
Например:
консервативная военная диктатура;
колониальный расовый режим;
монархический авторитаризм;
парафашистский режим;
геноцидный национализм без полного фашистского ядра.
Именно отрицательный контроль отвечает на вопрос:
что отличает фашизм от ближайшего соседа?
Если признак встречается одинаково часто у фашистских и нефашистских режимов, он не может обладать высоким самостоятельным диагностическим весом.
90.8. Это особенно важно для авторитаризма
Авторитарный режим способен:
цензурировать;
заключать оппонентов;
запрещать партии;
культивировать лидера;
пропагандировать патриотизм.
Следовательно, эти признаки сами по себе очень плохо отделяют фашизм от широкого поля диктатур.
Сравнительная литература именно поэтому постоянно сталкивается с проблемой разделения фашистских режимов и «просто» авторитарных.
Метапаспорт должен найти не количество репрессий.
Он должен найти:
специфический способ организации репрессивного и мобилизационного порядка.
90.9. Положительный корпус без отрицательного контроля производит концептуальную инфляцию
Представим, что мы изучаем только:
Италию;
Германию;
Румынию;
Хорватию.
И обнаруживаем:
антикоммунизм.
Можно заключить:
антикоммунизм — существенный элемент.
Но затем мы берем десятки антикоммунистических авторитарных режимов, не являющихся фашистскими.
Диагностический вес резко падает.
Именно поэтому Метапаспорт должен отвечать не:
что часто встречается у фашистов?
А:
что систематически отличает их от ближайших нефашистских типов?
90.10. Матрица Паспортов
В техническом смысле второй том должен создать большую сравнительную матрицу.
Строки:
исторические объекты.
Столбцы:
28 параметров.
Но внутри клетки не будет:
0 или 1.
Каждая клетка должна содержать хотя бы:
интенсивность;
функцию;
уровень институционализации;
период;
доказательность.
Например:
Внутренний враг
не:
да.
А:
коммунистические и этнические категории; высокая онтологизация; государственная институционализация; стадия режима T3–T5; уверенность A.
Только такая матрица действительно пригодна для Метапаспорта.
90.11. Почему простая статистика здесь недостаточна
Если закодировать все в:
0;
1;
2,
возникает иллюзия математической строгости.
Но функции политических институтов качественны.
Например:
один режим имеет государственную церковь;
другой уничтожает независимую церковь и создает политическую религию.
Оба могут получить:
«религия = 1».
Но это бессмысленно.
Поэтому количественная кодировка может помогать искать закономерности.
Она не должна заменять:
структурное чтение связи между параметрами.
90.12. Метапаспорт — это сеть отношений
В окончательном виде он должен выглядеть не как:
список из 28 признаков.
А как карта причинно-функциональных связей.
Условно:
S — сакрализованное сверхцелое
создает критерий:
B — принадлежность
который производит:
O — Другого
в кризисе O превращается в:
E — врага
монополизированный интерпретатор:
A — власть
объявляет:
V — исключительное насилие
необходимым для:
T — преобразования / возрождения сверхцелого.
Это уже почти чистая грамматика фашистского генотипа.
Конкретные исторические фенотипы затем заполняют переменные разным содержанием.
90.13. Метапаспорт должен различать обязательное и частое
После Паспортов мы сможем пересмотреть наше деление на:
обязательные;
типичные;
факультативные
признаки.
Но теперь уже эмпирически.
Если выяснится, что в каждом высокоуверенном случае присутствуют:
сверхцелое;
деавтономизация личности;
категориальная граница;
враг;
антиплюрализм;
легитимация исключения;
трансформационная телеология,
то их статус обязательных укрепляется.
Если какой-либо бесспорный случай систематически выпадает, придется спросить:
наш критерий неверен
или
классификация случая требует пересмотра?
Ни одно из решений не может приниматься автоматически.
90.14. Обязательность означает функцию, а не форму
Например:
внутренний враг
может присутствовать как:
этнический;
классовый;
религиозный;
цивилизационный;
политический.
Если функция одна:
группа превращается из оппонента в угрозу существованию сверхцелого,
конкретная идентичность может быть фенотипической.
То же относится к лидеру.
Возможны:
один харизматический лидер;
коллективное руководство;
партийное ядро;
сетевой распределенный интерпретатор.
Следовательно, обязательна может быть не фигура:
F;hrer,
а функция:
монополизированного толкования подлинной коллективной воли.
