Мэдди примеряет белый халат

Мэдди, честно попытавшись уснуть, поняла, что не удастся, и осторожно сняла с себя куртку Шена, чтобы сесть на диване. Больше сидеть на месте она не могла, слёзы прекратились, да, но чувство вины продолжало её заедать: это она оставила несчастную Мону, она могла никуда не выходить, и всё было бы хорошо, в конце концов не пропадать на час а вернуться тут же!
Мэдди резко встала с дивана и подошла к зеркалу. Вид у неё был совсем не презентабельный, но это и неважно. Собрав растрёпанные волосы в небрежный пучок, Мэдди покинула комнату отдыха и, найдя первую попавшуюся медсестру, обратилась к ней с вопросом:
— Можно, я буду вам помогать? Утки носить, еду, мусор убирать, капельницы ставить... Что угодно. Не могу на месте сидеть.
Остекленевший от усталости взгляд медсестры ожил, и она быстро кивнула, будто опасалась, что Мэдди передумает.
— Слава богу!.. Вы пройдите на ресепцию, к Ясмине, она вас запишет. И можете приступать к работе. А то вон... — и женщина обвела рукой вокруг себя, разумея переполненное отделение с неухоженными пациентами.
— Хорошо, — отозвалась Мэдди и пошла в указанном направлении. Так ей не придётся мучиться от собственной бесполезности, а её злость и печаль пойдут на благое дело. К тому же, в отличие от людей, она могла не спать сутками и находиться рядом с пациентами постоянно.
У Ясмины она получила спецовку и нарукавную нашивку с красным крестом и надписью «дружинник». Очередь оказалась приятно длинной. Уж точно, она состояла не только из родственников. В город пришла беда – и люди потянулись. Мэдди отошла от стойки со стопкой одежды, и уже смешанными чувствами. Значит, людям не всё равно.
К работе приступила, едва успев переодеться. Тут же её подхватили под руку, повлекли, на бегу давая торопливый инструктаж. А новые пациенты всё прибывали.
Мэдди совсем уже завершила вечерний обход, успела всех помыть, прокапать, перевернуть, кого надо успокоить, и переделать множество самых разных дел. Она была драгоценна, во-первых, тем, что не уставала, не нуждалась в еде, и не могла ничем заразиться, а во-вторых, сил у андроида было больше, чем у живого медперсонала, и стокилограммовых пациентов она вертела с боку на бок легко и не утруждаясь. А тут, шагая по коридору педиатрии со стопкой пелёнок, она вдруг увидела двух охранников возле одной из палат. Странно. Зачем вооружённая охрана в детском отделении больницы?
Охранники скучали и развлекали друг друга анекдотами. А за прозрачной дверью кто-то пел.
К странностям в Парадайзе Мэдди уже привыкла, а потому сперва даже не задержалась взглядом на увиденном, но, подойдя практически вплотную, она вдруг поняла, что что-то здесь явно не так. И, поэтому, пользуясь новообретёнными правами персонала, решила подойти ближе и поинтересоваться, что тут происходит.
Пение доносилось из палаты, голос был звонкий и чистый, явно детский.
— Она не опасна, — сказал Мэдди охранник. — Вроде как. Но выходить ей нельзя. А вы дружинник?.. Вы не могли бы принести ей поесть, а то она так и сидит без ужина. Я понимаю, что у вас слишком много дел, но она маленькая совсем, жалко. Да ещё ценная, командир сказал.
— Ценнее даже, чем детки с красными грибами, — ввернул второй охранник. — Странно, что они до сих пор живы.
Мэдди могла лишь покачать головой и согласиться, но с условием, что сперва пелёнки нужно сдать на место. Разделавшись с этой задачей, она отправилась в столовую, где сегодня давали рыбную котлету с картофельным пюре, овощной салат и компот на ужин. Мэдди даже не удержалась и попросила стаканчик для себя, чтобы хоть как-то отвлечься. Впрочем, тяжёлая и беспрерывная работа младшего медицинского персонала очень здорово в этом помогала.
