Лорд Кеттер VI, пыточная

Машина крякнула напоследок, погасила проблесковый маячок и устало заползла на парковочную полосу, как заезженная лошадка. Тут же, как по заказу, ожила рация.
— Седьмая, берите адрес.
— У меня бак течёт! — возмутился водитель, хватая микрофон. — Я не могу ехать!
— Седьмая, кому говорят, берите адрес! Все заняты!
Джейми огляделся и с прискорбием отметил: именно так, все заняты. На огромной стоянке машина была удручающе одинока. Декстер обречённо плюхнулся обратно в кресло. Ноги гудели так, что, хоть чайник на них кипяти, а голова раскалывалась и противно кружилась от переутомления.
— Двадцать шесть вызовов с пробитым баком! — гневно басил водитель. — Я не могу так рисковать!
— Седьмая, ша!.. Адрес поймали? Быстро на вызов!
Даже водитель сообразил, что дискуссия окончена.
— Нет, ты слыхал?! — обернулся он к Джеймсу. — Куда мы попрём с тобой с пробитым баком?!
Фельдшер только кивнул. На большее у него не осталось сил.
— Посадили Хейгеля, так что, работать теперь некому?! — продолжал бушевать водитель, выруливая на полосу. В салоне отчаянно воняло бензином, так, что здоровый загнётся, куда уж больному. Но выбора не было.
— И аппаратура!.. А ну как фибрилльнёт кто, а?!.. А подвеска?! Как можно ездить на такой подвеске, я вас спрашиваю! А колодки...
Джейми застонал и повалился на койку. Он разваливался не меньше автомобиля.
«Скорая» врубила маячок и покатилась по городу, и даже сирена, казалось, звучала устало и замученно.
Проспект перекрыли, и выставили оцепление, вокруг которого, как водится, собралась толпа. «Скорая» протискивалась сквозь неё, распугивая людей, как лодка уток.
— Дорогу спецтранспорту! — басил в громкоговоритель шофёр. Джейми заставил себя подняться с каталки – движение предательски убаюкивало.
— Потрясно, — буркнул фельдшер, выпрыгивая из машины в снежную кашу. В ботинках хлюпнула уже нагретая вода, и полилась новенькая, холодная. Чемодан казался неподъёмным. Матеря Артура на чём свет стоит, Джейми направился к месту ДТП, и тут даже ему поплохело, невзирая на богатый опыт соскребания людей с асфальта и вытаскивания из мусоропроводов по частям.
Фура с грузом консервов следовала со стороны области (вероятно, со склада) в центр. Направляясь по проспекту, водитель фуры явно не приметил толпу пешеходов, человек двадцать. Или приметил, но предотвратить трагедию ему помешал тормозной путь, у многотонной махины отнюдь немаленький. Однако крутануть в панике руль водитель таки успел. И машина перевернулась...
А перевернувшись – несущийся неуправляемый снаряд в виде прицепа подмял под себя с пятёрку легковушек, упомянутую толпу, маленький грузовичок, микроавтобус с пассажирами и четыре мотоцикла.
— Это что?!.. — с ужасом вымолвил Декстер в рацию. — Это что – всё мне одному?!
— Работайте, — сердито отрезал диспетчер на том конце провода. Джейми ощутил, как руки затряслись, а чемодан, будто бы, сделался совсем тяжёлым. Если такое, вообще, возможно.
— Но... здесь... мне нужна помощь! — разозлился Декстер. — Мне нужен врач! Мне нужны машины...
— Седьмая, рот закрыть и работать! Были бы машины – прислали бы!
— Приехали, — сумрачно резюмировал Джейми, принимаясь за дело.
Водитель принялся помогать. Грузить пострадавших было некуда – столько народу не поместилось бы в одну машину, да и живых-то почти не осталось. Джейми привычно оценил ситуацию и вычленил из толпы самых экстренных. Подтянулись дружинники, и дело пошло бодрее.
А потом, потеснив оцепление, к месту происшествия подкатил самосвал. Самый натуральный, из тех, в которых перевозят щебень, или грунт. Вот только этот вёз в своём кузове мёртвые тела.