90.15. Именно здесь генотип отделяется от фенотипа окончательно
Национальный Паспорт фиксирует:
кто;
как;
где;
под каким именем.
Метапаспорт:
зачем данный элемент нужен системе и какое отношение он воспроизводит.
Именно поэтому метауровень нельзя получить простым сокращением национальных описаний.
Нужна функциональная абстракция.
90.16. Генеалогическая плотность и генотипическая плотность
Метапаспорт позволит особенно четко развести два измерения.
Генеалогическая плотность:
насколько движение исторически связано с:
итальянским фашизмом;
национал-социализмом;
другими движениями семейства.
Через:
кадры;
переводы;
организационные заимствования;
финансирование;
обучение;
идеологические тексты.
Генотипическая плотность:
насколько структурно собраны обязательные функции.
Тогда возможны четыре комбинации:
высокая генеалогия + высокая морфология;
высокая генеалогия + низкая морфология;
низкая генеалогия + высокая морфология;
низкая генеалогия + низкая морфология.
Именно третья комбинация особенно важна для:
конвергентной фашизации.
90.17. Высокая генеалогия без фашизма
Представим послевоенную маргинальную группу.
Она:
копирует Муссолини;
использует фашистскую символику;
читает нацистских авторов;
называет себя наследником исторического фашизма.
Генеалогическая плотность:
очень высокая.
Но она может не обладать:
массовой организацией;
политическим проектом;
системным врагом;
реальной мобилизационной структурой.
Следовательно:
наследник фашизма не обязательно является зрелым фашистским движением.
Это один из самых полезных парадоксов Метапаспорта.
90.18. Низкая генеалогия при высокой морфологии
Обратный случай теоретически еще важнее.
Политическая система ничего не заимствует у Муссолини.
Не использует его символы.
Не считает себя частью фашистской традиции.
Но независимо приходит к:
сакрализованному сверхцелому;
антропологической редукции;
внутреннему врагу;
антиплюрализму;
очищающему насилию;
трансформационному проекту.
Если такая система действительно пересекает порог, возникает:
конвергентный фашистский фенотип.
Именно здесь наша теория становится сильнее простой истории политических влияний.
90.19. Метапаспорт и причинность
Но одного сходства недостаточно.
Сравнительно-исторический анализ должен исследовать не только конфигурацию, но и механизм ее возникновения.
Современная comparative-historical analysis специально делает акцент на:
конкретных причинных цепочках;
механизмах;
process tracing;
условиях применимости сравнительного вывода.
Поэтому будущий Метапаспорт должен иметь два слоя.
Морфологический:
что такое фашистская система?
Морфодинамический:
как она возникает?
Это разные вопросы.
90.20. Морфодинамический Метапаспорт
Он должен искать повторяющиеся переходы.
Например:
кризис легитимности
; поиск коллективного объяснения
; сакрализация сверхцелого
; производство виновного
; делегитимация плюрализма
; массовая мобилизация
; нормализация исключения
; институциональная захватность
; преобразовательное насилие.
Но даже если такая последовательность часто встречается, нельзя заранее объявлять ее универсальной.
В некоторых случаях:
война предшествует партии.
В других:
движение радикализирует государство.
В третьих:
государство производит массовую фашизацию сверху.
Метапаспорт должен сохранять несколько траекторий формирования одного типа.
90.21. Генотип не обязан иметь одну генеалогию
Это фундаментальное следствие.
Если один и тот же структурный тип может возникнуть через несколько исторических путей, то:
морфологическое единство не требует единства происхождения.
Именно поэтому мы вводили:
конвергентную фашизацию.
Как крыло возникало в эволюции разных биологических линий независимо, политическая функция теоретически может возникать через разные культурные и исторические процессы.
Разумеется, биологическая аналогия здесь только метафора.
Но логика важна:
одинаковая функция не доказывает общего предка.
90.22. Негативные случаи должны участвовать в Метапаспорте на равных
Особенно важно не выбрасывать случаи, в которых Паспорт сказал:
не фашизм.
Именно они показывают границу.
Британский колониализм сообщает:
расовая иерархия недостаточна.
Jim Crow:
сегрегация недостаточна.
Евгеника:
биополитическая инженерия недостаточна.
Российская империя:
авторитарная сакральность + русификация недостаточны.