Вошла в палату практически бесшумно, но всё же вежливо постучалась сперва. Сейчас это был для неё сотый маленький пациент за сегодня, но всем им требовалась забота и уход, особенно с учётом того, что многие оказывались здесь без родителей.
Девочка перестала петь и подняла голову, и тут Мэдди узнала её. Именно эту малышку она видела из окна палаты, когда пришли заражённые.
— Спасибо, — сказала девочка и грустно вздохнула. — Вы не видели доброго дядю? Он обещал прийти, а сам не приходит. Он не умер?
У Мэдди от этих слов в горле встал ком. Она поставила поднос с ужином на тумбочку и подошла к окну, чтобы его немного приоткрыть – в палате было очень душно.
— Нет, он не умер, — относительно спокойно сказала Мэддисон, когда справилась с собственными эмоциями. — А вот кое-кто другой умер...
Конечно же, она изо всех сил старалась верить, что Монику спасут, но особо не получалось. Поэтому сохранять исключительно позитивный настрой было сложновато.
— Много, кто умер, — заметила девочка и без особого энтузиазма взялась за ложку. — Очень много людей. Я видела, на улицах. — Она вдруг поглядела на Мэдди прямо и тревожно. — Почему всем на них наплевать? Как будто и не люди вовсе...
— Когда их слишком много, — печально заговорила Мэдди, посмотрев в окно, за которым, к счастью, пока что было спокойно, — сочувствия перестаёт хватать. Человеческие чувства заканчиваются так же, как и, например, еда в тарелке. Да и сейчас больше пытаются спасти живых. А уж о мёртвых погоревать ещё успеется...
И зачем она вообще разговаривает с этой девочкой? Наверное, потому что любая пауза в работе позволяла дурным воспоминаниям о записке, пустой палате и вскрытой ампуле всплывать на поверхность и выворачивать наизнанку.
Девочка задумчиво кивнула и, помедлив, сунула в рот вилку с картошкой.
— Я совсем не чувствую вкусы... А как вы определяете, кто достоин вашей жалости, а на кого её можно уже не тратить? Мама говорила, что каждый достоин сострадания. А теперь мама умерла, и никто её не пожалел. Выходит, она ошибалась. Я вижу, как думают взрослые: тех, кто им нравится, жалеют. А кто не нравится – о том даже не думают. Разве это справедливо? Дядя всех жалеет, я видела. Как мама. Значит, всего хватает, просто взрослым так удобнее. Медсестра сказала, что я должна есть. Наверно, ей меня жалко. — Девочка отщипнула кусок котлеты. Когда она говорила, или двигалась, жуткие взбугрённые вены на правом глазу принимались пульсировать, словно дышали. Сеть почерневших капилляров покрывала бледное лицо, похожая на сеть трещинок на фарфоровой чашке, в которые набилась грязь.
Девочка выглядела страшновато, но не опасно. И разговаривала то ли как аутист, то ли как затворник, привыкший наблюдать извне. От этого становилось немного не по себе. Так спокойно рассуждать о жизни и смерти способны только дети, ещё не осознавшие в полной мере значения темы.
— Мама умерла здесь, в Парадайзе. Я видела, как её «скорая» увозила. Хотя, наверно, она раньше умерла, когда в неё попала пуля. Добрый дядя там был. Он остановил её... ты не знаешь, куда её увезли?
Мэдди слушала её, особо не вникая, но общий смысл уловила. Поэтому, тяжело вздохнув ещё раз, взглянула на девочку и, подперев голову рукой, ответила:
— Может и удобнее. К сожалению, я не могу тебе сказать, где твоя мама, я не видела. Да и вообще... Я уже давно не человек, и, как выяснилось, человеческого во мне осталось мало. Так что мне многого не понять... Тебе здесь не скучно?