Самосвал осторожно подкатился задним ходом, мигая рыжими огнями, и с кузова спрыгнули двое в защитных костюмах. Джейми, который как раз в этот момент щупал пульс одному из пострадавших, выпустил из пальцев его запястье, наблюдая за погрузкой. Двое в костюмах шли по окровавленному асфальту, подхватывали погибших, относили к грузовику и с размаху забрасывали в кузов. Действо напоминало какой-нибудь дрянной псевдоисторический фильм про чуму, с равнодушными гробовщиками в шляпах. Декстера аж затрясло.
— Стойте! — подхватился он. — Не трогайте их!
Один из грузчиков обернулся.
— Чего это?.. Ты кто такой?
— Я... я фельдшер, я должен засвидетельствовать смерть! — Декстер подбежал, перегораживая дорогу к самосвалу. — Прекратите!
— У кого?.. У этих? А, ну, давай. Пиши там у себя: нету головы, очевидно, смерть. — И грузчики расхохотались. Джейми бросило в жар.
— Вы, вообще-то, уполномочены трогать тут всех?! Покажите допуск!
— Спятил, какой допуск? — рявкнул один из грузчиков, резко оборвав смех. — Мы тут по всему городу их собираем! Глаза разуй, мальчишка! Люди мрут как мухи, а ты хочешь с каждым трупом церемониться?! Сразу видно, что на войне не был, салага сопливая...
— Ещё как был! — в тон ему рявкнул Декстер. — И неоднократно. И что с того, они же люди! А вы вот так вот их... — голос сорвался, — как какой мусор...
— Э-э, сопли вытри, мальчик. Не разревись мне тут. Они уже не люди. Они трупы.
— А насчёт биологической угрозы вы не в курсе? Маэстро распорядился.
С этим аргументом грузчики поспорить не могли.
— Ладно... чтоб тебя. Давай, фиксируй свою угрозу, или чего у тебя там. И побыстрее! Время деньги.
— Вначале я должен заняться живыми, — заметил Джейми, и грузчики взбесились окончательно.
— Живыми – слыхали его?! Салага, ты...
— А вы – могли бы и посодействовать! — подключился шофёр. — Не видите – рук не хватает!
Декстер выдохнул, проводив оппонентов взглядом. Злиться уже не получалось. Он понимал, каково им, и отчего они так себя ведут. Хотя и не оправдывал, конечно.
— Доктор... — неожиданно послышалось сбоку.
— Я не доктор, — машинально поправил Джейми, но его не услышали.
— Доктор... мне что-то холодно.
Декстер обернулся. И увидел, как на него смотрит половинка человека, по пояс задавленная искорёженным мотоциклом. Смотрит вполне осмысленно. Абсолютно чёрными глазами.
Декстер тяжело сглотнул внезапно подкативший к горлу ком и заставил себя кивнуть.
— Конечно же, холодно, — невозмутимо ответил он. — Кровопотеря. Я сейчас вернусь.
Он догнал шофёра и оттащил его за рукав.
— И здесь Морена. На всякий случай никого не трогай. И, это... смотри, чтобы на тебя не кашляли, она лёгкие поражает тоже.
— Доложишь своему командиру?
— Думаю, он уже в курсе. За периметр никого не пускать! Я сейчас.
Джейми отошёл в сторонку. Отправил сообщение Изабелле. Потом достал из сумки коробочку с ампулами – двадцать штук. Поблёскивают в руках гладким стеклом двадцать смертельных инъекций – как раз. Правда, они ведь не знают, скольких эти двадцать успели уже инфицировать.
Одно радовало: теперь он точно этих циничных коновалов к телам погибших не подпустит. У него есть для этого вполне законное основание.

— Пошли. — Вчерашний слуга хмуро поглядел на Ласточку и пнул её в бок. — Лорд зовёт.
— Кто?.. — не сообразила Октябрина, едва очнувшись. — Какой ещё лорд?..
Вместо ответа её грубо вздёрнули за связанные руки.
— Говори почтительно, — втолковал слуга. — Ну, пшла. Господин ждать не любит.
