Россия будущего. Фашизм или Нооэтнизм? Т. 2

В.К. Петросян (Вадимир). Россия будущего: Фашизм и Распад или Нооэтнизм и Суперразвитие. В 7-ми тт. Том 2


ТОМ II
ВСЕМИРНАЯ МОРФОЛОГИЯ ФАШИЗМА
Паспорта национальных, исторических и цивилизационных разновидностей

Аннотация

Второй том продолжает теоретическую и методологическую работу первого тома и переводит исследование фашизма из области общей теории в область систематического всемирного сравнения.

Если первый том отвечал прежде всего на вопросы что такое фашизм, каковы его генотип и фенотип, где проходит порог фашистской квалификации и каким образом следует исследовать спорные исторические случаи, то второй том ставит иной вопрос:

что произойдет, если к максимально различным политическим движениям, режимам, идеологиям и историческим комплексам применить один и тот же исследовательский инструмент?

Таким инструментом становится разработанный в первом томе Паспорт фашизма — стандартизированная сравнительно-историческая процедура, позволяющая исследовать каждый случай по единой системе параметров и при этом не подгонять его под заранее выбранный политический ярлык.

Каждый Паспорт рассматривает исторический объект одновременно в нескольких измерениях:

его происхождение и самоназвание;

картину мира и национальный миф;

представление об идеальном человеке и коллективном историческом субъекте;

границы между «своими» и «чужими»;

конструирование внутреннего и внешнего врага;

этническую, расовую, религиозную и цивилизационную доктрину;

отношение к личности, государству, демократии и политическому плюрализму;

роль насилия, репрессий и исключения;

экономическую модель;

культурную, демографическую и гендерную политику;

экспансионизм;

массовую психологию;

символику и политический ритуал;

соотношение идеологии и практики;

исторический результат и наследие;

национальную специфику;

и, наконец, наличие или отсутствие инвариантного фашистского ядра.

Однако Паспорт не является чек-листом, в котором достаточно набрать определенное количество признаков.

Исходный принцип второго тома:

Порог фашистской квалификации определяется не количеством внешне сходных признаков, а наличием связной архитектуры обязательных функций и их взаимным усилением.

Поэтому расизм сам по себе еще не означает фашизма.

Диктатура не означает фашизма.

Массовые репрессии не означают фашизма.

Национализм не означает фашизма.

Культ лидера не означает фашизма.

Корпоративизм, милитаризм, евгеника, колониализм, экспансионизм или даже геноцид также не являются автоматическим доказательством фашистского типа.

Исследование должно установить, как эти элементы связаны между собой, какое место они занимают в политической системе и образуют ли они целостную структуру, в которой:

различие превращается в коллективизированную границу;

граница — в иерархию;

иерархия — в исключение;

исключение — во враждебность;

враждебность — в легитимацию господства;

господство — в легитимацию насилия;

а насилие — в инструмент преобразования общества во имя сакрализованного коллективного сверхцелого.

Главная задача тома — освободить сравнительное исследование фашизма одновременно от двух противоположных ошибок.

Первая — чрезмерное сужение понятия, когда фашизмом признаются практически только Италия Муссолини и Германия Гитлера, а все остальные случаи оцениваются по степени внешнего сходства с черной рубашкой, свастикой, вождистской партией или межвоенной европейской политической эстетикой.

Вторая — чрезмерное расширение понятия, когда «фашизмом» начинают называть практически любую форму авторитаризма, национализма, ксенофобии, империализма, политического насилия или государственной репрессии.

Между этими крайностями второй том предлагает морфологический подход.

Его исходная установка:

Нельзя искать сущность фашизма в его национальном костюме. Нужно искать структуру, которая этот костюм носит.

Поэтому итальянский, германский, румынский, венгерский, хорватский, испанский, португальский, японский и иные исторические случаи должны рассматриваться не как более или менее удачные копии одного образца, а как потенциально различные фенотипические реализации сходных политических функций.

При этом сходство никогда не предполагается заранее.

Оно должно быть доказано.

Особое место в томе занимает проблема фашизма за пределами классической межвоенной Европы.

Может ли политическая структура, генеалогически не связанная с итальянским Fascismo, тем не менее независимо воспроизвести значительную часть того же генотипа?

