Грин, я и Бегущая Ч 2 Гл 4. Отец

Грин,я и Бегущая по волнам.Ч.2 Гл.4
Отец.

Отец, мать, две сестры, две бабушки, два дедушки…
Все как у всех, или почти у всех…
Никого не сужу, никому не даю оценки…
Когда был маленький, не знаю почему, отца любил больше, чем мать.
Когда стал постарше, все изменилось.
Мне было 5 лет, когда родилась Зина.
Вся любовь дочке, но дело не в ревности.
Я сам любил Зину, скучал по сестренке, когда полтора года жил у бабушки с дедушкой со стороны отца в Мариуполе, пока родители с сестренкой не вернулись из Фрунзе в Украину и не получили двухкомнатную хрущевку в Бердянске.
Потом и я переехал в Бердянск и пошел уже там в третий класс.
Мне девять, Зине четыре.
Хорошая, ласковая, добрая. С радостью гуляю с ней во дворе, часто забираю из садика, родители не всегда приходят вовремя с работы, а садик недалеко от дома и так проще.
Помню очень трогательную сцену, когда мы, 9-летний оболтус и его сестренка, зимой играем во дворе не в снежки, нет, а  кидаем  друг в друга кусочки угля, и мой уголек попадает Зине в висок,  у нее нет даже царапины, но ведь это висок, я растерян и раскаиваюсь, вот балда, думаю про себя, сестренку жалко, смотрю на нее, думаю, ух, влетит мне сейчас от родителей, и вдруг  маленькая Зина смотрит на меня и говорит:
– Не бойся, я ничего не скажу папе и маме.
Меня охватывает такая нежность к этому милому созданию, что я обнимаю ее и целую.
Но как все быстро меняется.
Не проходит и года, и мою Зину не узнать.
Она цепляет меня, дразнит, мешает мне делать уроки или читать  книги, преследует меня по пятам, от нее невозможно избавиться, потом начинает реветь, в комнату вбегает разъяренный отец, орет на меня и отпускает подзатыльники, уходит, а сестра довольна, мгновенно успокаивается и показывает мне язык.
Эта история повторяется изо дня  в день.
Когда я пытаюсь добиться справедливости, меня не слушают, отец повторяет:
– Ты старше, значит должен быть умнее.
Несмотря на все, я продолжал любить отца.
Но моя любовь теперь смешивалась с обидой, непониманием и горечью.
Ненависти к отцу у меня нет, но я мечтаю убежать из дома и поехать к бабушке в Мариуполь.
Однажды на улице мы стояли с отцом и он за что-то резко распекал меня, не выбирая выражений, называл придурком и кретином, при этом смотрел почти с ненавистью, я повернулся к нему спиной, сказав, что еду к бабушке и прошел по улице метров тридцать, прежде чем отец опомнился от столбняка и догнал меня. В тот раз он меня больше не ругал, молча взял за руку и отвел  домой.
Никаким исчадием ада он никогда не был.
Это был искренний, интеллигентный, образованный, знающий два иностранных языка, человек, восхищающийся трудами и системами Сухомлинского и Макаренко, обожающий читать книги по психологии и педагогике.
У него во всем были твердые убеждения, а полутонов он не признавал.
“Человек – это звучит гордо”,-- любил повторять он, и мне очень нравилось  это фраза.
Я безоговорочно верил тому, что он говорил о жизни и людях, критичность пришла потом.
Я не понимал только одного: как можно восхищаться  выдающимися советскими педагогами и тут же обзывать меня “куском идиота” за малейшую провинность, мнимую или действительную.
Помню свое недоумение, когда после очередной обиды и несправедливости мой отец, которого я в душе одновременно и любил и боялся, зашел ко мне в комнату, сел на кровать ( а я уже полчаса  плакал в подушку), нежно и искренне погладил  по спине и сказал тихим, проникновенным голосом:
– Не плачь, сыночек. Голова будет болеть, и глазки будут красные.

 Зина же вообще лет с семи над отцом стала втихомолку посмеиваться, а лет в десять  уже  иногда   и открыто атаковала отца. Меня  же  сестра считала недотепой,  читающим одни книжки, вокруг которого “все пляшут”. Мать же, очень властная, холодная, умная и образованная женщина, тоже со знанием двух иностранных языков, всю жизнь горячо спорила с отцом, убеждая его не воевать с мельницами, уметь идти на компромиссы, закрывать глаза на злоупотребления начальства и не расшибать лоб о стену. Их взрослые споры часто долетали до наших детских ушей.
Зина  в таких случаях всегда становилась на сторону матери, а я почти всегда на сторону отца.
Я им даже гордился.
А между  тем, он, как перчатки, менял работы, и по Бердянску за ним катилась слава желчного и неуживчивого человека,  что не мешало мне студентом  на редких свиданиях  с девушками восхищенно рассказывать о его  редкой принципиальности и необыкновенном правдоискательстве.
В конце своей жизни отец докатился до токарного станка, стал в 55 лет токарем  на машиностроительном заводе, и неплохим токарем, потому что в городе другой работы для него уже не было.
Закончив школу, я поступил в институт и уехал в Одессу, но домашние битвы между отцом, матерью и сестрой становились все ожесточеннее, до меня доносились  через Мариуполь их отголоски, куда отец приезжал рассказывать своей матери, как тяжело ему жить в семье, где все против него.
И честно говоря, я его понимал.
После окончания института на распределение  приехал отец и, вместо Ялты, куда я хотел поехать, он пересоветовал мне ехать в Киев, где я  и живу сейчас.

Отец  всю жизнь напоминал мне Дон Кихота, а иногда и Александра Матросова.

Коммунистом он искренне верил, что и Маркс, и Ленин были правы, но считал, что их правильные теории на практике извращаются  плохими людьми.

Лишь с перестройкой он вышел из партии, причем очень этим гордился, что его выход произошел до августовского путча.

Во времена “развитого социализма” он не побоялся написать письмо Леониду Брежневу о злоупотреблениях в соседней Мариупольской области, где  несправедливо сняли с работы хорошего друга отца дядю Колю, главного редактора газеты “Приазовский рабочий” за серию разоблачительных статей о коррупции  в партийных местных органах.

Его письмо дяде Коле не помогло, но у отца были неприятности.

Гораздо позднее, когда я уже учился в Одессе, а отец работал, не покладая сил, в исправительно-трудовом учреждении начальником  политчасти одного из отрядов, он повел яростную борьбу за наведение порядка в этой колонии, многие заключенные его уважали, а начальство не любило.

Его письма в МВД Украины о коррупции вызывали наверху только раздражение и отец снова оказался пострадавшим.

Он осунулся, поседел, стал дома еще более раздражительным, требовательным и категоричным.

Но все эти удары не сломили его, он был бойцом, никогда не паниковавшим и нетерявшим головы.

Теперь я вспомню о матери.

Ее влияние на меня  было не меньше отцовского.