На сей раз на крышу не выходили, спустились на лифте на несколько этажей. Здесь вышли в точно такой же холодный служебный коридорчик. В его окончании обнаружилась огромная комната, ярко освещённая, и уже с отоплением. Ласточке померещилось, будто бы она очутилась в музее истории Инквизиции. Помещение было уставлено всевозможными приспособлениями, древними, но в идеальном рабочем состоянии. Были здесь и «груши», и даже была Железная Дева. В углу темнела громадина колесовидной дыбы; справа во всю стену панно, увешанное различными инструментами ручного применения. Григорий Станиславович сидел на жаровне, закинув ногу на ногу, одетый в белый шерстяной костюм, почти как у Иммануила, и всё те же блестящие яловые сапоги.
— Как спалось? — осведомился он.
— Вы не оставили мне снотворного, — огрызнулась Ласточка и немедля получила удар в поясницу. Пошатнулась, но была перехвачена за ворот, отчего он больно врезался в горло.
— Говори почтительно! И прибавляй в конце «господин».
— Я представляла, как засуну вас в эту ржавую приспособу, господин, и вы будете мучиться, господин, поэтому мне было некогда спать, господин, — послушно отрапортовала Ласточка. Слуга побледнел, а Котов расхохотался. Потом резко оборвал смех и вновь прямо поглядел на пленницу, так холодно, будто бы ледяной водой окатил.
— Приступим, — сказал он. По его знаку Ласточку пока что, без изысков пристегнули к ведьминому креслу. Едва поджившие ранки от шпор полыхнули болью, и Ласточка опять едва не отключилась. — Куда подевался хакер по имени Сэд? Его след обрывается в Парадайзе, в твоём отделении, так что, не ври мне, дорогуша.
— Умер, — безупречно-спокойно ответила Октябрина. — Кажется. Погиб при штурме, а я ему не нянька, чтобы за ним глядеть. Больше я ничего не знаю. Можете пытать меня, сколько влезет, я всё равно ничего не скажу.
— Ладно, — тонко улыбнулся Котов. — Вот скоро и узнаем, сколько там тебя можно пытать. Приступим.

Лорд Кеттер довольно улыбнулся и произнёс, с оттенком лёгкого изумления в тихом голосе:
— Удивительно, насколько же люди могут быть живучи. Вы замечали, Бертран?
— Нет, господин.
— Вы идиот, Бертран.
— Вы правы, господин.
Котов поморщился и отвернулся от него. Он держал на руках изломанное, окровавленное тело, и мягко покачивал, словно убаюкивая. Октябрина ещё дышала. Григорий Станиславович взглядом подал знак, и слуги быстро подбежали с носилками, на которые он бережно уложил пленницу.
— В регенератор.
— Да, господин. — От стены отделилась тень в медицинском белом халате. — Насколько вы хотите её восстановить?
— Как можно лучше. Она должна быть здорова и полна сил к нашей следующей встрече.
— А что беременность?
— Делайте, как считаете нужным, но сохраните. У неё должен быть стимул. Сколько займёт восстановление?
— Сложно сказать. Слишком серьёзные повреждения...
— Сколько?
— Я сообщу вам, господин.
Котов небрежно кивнул, вытер окровавленные руки о фартук, тут же скинул его и распорядился подать ужин.

Видения плыли пеленой. Она шла по залитому солнцем полю, раздвигая руками тяжёлые золотые колосья, а вокруг, в терпком жарком воздухе, гудели шмели. И было так хорошо, так спокойно, как бывает только в детстве, когда взрослые проблемы ещё не давят многотонным грузом на психику. Рядом, смешно подпрыгивая и фыркая, семенила девочка лет трёх. Она ловила полевых ящериц и встряхивала припудренными золотой пыльцой рыжими волосами.
— Мам, а колос уже созрел?
— Созрел.
— А не пора ли его собирать?
— Уже идёт сбор.
— А потом его свяжут в стога?
— Свяжут...
Девочка засмеялась и погналась за шоколадницей. Бабочка упорхнула, а малышка с разбегу налетела на мать, ухватив её за подол ярко-синего ситцевого платья.
— Мам, а поле большое?
— А так не видно?
— Мам, я устала.
— Подумаешь, устала! Всего-то ничего гуляем.
— Я устала! Мне больно! Я больше не могу!
Налетел ветер, небо потемнело, и его расколола молния.