Черносотенство:
внутренняя вражда + массовая реакционная мобилизация могут приблизиться к протофашизму, не обязательно переходя порог.
То есть отрицательные случаи работают как:
контуры тени вокруг понятия.
Без них мы не увидим его форму.
90.23. Младотурецкий кейс — особый тест Метапаспорта
Если после изучения всех классических национальных вариантов оказывается, что младотурецкий комплекс 1913–1918 годов воспроизводит обязательные функции при отсутствии прямой генеалогии от итальянского Fascism, это будет очень сильным аргументом в пользу самой возможности:
предтеоретического фашизма.
Если же выяснится, что один или несколько элементов, которые мы предварительно считали обязательными, там отсутствуют, возникнут два варианта:
младотурецкую квалификацию понизить;
или
пересмотреть обязательность критерия.
Именно так теория должна становиться уязвимой перед материалом.
90.24. Метапаспорт должен уметь опровергнуть первый том
Это, возможно, самое важное требование.
Если второй том не способен изменить выводы первого, вся Паспортная методология декоративна.
По-настоящему научный Метапаспорт должен иметь право сказать:
мы ошибались.
Например:
черносотенство ближе к фашизму, чем предполагалось;
или:
младотурецкий случай все же лучше объясняется иным типом;
или:
определенный признак, считавшийся факультативным, оказывается почти обязательным;
или:
понятие «постклассический фашизм» нуждается в сужении.
Только тогда Паспорт действительно проверяет теорию.
90.25. Тест исключения одного случая
Для проверки устойчивости можно применять процедуру:
leave-one-case-out.
Построили модель по нескольким подтвержденным случаям.
Убрали один.
Сохранилось ли ядро?
Если определение разваливается после удаления Германии, значит, возможно, мы описываем:
национал-социализм,
а не фашизм вообще.
Если разваливается после удаления Италии:
возможно, понятие слишком зависимо от исторического оригинала.
Если остается устойчивой сеть отношений, аргумент в пользу generic fascism усиливается.
90.26. Тест обратного включения
Есть и противоположный тест.
Берем сформулированный Метапаспорт и применяем его к:
явно нефашистским;
но внешне похожим режимам.
Если он начинает автоматически классифицировать как фашизм:
любую военную диктатуру;
всякое национальное государство;
любую религиозную теократию;
каждый тоталитарный режим;
каждое государство, участвующее в войне,
значит:
Метапаспорт слишком широк.
Если же он признает только Италии и ничего более:
слишком узок.
Хорошая категория должна иметь одновременно:
объяснительный охват
и
различительную способность.
90.27. Метапаспорт не должен превращаться в моральный рейтинг
Очень важно не создавать шкалу:
40% фашизма;
68%;
92%.
Такая точность была бы фиктивной.
Генотипическая плотность может использоваться как относительное аналитическое понятие.
Но не как лабораторное измерение в процентах.
Фашизм — не химическое вещество в растворе.
Нужно говорить:
низкая;
средняя;
высокая;
пороговая;
сверхплотная институционализация
— и обязательно объяснять, почему.
90.28. Метапаспорт будет многослойным
Предварительно его окончательная архитектура должна иметь не один, а несколько уровней.
Уровень I. Генотипическое ядро
Обязательные отношения.
Уровень II. Типичные усилители
Лидер;
массовая партия;
парамилитаризм;
политическая религия;
культ жертвы;
милитаризм;
реванш;
экономический дирижизм.
Уровень III. Фенотипические признаки
Конкретная раса;
религия;
форма государства;
историческая символика;
экономическая модель;
национальный миф.
Уровень IV. Морфодинамика
Как система развивается.
Уровень V. Социальная локализация
Идеология;
движение;
режим;
институт;
практика;
общество.
Уровень VI. Генеалогия
Кто на кого влиял.
Уровень VII. Эпистемическая надежность
Насколько вывод доказан.
Это уже не список.
Это многомерная модель политического типа.
90.29. Метапаспорт и постклассический фашизм
Особенно важна проверка после 1945 года.
Если Метапаспорт сохраняет только признаки:
черной рубашки;
единственной партии старого типа;
открытого биологического расизма;
межвоенного корпоративизма,
он будет исторически точен, но теоретически мертв.
Если же убрать все исторические ограничения, он начнет называть фашизмом почти любую радикальную правую политику.
Поэтому именно постклассический материал должен ответить:
какие функции способны пережить исчезновение классического фенотипа?