Вопросы, да и вообще слова Мэдди шли откуда-то из глубокого нутра, минуя разум, задавались сами собой и звучали как нечто слишком девиантное, но... В этом была вся суть Мэдди.
— Я тоже больше не человек, — сказала девочка. — Наверное... видишь? — И она указала свободной рукой на свой глаз. — Я ничего не чувствую. Ни боли, ни холода, ни вкусов, ни запахов... если я порежу палец, идёт кровь, но она не красная, а тёмная. И совсем не больно. Папа говорит, что это неважно, и меня вылечат, но я знаю, что он врёт. Я как будто... умерла, но как будто бы и нет. Как те люди – не мёртвые, но и не живые. Скучно, а что поделать. Папа говорил, что в больнице всегда скучно. Но я жду, когда вернётся дядя. Он хороший, только грустит постоянно.
— Вижу, — подтвердила Мэдди. — Я такая же. Ну, почти... Я всё чувствую, но оно меня не беспокоит. И я могу в любой момент это отключить. Иногда эта функция весьма полезна, но для себя я уже давно перестала быть чем-то живым. Если хочешь... я могу остаться с тобой. Ненадолго, правда, у меня ещё есть дела.
— Спасибо, — улыбнулась девочка, и снова зачерпнула чуть-чуть еды с тарелки механическим, неживым движением. — Ты добрая. А те люди больше не придут? Они меня пугают.
— Те – это какие? — уточнила Мэдди. — Если те, что шли за тобой, то нет, здесь ты в безопасности.
Насколько это позволяет твоя собственная башка, хотела было добавить Мэддисон, но ограничилась лишь невесёлым мыслями, что нещадно терзали её на протяжении последних часов пятидесяти. Жаль, что ей не нужно было спать. И Шена давно не видно, чтобы ему поплакаться, он бы утешил... Хотя, наверное, его уже достали эти бесконечные истерики.
— Вот и дядя так же сказал, — согласилась девочка, и раздумчиво проговорила: — А если уже два человека сказали, то, значит, можно верить. Наверное...
Тут она вдруг упустила вилку и ухватилась за голову обеими руками. Вены запульсировали сильнее, а белёсая плёнка на правом глазу будто бы сделалась плотнее.
— Опять... — пискнула девочка. — Опять начинается...
Мэдди сперва успокоилась и даже прикрыла глаза, но тут началось что-то нехорошее, и стокилограммовый андроид в один миг подлетел к девочке с прытью грациозной лани.
— Что с тобой? Мне врача позвать?
Хотя, конечно же, Мэддисон предполагала, что врач тут вряд ли поможет. Но и сама она сделать совершенно ничего не могла – не медицинский дроид же...
Девочка застонала, и её пальцы судорожно вцепились в волосы.
— Это... бывает... я думала, оно больше не повторится, а оно опять! — И она жалобно посмотрела на Мэдди из-под спутанных волос.
Мэддисон вздохнула, покачала головой, подобралась поближе и прижала девочку к себе, осторожно, но крепко, по-матерински. Больше она ничем помочь не могла.
Одновременно с этим система зафиксировала... вроде бы, радиосигнал. От девочки исходили неизвестного происхождения волны, идентифицировать которые компьютер оказался бессилен. Такого не было в его базе данных. Чем сильнее и отчётливее становились волны, тем больше чернели кровеносные сосуды, будто по ним бежала тёмная нефть вместо человеческой крови.
— Голова болит... — всхлипнула девочка. — Опять...
Мэдди же, как назло, ни малейшего понятия не имела о её болезни. Ну, вернее, она знала, что это Морена, про которую говорил Владимир, но как её лечить, и лечится ли она вообще, как ухаживать за пациентами, и какие у неё симптомы – она не имела ни малейшего представления. Её уделом была химия, хоть и очень близкая к медицине наука.