— Мне больно, мама! Страшно...
Из золотого моря пшеницы вынырнули стремительные грациозные тени – волки неслись бесшумной иноходью, забирая в кольцо.
— Берегись! Это Стая!
Она подхватила девочку на руки, но бежать некуда. Звери подходят, неторопливо готовятся к последнему прыжку.
— Мы их побьём. Не отходи от меня.
— Не побьём же, мама!
— Лети! Лети, Ласточка!
И они взмыли в грозовое небо. Звери внизу закрутились, завыли, но добыча ускользнула.
Кончилось поле, потянулись крыши домов. На одной из крыш она увидела двоих – мужчину с тёмно-рыжими прямыми волосами и женщину в синем платье, с русой косой. Они держались за руки. Такие красивые оба, отрешённо подумала Ласточка. Наверное, влюблённые...
Ударила молния, и крыша заполыхала, как большой факел. А ветер уносил их всё дальше –  маленькие птицы угодили в штормовой поток.
— Мама, я больше не могу!
И обрушилось небо.

Первое, что подумала Ласточка по возвращении в сознание, это что она умерла. Казалось бы, логично: последним, что она помнила, были какие-то стальные крючья, которые очень замечательно распарывали натянутое на дыбе тело. А потом она отключилась. А теперь, вот, она будто бы в мягкой колыбели, и вокруг тепло и тихо. Значит, предсмертная агония. Галлюцинации. Кстати, не так уж и плохо. Могло быть и хуже.
Рассудив таким образом, Октябрина разумно заключила, что дёргаться бессмысленно, и устроилась поудобнее, ожидая конца. Она даже удивилась, как легко восприняла эту мысль. Мысль была короткая и неожиданно спокойная, вроде «Ну, вот и всё», а о чём ещё думать, когда умираешь? Если только о несделанных делах, но неохота отравлять себе этим последние секунды.
Однако же время шло, а последние секунды успели слиться в последние часы, и всё никак не кончались. Ласточка знала, что угасающий разум способен время растягивать, и ничему не удивлялась.
А потом темноту озарило мягкое бирюзовое свечение, и механический неживой голос принялся диктовать показатели. Давление, сатурация, ЧДД, ЧСС, далее – гемоглобин, адреналин... диктовал долго. Галлюцинации прогрессируют, отметила Октябрина. По-прежнему спокойно. И закрыла глаза.
И в то же мгновение светящийся потолок исчез – откинулась крышка. А сверху нависло чьё-то лицо, да ещё с рефлектором на лбу, который неприятно бликовал в глаза.
— Вставай-вставай, нечего разлёживаться.
Октябрина осторожно приоткрыла один глаз. И удивилась ещё больше.
— Э-э... так это меня не убили, получается?
— Щас, размечталась. Вставай же, ну! Лорд ждёт.
От этих слов внутри всё заледенело. Все последние разы, когда они звучали, ничем хорошим это не заканчивалось. Голос невыразительно сообщил о резком всплеске адреналина и кортизола.
— Нет... — против воли выдохнула Ласточка, но тут её грубо вздёрнули за плечо, вырывая из мягкой светящейся капсулы регенератора.
— Пошла!
Страх сковал тело, и оно отказывалось подчиняться, только нещадно колотила крупная адреналиновая дрожь, а неяркий свет электрической лампы бил по глазам вспыхивающим прожектором, и воздуха не хватало критически. Паническая атака, отрешённо диагностировала Ласточка. Совсем замечательно. Отросшие волосы тяжёлым шёлком скользнули по обнажённым плечам, и были перехвачены чужой, грубой рукой.
— Ну, идёшь, или где?! — С этими словами её подтолкнули, но колени подогнулись, и Ласточка рухнула на пол, машинально цепляясь за край регенератора. — Вот, упёртая! Или ты идёшь – или я тебе прямо здесь десять плетей всыплю! Превентивно!
— Да не... — голос сорвался. — Да не могу я... подождите...
— Сама напросилась...