Может ли существовать предтеоретический фашизм — политическая сборка, исторически возникшая до появления самого слова и соответствующей европейской самотеории?

Может ли фашистская система формироваться не путем прямого заимствования, а путем морфологической конвергенции?

И, напротив, может ли движение с прямой генеалогической связью с историческим фашизмом обладать высокой символической и идеологической преемственностью, но низкой генотипической плотностью?

Для ответа вводится принципиальное различие между:

генеалогической близостью

и

генотипической близостью.

Первое измеряет исторические связи: заимствования, тексты, кадры, организации, политические влияния.

Второе — сходство самой архитектуры политической системы.

Таким образом, возможен политический феномен, близкий классическому фашизму по происхождению, но далекий от него по зрелой структуре.

И возможен обратный случай: низкая генеалогическая связь при высокой морфологической конвергенции.

Второй том принципиально включает не только положительные, но и отрицательные контрольные случаи.

Для построения общей теории недостаточно исследовать только те движения, которые уже принято считать фашистскими.

Необходимо сопоставить их с ближайшими политическими соседями:

авторитарными диктатурами;

военно-бюрократическими режимами;

консервативными националистическими государствами;

колониальными расовыми системами;

парафашистскими режимами;

революционными этнонационалистическими движениями;

религиозно-националистическими системами;

геноцидными режимами, не обязательно достигающими фашистского порога.

Именно такие случаи позволяют установить, какие признаки действительно отделяют фашизм от других форм политического господства.

Отрицательный результат поэтому рассматривается не как неудача исследования, а как полноценное научное открытие.

Если Паспорт показывает:

«фашистская квалификация не подтверждена»,

он одновременно объясняет:

почему возникло сходство;

какие фашистогенные элементы присутствовали;

чего не хватило для формирования полного генотипа;

какая альтернативная политическая квалификация описывает объект точнее.

Особое внимание уделяется спорным и пограничным случаям.

Вместо бинарной формулы:

«фашизм / не фашизм»

используется многомерная квалификация, различающая:

структурный статус;

историческую эпоху или фенотип;

уровень анализа;

степень эпистемической уверенности.

Тем самым можно отдельно характеризовать:

идеологию;

движение;

партию;

режим;

конкретный институт;

политическую практику;

состояние общества.

Один и тот же исторический случай способен проходить через несколько стадий:

фашистогенные элементы ; фашистогенный комплекс ; протофашизм ; фашизация ; зрелая фашистская система

или, напротив,

фашизация ; ограничение фашистского движения ; парафашистская стабилизация ; дефашизация.

Поэтому второй том исследует не только морфологию, но и морфодинамику фашизма.

Для каждого спорного случая действует принцип сильнейшей альтернативы:

Если это не фашизм, то что это?

Недостаточно показать сходство.

Необходимо сравнить объяснительную силу фашистской квалификации с ближайшими альтернативными понятиями:

авторитаризмом;

военной диктатурой;

интегральным национализмом;

теократическим национализмом;

расовым колониальным режимом;

революционным этнонационализмом;

геноцидной диктатурой;

парафашизмом;

постфашизмом;

иными политическими типами.

Отсюда один из центральных принципов тома:

Мы не ищем максимальное количество случаев, которые можно назвать фашистскими. Мы ищем минимальное количество случаев, для которых более слабое определение уже недостаточно.

Второй том одновременно является проверкой самого первого.

Предварительная теория не получает иммунитета от исторического материала.

Если сравнительные Паспорта обнаружат, что один из признаков, первоначально считавшихся обязательными, отсутствует в высокоуверенных фашистских случаях, критерий должен быть пересмотрен.

Если исторический объект, первоначально квалифицированный как возможный предтеоретический фашизм, окажется точнее объясним иным политическим типом, его статус должен быть понижен.

Если, напротив, случай, ранее считавшийся лишь протофашистским, обнаружит более высокую генотипическую плотность, его квалификация должна быть изменена.

Таким образом:

теория не судит историю без права апелляции; история получает право пересматривать саму теорию.

Именно из массива Паспортов должен постепенно возникнуть Метапаспорт фашизма.

Метапаспорт не является портретом несуществующего «идеального фашизма», составленного из наиболее радикальных черт различных режимов.

Он ищет не максимальное количество общих признаков, а минимальную устойчивую архитектуру отношений, без которой фашистский тип перестает быть самим собой.