— Может мне всё-таки позвать врача? Он тебе поможет.
— Не поможет, — девочка хлюпнула носом, — никто не поможет. Они опять придут. Они всегда приходят, когда это начинается... Дядя говорил, что они больше не будут за мной ходить, но я знаю, что он врал, что он это специально сказал, чтобы меня успокоить. Папа всегда так делает.
Включилась сигнализация. Кого-то требовали в инфекционное. И охрану на главный вход.
— Мисс, — заглянул охранник, — согласно протоколу, мы должны перевести пациентку в безопасное место. Вы с нами?
Мэдди уже собиралась ответить, когда девочка так в неё вцепилась, словно боялась, что она исчезнет.
И Мэдди хотела сказать что-то вроде «нет, я пойду», но передумала и лишь молча кивнула. В конце концов, если ей не удалось как следует позаботиться о Монике, может, хоть этой девочке удастся помочь...
Чувство вины до сих пор никак не оставляло Мэддисон в покое. Она уже прокрутила в голове все возможные идеи и варианты, но всё равно не могла понять, что именно пошло не так. Точно Мэдди знала только одно: ей нельзя было оставлять Мону одну.
Охранник кивнул им в сторону двери, и они вышли из палаты – вначале солдат, потом Мэдди с девочкой на руках, и в арьергарде второй охранник. Мимо прогремели несколько вооружённых солдат. Группа из маленькой пациентки и сопровождающих быстро направилась вниз по лестнице. Из репродуктора настойчиво повторяли страшную кодировку «CBRN», но охранники подгоняли, и четверо шли быстро, почти бежали, не останавливаясь. Очень долго спускались по бесконечной лестнице в полной темноте. Наконец, остановились над большим тяжёлым люком в полу, и один из охранников, воспользовавшись ключ-картой, открыл проход вниз. Из люка ударил свет, наверное, не очень яркий, но после длительного нахождения в темноте он показался ослепительным.
— Ждите, — велел первый солдат и спустился вниз по гулкой металлической лестнице. Минуту спустя махнул рукой остальным – можно спускаться.
Бункер оказался большим, рассчитанным, наверно, на относительно комфортное существование нескольких десятков человек. Здесь было четыре спальных комнаты со стальными нарами под потолок, оружейный и продовольственный склады, душевые, тесный спортзальчик, кухня, библиотека, лазарет, и даже комната отдыха.
— Здесь ты будешь в безопасности, — сказал девочке охранник. Она огляделась, всё ещё сжимая взмокшей ладошкой руку Мэдди, и уточнила:
— А люди в больнице?
— О них позаботятся другие. Нам велено защищать тебя.
— Почему?
Солдат вздохнул, так, словно бы ему было очень трудно изображать спокойствие перед таинственной угрозой. И, пошарив по карманам разгрузки, вытащил маленькую шоколадку-доппаёк с надписью «Офицерский» на красной обёртке.
— Держи. Существует вероятность, что ты сможешь их всех спасти.
— Я?! Как же?!
— Пока не знаю, мы ждём приказа.
Артур, который дремал, привязанный к нарам, не удостоил вниманием новоприбывших. Зато один из курьеров вдруг вскочил, насколько позволяли наручники, и уставился на девочку.
— Ты здесь?! Откуда?!
Девочка вздрогнула от неожиданности, и вдруг улыбнулась.
— Ты сердишься? Дома было нечего есть, и ты не приходил, вот и я пошла тебя искать. Но ты не волнуйся, меня спас добрый дядя...
— Какой дядя?
— Такой... у него рыжие волосы и шрам на лице...
— Ну, я даже как-то не удивился, — хриплым со сна, но ехидным голосом ввернул Артур.