— Не сметь! — Голос Котова прогремел от дверей, заставив замереть от чисто инстинктивного, панического ужаса. Октябрина всё больше осознавала, что ужас этот она не контролирует – напротив, это он контролирует её. Она не могла пошевелиться, не могла даже дышать. Казалось, она вот-вот задохнётся. Яловые сапоги чётко пропечатали по бетонному полу, и этот звук вонзался в сердце раскалённой иглой, бил набатом в стенки черепа. Вот, как себя чувствуют солдаты на войне. Вот, откуда у Владимира эти нервозные жесты, эти бесконтрольные вспышки, эти кошмарные сны... Но ведь Котов-то – не танк, и не кулеврина! Он не может иметь над ней такую власть! Ласточка упрямо уставилась на врага, не пытаясь отцепить судорожно стиснутые руки, и тихо, но ясно выговорила:
— И снова я ничего вам не скажу.
— Выйдите все, — лениво повелел Котов, усмехнувшись. Комната опустела так быстро, будто бы слуги умели телепортироваться. Григорий Станиславович присел на край стола, опираясь руками и прищурившись на Ласточку. — А ты упрямая. — Он поднял руку, разглядывая на свет большой перстень с топазом. Камень поблёскивал, ловя на грани цветные блики витражной лампы. — Я ведь могу пытать тебя бесконечно. Ты помнишь, который раз я тебя восстанавливаю?
— Нет. Ну и...
— Восьмой. Могла бы понять по длине волос.
Волосы щекотали поясницу.
Восьмой?!.. Это сколько ж времени она здесь находится?!
— Не удивляйся, — скривился Котов, поймав её взгляд. — Не такой же я дурак, чтобы не обезопасить себя пространственно-временным карманом...
— А-а, — с облегчением улыбнулась Ласточка. — Так, в Городе этой пыточной нет?
— Есть. В Городе нет регенераторов. Не местная технология, ты сама это знаешь.
— Сколько мы здесь? В пересчёте на земное время.
— В пересчёте на земное – около трёх недель. И можем продолжать веселье сколько нам будет угодно.
— Я же сказала, что не знаю ничего про Сэд.
— Вот как? — Лорд холодно прищурился. — Знаешь. И скажешь. Не сегодня, так завтра. Или позже. Но скажешь всё равно. Или потеряешь разум – и тогда скажешь точно. Знаешь, многие здесь теряют разум. И ты не посмеешь покончить с собой – из-за беременности.
— Да на здоровье, — сквозь зубы процедила Октябрина. — Пытай, раз такой садист. Я всё равно ничего тебе не скажу.
Григорий Станиславович удовлетворённо кивнул.
— Я так и думал. Пройдём же в допросную. Сама пойдёшь, или тебя допинать?

— Ну, как, будешь говорить?
— Что говорить?
— Гийом, у нашей гостьи отшибло память. Помоги ей вспомнить. Ну, как, будешь говорить?
— Пошёл ты к чёрту.
— Гийом, плеть. Вот эту, с шариками. Ну? Последний раз спрашиваю: где Сэд? Имей в виду, если опять будешь молчать...
— Хватит! Скажу.
— Гийом, подожди. Ну-ка, ну-ка.
— Григорий Станиславович...
— Ну.
— Сэд – это я.
— Гийом, со всей силы.

— Ты меня достала, упёртая дрянь, — процедил Котов, и взял плеть самостоятельно. На этой плети шариков не было, зато были нашиты ряды маленьких крючков, как зубы у хищной рыбы. Ласточка не обернулась. Собственно, оборачиваться ей было неудобно – она стояла, притянутая за связанные руки к столбу. Да и незачем.
— Достала... так оставь меня в покое.
— Вот, реально, упёртая какая, — удивился Гийом – здоровенный детина в забрызганном кровью мясницком фартуке. — Сказала бы давно.
— Ну? — Григорий Станиславович показательно хлестнул плетью над Ласточкиной макушкой – шипы пропороли в древесине борозды, выворачивая щепки. — Где Сэд?
— Утки моет...
— Что?!
— У нас в хосписе есть санитар по имени Сэд. Ему девяносто, и он хромает на правую ногу.
Плётка взвилась, свистнув распоротым воздухом, крючки впились в тело. Ласточка, рефлекторно выгнувшись, закусила губу, но крик удержала.
— Издеваться надо мной будешь, курва?! — прошипел лорд, ухватив пленницу за волосы и отдёрнув голову назад. — Я этого терпеть не стану!