Это будет один из самых трудных блоков второго тома.
90.30. Метафункции вместо метасимволов
В результате мы должны получить формулировки уровня:
не:
«фашизм использует униформу»,
а:
фашизм стремится материализовать коллективную принадлежность и дисциплину через ритуализированные формы.
Не:
«фашизм имеет расизм»,
а:
фашизм превращает значимое различие в иерархизированную политическую границу, которая может стать основанием морального исключения.
Не:
«фашизм имеет вождя»,
а:
фашизм стремится устранить конкуренцию легитимных интерпретаций коллективной воли.
Не:
«фашизм ведет войну»,
а:
фашизм склонен превращать борьбу и конфликт в механизмы коллективного самоосуществления.
Так исторические детали переходят в политическую морфологию.
90.31. Предварительный эскиз генотипа перед вторым томом
После всего первого тома наш рабочий вариант можно записать следующим образом.
Фашистская система возникает там, где:
сакрализованное коллективное сверхцелое получает нормативное преимущество перед автономной личностью;
принадлежность к сверхцелому определяется через политически значимую границу своего и Другого;
Другой может быть превращен в категориального экзистенциального врага;
легитимный политический плюрализм заменяется представлением о единой подлинной коллективной воле;
власть претендует на исключительное право толковать эту волю;
исключение, принуждение и насилие получают оправдание как средства спасения, очищения, возрождения, усиления или расширения сверхцелого;
политика приобретает трансформационный характер — существующее общество должно быть преобразовано в более совершенное воплощение коллективного субъекта.
Это предварительный генотип.
Не окончательный Метапаспорт.
90.32. Что должен решить второй том
Теперь перед сравнительным исследованием возникает серия проверяемых вопросов.
Является ли:
палингенез действительно обязательным
или
достаточно более широкой трансформационной телеологии?
Обязателен ли:
массовый характер движения?
Может ли:
распределенный политический центр
выполнять функцию вождя?
Всегда ли:
внутренний враг
должен быть центральным?
Возможна ли:
фашистская система без биологического расизма?
Может ли:
религиозное сверхцелое
функционально заменить этнонациональное?
Насколько:
экспансионизм
является обязательным?
Как различить:
фашистский корпоративизм
и
обычный авторитарный экономический дирижизм?
Каким образом:
демократия может быть использована как вход в систему, которая уничтожает ее нормативный плюрализм?
Ответы должны прийти не из предпочтений автора.
А из сравнительного массива.
90.33. От Паспорта к Метапаспорту — алгоритм
Теперь весь процесс можно записать полностью:
1. Построить предварительную теорию.
2. Выбрать калибровочные исторические случаи.
3. Заполнить каждый Паспорт по одинаковым 28 параметрам.
4. Разделить идеологию, движение, режим, практику и общество.
5. Зафиксировать самоназвание и внешние классификации отдельно.
6. Назначить структурный статус и независимую степень уверенности.
7. Включить отрицательные и парафашистские контрольные случаи.
8. Сравнить функции, а не внешние формы.
9. Выделить повторяющиеся отношения.
10. Проверить предполагаемые инварианты на отрицательных случаях.
11. Провести временные, уровневые, этнонимно-слепые и политически инвертированные тесты.
12. Отделить генеалогическую близость от генотипической плотности.
13. Построить морфодинамические траектории.
14. Пересмотреть обязательные, типичные и факультативные признаки.
15. Сформулировать Метапаспорт.
16. Повторно прогнать через него исходные случаи.
Последний пункт особенно важен.
Метапаспорт должен переклассифицировать собственный материал, если новая теория этого требует.
90.34. Рекурсивная проверка
После построения Метапаспорта мы возвращаемся:
к Италии;
Германии;
младотурецкому комплексу;
черносотенству;
колониальным системам;
постклассическим случаям.
И спрашиваем:
новый инструмент по-прежнему объясняет их лучше?
Если да:
теория укрепилась.
Если нет:
нужно выяснить, ошибочен ли случай, критерий или сама идея единого типа.
Таким образом, работа не заканчивается Метапаспортом.
Она делает первый круг завершенным.
90.35. Метапаспорт как открытая теория
Метапаспорт не должен претендовать:
«мы наконец навсегда решили, что такое фашизм».
Это было бы особенно нелепо после столетия споров, в которых даже само понятие generic fascism неоднократно подвергалось сомнению и пересмотру.