О наличии в бункере людей Мэдди не знала, а потому этот внезапный разговор посеял в её голове ещё больше сомнений и вопросов. Однако задавать их бессмысленно: эти люди явно не шибко разговорчивы, а уж к Артуру ей вообще подходить нельзя, она его удавит при первой же возможности. Поэтому, не имея ни малейшего понятия, что ей делать дальше, Мэддисон просто уселась на пол и прикрыла глаза, отключив видеосигнал, чтобы слегка уменьшить нагрузку на мозг. Глаза потухли и остекленели, став похожими на кукольные. Да и в целом теперь Мэдди напоминала игрушку, только сломанную.
— Чего?!.. — поперхнулся курьер и яростно рванул цепь наручника, отчего механический браслет затянулся ещё туже, сдавливая запястье. — К этому... этому...
— Пап, ну, успокойся, пожалуйста, — донёсся хрустальный голосок девочки. Очень спокойный и рассудительный, в отличие от отца. — Добрый дядя меня спас...
— А меня – приковал к кровати, как видишь!
— Ну, ты же тоже ставишь меня в угол, когда я провинюсь, — исключительно логично возразила девочка. Повисла пауза.
— Но... но я же тебя не пристёгиваю наручниками.
— Это потому, что я не сбегаю. А ты бы сбежал.
Раздался хриплый, немного нервный смех Артура.
— Браво...
— Ладно... а это кто?
— Это Мэдди, она хорошая. Она дружит с добрым дядей.
— Опять этот психопат?!
Артур снова засмеялся и ехидно прокомментировал:
— Да кто бы сомневался. Все дороги ведут к Маэстро!
— И заводят в тупик, — буркнул курьер.
Мэдди сперва удивилась, но тут же вспомнила, что у неё на замызганной хирургичке красуется бейдж со вставленной туда бумажкой, где красивым почерком дежурной сестры выведено: «Мэддисон».
— Волонтёр я, — пояснила она, когда в бункере стало тихо. — Жить мне негде, поэтому и осталась здесь, за еду.
Мэдди попыталась позвонить Шену, но связи в бункере не было, впрочем как и интернета, здесь даже больничная сеть не ловила. А раз никуда сбежать из собственной головы не получится, придётся мириться с тем, что тебя кроет.
Один плюс всё-таки оставался: ни один из соседей по бункеру её не трогал, и можно было спокойно отдохнуть. Всё равно в кои-то веки суетиться незачем и бежать некуда. За неполные сутки, проведённые в белом халате, Мэдди успела настолько привыкнуть непрерывно куда-то нестись сломя голову, находиться одновременно в десяти местах и внимать одновременно десяти собеседникам, бесконечно находиться в движении – бинтовать, гладить халаты, раздавать таблетки, драить утки, ставить капельницы, кормить, переодевать, заботиться, записывать, запоминать, исполнять... что напрочь забыла, каково это – аж целую минуту отдыхать и ни о чём не думать. Можно привести мысли в порядок и перезагрузиться – для андроида во всех смыслах.
— Тебя тут, хоть, кормят?
— За меня не волнуйся, где мама?
— Умерла от болезни. Я тоже умру.
— Нет, ты не умрёшь. Ты не болеешь, ты просто...
— Пап, хватит, а. Я не маленькая. Я же понимаю, что ты врёшь...
— У тебя приступ?
— Кажется, болезнь боится Мэдди.
— Что?!..
— Ну, с тех пор, как Мэдди пришла, голова меньше болит.
— А у меня она перестанет болеть если вы оба заткнётесь и дадите мне поспать.
— Ничего, не развалишься. Это из-за тебя мы все здесь.
— Не охренел?.. Вообще-то, Маэстро нас всех тут закрыл.
— Вообще-то, ты заразил мою дочь этой дрянью и обещал лекарство, если я буду молчать и возить тебе наркотики!
— Осади. Это не наркотики, это лекарства.
— Все наркотики – лекарства. Просто не все легальные. И вообще... хватит тут переводить стрелки!
— Молчать, — прервал увлекательную дискуссию один из солдат. — Башка от вас гудит.