— Соболезную.
— Себе соболезнуй, стерва.
Плётка опять впилась в спину, и Ласточка потеряла сознание.
— Господин, — подал голос врач. — Если вы не желаете, чтобы она умерла от болевого шока, лучше взять паузу.
— Ладно. — Котов швырнул плётку, и она с чавканьем распласталась на кровавом полу. — Давай, чини её. Только быстро.

И снова уютное тепло, и мягкое свечение капсулы, и на столе красивая витражная лампа. Ласточка впервые пригляделась к ней, и увидела, что по бокам плафона – розовые орхидеи. Волосы достали почти до колен. Живот округлился, грудь болезненно набухла. Октябрина машинально прижала ладони к животу и, сонно заморгав, поглядела на врача. Он подал ей руку, помогая вылезти. Потом накинул простыню на плечи – в комнате было холодно. Простыня соскользнула по волосам.
Чёткий звук шагов возвестил о прибытии лорда Кеттера.
— Ну? — с порога осведомился он, брезгливо разглядывая Ласточку. Внутри у неё всё заледенело. Но доктор неожиданно вздохнул и изобразил на лице скорбь.
— Сожалею, милорд. Девушка ещё очень слаба. Пытки могут сломать её, милорд.
Григорий Станиславович, нахмурившись, подошёл ближе. И снова её парализовал ужас. Ласточка даже рукой не могла пошевелить, и молча глядела на Кеттера.
— Ты же неделю её мариновал в регенераторе!
— Милорд, она слишком долго подвергалась истязаниям. К тому же, она беременна. Поверьте, лучше подождать.
Лорд шумно выдохнул, побуравил ледяным взглядом Ласточку и доктора поочерёдно, и, наконец, недовольно дёрнул головой, что, вероятно, должно было означать кивок.
— Даю тебе пару дней, чтобы поставить её на ноги.
— Лучше не пару дней, а...
— Отвечаешь головой! И ты знаешь, что будет, если не вылечишь её в срок.
— Да, милорд.
Хлопнула дверь. Шаги стихли. Октябрина, наконец, сумела повернуть голову. А повернув, вопросительно уставилась на врача. Тот принялся подсоединять капельницу.
— Ну, что смотришь? — вздохнул он. — Не смотри на меня так.
— Зачем... — в горле будто бы царапался ссохшийся песок, и голос срывался. — Зачем вы ему соврали?
Врач поднял раскосые чёрные глаза. В них золотой искрой вспыхнула насмешка.
— А не стоило?
— Зачем вам мне помогать?
— Ну, во-первых. Нечего говорить так, будто бы меня тут два.
— Мы же не знакомы.
— Тоже мне, проблема. Меня зовут Махоментари, можешь звать меня Тари. А во-вторых – ты видела, как он со мной обращается.
— Тогда зачем ты на него работаешь?
— А у меня есть выбор? К тому же, у меня таких, как ты, знаешь, сколько? Кто кроме меня им поможет?
— Аргумент, — признала Ласточка. Тари, поддерживая под локоть, осторожно подвёл её к деревянной кровати в углу и помог лечь. Потом дал чашку с чем-то тягучим и тёплым.
— Пей.
— Это что?
— Лекарство. Пей, говорю.
Октябрина послушно глотнула из чашки. Жидкость оказалась приторно-тошнотворной, и желудок немедленно подкатил к горлу, но доктор ловко удержал одной рукой чашку, другой – Ласточкин затылок, да так, что зубы стукнулись о кружку.
— Пей до дна.
— Что... — с трудом просипела Ласточка. — Что это за отрава?!
— Всякое лекарство – отрава.
Голова противно закружилась, в глазах потемнело, и Ласточка рухнула на подушку.
— Ты меня отравил!
— Разумеется. Иначе как я буду его убеждать, что ты не здорова. А теперь спи.
— Тари... — Ласточка из последних сил протянула руку и ухватила врача за запястье, — скажи... что с моим ребёнком?
— С твоим ребёнком всё хорошо. Отдыхай.
И он ушёл. Ласточка хотела встать, но тут голова закружилась окончательно, и она провалилась в темноту.