Правильнее:
Метапаспорт — наиболее экономная и эмпирически устойчивая модель фашистской структуры, полученная из исследованного корпуса случаев и открытая дальнейшему опровержению.
Именно слово:
открытая
принципиально.
90.36. Метапаспорт не должен стать политическим оружием
Если инструмент хорош, его будут пытаться использовать для текущей политики.
Возникнет соблазн:
прогнать оппонента через 28 пунктов;
поставить ярлык;
объявить научно доказанным фашистом.
Но Паспорт предназначен для обратного.
Он должен повышать стоимость обвинения.
До квалификации требуется:
источник;
контекст;
альтернатива;
контраргумент;
уровень;
период;
порог;
уверенность.
То есть научный Паспорт должен сделать слово:
«фашизм»
труднее применять, а не легче.
Именно это будет свидетельством его успеха.
90.37. От политической инвективы к диагностическому понятию
В публичной речи:
«фашизм»
часто означает:
очень плохая политика.
В нашей системе это недопустимо.
Режим может быть:
преступным;
репрессивным;
агрессивным;
расистским;
геноцидным
и при этом:
не соответствовать фашистскому типу.
Это не моральное оправдание.
Это аналитическое различие.
Точно так же фашистская система не перестает быть фашистской, если в конкретный период она убила меньше людей, чем нефашистский режим.
Моральный масштаб преступления
и
морфологический тип государства
— разные оси.
90.38. Поэтому Метапаспорт должен быть морально нейтрален в процедуре — но не морально слеп
«Нейтральность» метода не означает:
массовое убийство — просто интересный параметр.
Преступление сохраняет моральное и правовое значение.
Но диагностический метод не должен рассуждать:
чем страшнее режим, тем он более фашистский.
Иначе:
моральная шкала
подменит:
политическую типологию.
Метапаспорт должен удерживать два знания одновременно:
что произошло
и
какой тип политической машины это произвел.
90.39. Главный эпистемологический вывод Части IX
Теперь становится ясно, зачем вообще понадобился Паспорт.
Не для того, чтобы механически каталогизировать историю.
И не для того, чтобы придать нашей теории видимость научности таблицей из 28 строк.
Его функция глубже:
создать институционализированное недоверие автора к собственному выводу.
Каждый Паспорт заставляет нас спросить:
есть ли альтернативное объяснение?
не перепутали ли мы риторику с практикой?
не перепутали ли движение с государством?
не сделали ли национальный фенотип универсальным?
не приняли ли страшное преступление за достаточную дефиницию?
не выдали ли самоназвание за сущность?
не навязали ли внешнее название вопреки структуре?
И только если объект проходит все эти фильтры, классификация приобретает вес.
90.40. Итог всей Части IX
Теперь Паспорт можно определить окончательно:
Паспорт фашизма — стандартизированная сравнительно-историческая процедура, предназначенная для реконструкции конкретного политического феномена по единому набору параметров, разделения его самоназвания, идеологии, организации, режима, практик и общественной среды, оценки источниковой надежности, проверки альтернативных диагнозов и установления структурного статуса с явной степенью эпистемической уверенности.
А Метапаспорт:
Метапаспорт фашизма — эмпирически корректируемая модель инвариантных отношений фашистского генотипа, построенная сравнением множества национальных, исторических и цивилизационных Паспортов, включая отрицательные и пограничные случаи.
Отношение между ними:
Паспорт описывает единичное.
Сравнение выявляет повторяющееся.
Метапаспорт реконструирует инвариантное.
И еще короче:
Паспорт отвечает: «что происходит здесь?»
Метапаспорт отвечает: «что во всех подтвержденных случаях делает эту структуру фашистской?»
Заключение первого тома: от генотипа к всемирной морфологии
На этом первый том достигает своей методологической цели.
Мы начали с кризиса определения.
Прошли через:
классические теории;
общую морфологию;
генотип и фенотип;
порог квалификации;
фашистогенный комплекс;
протофашизм;
предтеоретический фашизм;
классический и постклассический фенотип;
латентную и бытовую фашизацию;
фашистскую ретроспективу;
колониальные лаборатории исключения;
англо-американский расово-имперский архив;
младотурецкую возможную предтеоретическую сборку;
русский черносотенный протофашизм.
И только после этого создали инструмент, способный проверить собственные выводы.
Это принципиальная последовательность.
Мы не начали с энциклопедии:
«вот список фашистских стран».
Мы начали с вопроса:
что должно быть доказано, чтобы страна, движение, режим или практика вообще получили такую квалификацию?
Теперь вопрос меняется.
Первый том спрашивал:
что такое фашизм и как его распознать?
Второй должен спросить:
что произойдет, если применить один и тот же инструмент ко всем главным кандидатам?
От теории к эксперименту
В естественных науках теория испытывается экспериментом.
Историк не может повторить:
1933 год;
1922 год;
1915 год.
Но он может сделать ближайшее возможное:
провести одинаковую аналитическую процедуру над различными историческими объектами.
Паспорт становится нашим сравнительным экспериментом.
Одинаковые 28 вопросов.
Одинаковая иерархия источников.
Одинаковое различение:
идеологии;
движения;
режима;
практики;
общества.
Одинаковое бремя доказательства.
Одинаковое право на отрицательный результат.
И главный принцип остается прежним
Мы не будем решать заранее, что является фашизмом. Мы построили инструмент анализа, который должен позволить это установить.
Именно поэтому второй том должен оказаться опасным даже для теории первого.
Если Паспорта не подтвердят генотип:
генотип придется изменить.
Если подтвердят:
теория получит уже не только концептуальное, но сравнительно-историческое основание.
Тогда мы сможем перейти от:
общей теории фашизма
к
всемирной морфологии фашизма.
И лишь после этого — к Метапаспорту.
Методологическая библиография к главам 88–90
В этих главах особенно важны работы, показывающие не только различные определения фашизма, но саму историю классификационного спора.
Federico Marcon, Fascism: The History of a Word (2025). Особенно важен для нашей главы о самоназвании: книга реконструирует превращение fascism из итальянского политического имени в generic и затем метаисторическую аналитическую категорию и показывает, как различные политические и академические акторы меняли значение слова.
Roger Griffin, ed., Fascism. Особенно полезен для различения исторического итальянского Fascism и generic fascism, а также для демонстрации того, насколько спорным было включение даже национал-социализма в единое семейство.
Stanley G. Payne, сравнительная типология фашизма. Важно, что сам Пэйн представлял свою типологию как аналитический инструмент ограниченного действия, а не как ригидную реальность, в которую необходимо втиснуть каждый случай.
Robert O. Paxton, “Comparisons and Definitions”, The Oxford Handbook of Fascism. Особенно важен для проведения границы между фашистскими движениями и авторитарными режимами, которые заимствуют фашистские формы, но ограничивают самостоятельную власть фашистской партии.
R. J. B. Bosworth, ed., The Oxford Handbook of Fascism. Принципиально важен для нашего метода тем, что сознательно сохраняет исследовательские разногласия, сопоставляет идеи и практику и не предлагает искусственного окончательного консенсуса.
Исследования усташского движения и транснационального фашизма. Полезны как пример того, насколько сложной становится классификация, когда собственная национальная генеалогия пересекается с транснациональным фашистским влиянием.
Сравнительная литература о франкизме. Здесь особенно наглядно виден спор между квалификацией режима как фашистского, фашизированного, парафашистского и персоналистско-авторитарного; именно такие случаи должны стать калибровочной зоной для нашего статуса спорных объектов.
Методология ideal type и comparative-historical analysis. Веберовская логика идеального типа полезна для понимания Метапаспорта как аналитической модели отношений, а современная сравнительно-историческая методология — для работы с механизмами, причинными цепями, process tracing и условиями применимости выводов.
Именно этим заканчивается методологическая часть первого тома:
Фашизм нельзя надежно определить по имени.
Его нельзя надежно определить по одному преступлению.
Его нельзя надежно определить по одному символу.
Его нельзя надежно определить даже по одному признаку.
Его необходимо реконструировать как систему отношений.
И для этого:
теория дает критерии;
Паспорт дисциплинирует исследование;
спорные случаи определяют границы;
сравнительный массив проверяет теорию;
Метапаспорт извлекает инвариант.
Так заканчивается путь первого тома:
от имени — к структуре;
от структуры — к доказательству;
от доказательства — к сравнению;
от сравнения — к Метапаспорту.
Россия будущего. Фашизм или Нооэтнизм? Т. 1
© Copyright: Вадимир Петросян, 2026
Свидетельство о публикации №226081600150
Свидетельство о публикации №226081600150
Рецензии