Национальные Паспорта фиксируют конкретные формы:

вождя;

расовую категорию;

партийный аппарат;

форму собственности;

конкретного внутреннего врага;

историческую мифологию;

символ;

униформу;

религиозную доктрину;

территориальную программу.

Метапаспорт должен извлечь из них функции:

сакрализованное коллективное сверхцелое;

деавтономизация личности;

иерархизированная граница принадлежности;

производство экзистенциального врага;

монополизация подлинной коллективной воли;

легитимация исключения, принуждения и насилия;

трансформационная телеология коллективного возрождения, очищения, усиления или расширения.

Так происходит переход:

от исторической формы — к политической функции;

от национального фенотипа — к инвариантному генотипу;

от множества Паспортов — к Метапаспорту.

Важнейшее методологическое требование второго тома — симметрия доказательства.

Ни историческая симпатия, ни политическая антипатия не должны изменять стандарт квалификации.

Нельзя считать:

преступления «своих» случайными отклонениями,

а преступления «чужих» доказательством сущности.

Нельзя квалифицировать целые народы как фашистские.

Фашистской может быть:

идеология;

организация;

движение;

режим;

институт;

практика;

определенная социальная среда.

Но не этнос как таковой.

То же относится к национальной истории:

наличие фашистского движения в истории народа не превращает этот народ в «фашистский народ».

Такой принцип необходим не только этически, но и методологически: коллективная вина разрушает сам предмет сравнительного анализа.

Каждый исторический вывод строится по дисциплине:

тезис ; первичный источник ; исторический факт ; сильнейший контраргумент ; проверка контраргумента ; сравнительный анализ ; вывод.

При этом строго различаются:

установленный факт;

историографическая позиция;

авторская интерпретация;

обоснованная гипотеза;

исследовательский вопрос.

Ни одна гипотеза не превращается в факт только потому, что хорошо соответствует общей теории.

Чем дальше исторический объект удален от классической эпохи фашизма — хронологически, географически или культурно, — тем выше должно становиться бремя доказательства.

В результате второй том должен создать не каталог «фашистских стран», а всемирную сравнительную карту политических морфологий, показывающую:

где существуют только отдельные фашистогенные элементы;

где они складываются в устойчивый комплекс;

где возникает протофашизм;

где можно говорить о вероятном предтеоретическом фашизме;

где формируется классическая фашистская система;

где после 1945 года возникают новые постклассические формы;

а где фашистская квалификация должна быть отвергнута, несмотря на внешнее сходство.

Тем самым второй том должен проверить главный тезис всей работы:

фашизм — не национальный костюм определенной европейской эпохи, а специфический способ политической организации различия, принадлежности, власти, врага и преобразующего насилия.

Но и этот тезис не принимается на веру.

Он сам становится предметом проверки.

«Всемирная морфология фашизма» — это поэтому одновременно исторический атлас, сравнительное исследование и эксперимент над общей теорией.

Если первый том построил инструмент, второй должен заставить его работать.

Если первый том сформулировал генотип, второй должен проверить, существует ли этот генотип вне тех случаев, на основании которых его легче всего увидеть.

Если первый том поставил проблему «фашизма до фашизма», второй должен определить, где ретроспективная квалификация действительно необходима, а где она становится анахронизмом.

И наконец, если первый том сформулировал предварительное инвариантное ядро, второй должен либо подтвердить его, либо изменить.

Поэтому траектория второго тома может быть выражена одной формулой:

Паспорт ; сопоставление ; отрицательный тест ; пограничный случай ; повторяющаяся функция ; инвариант ; Метапаспорт.

А его главный исследовательский принцип остается предельно простым:

Квалификация спорного случая должна быть результатом Паспорта, а не его предпосылкой.

Именно поэтому Всемирная морфология фашизма начинается не с ответа на вопрос, какие народы и государства были фашистскими.

Она начинается с гораздо более трудного требования:

заставить максимально разные исторические случаи ответить на одни и те же вопросы — и только после этого решить, какие из них действительно принадлежат к одному политическому типу.

********

© В.К. Петросян (Вадимир) © Lag.ru [Large Apeironic Gateway, Большой Апейронический Портал (Шлюз), Суперпортал в Бесконечность].

При копировании данного материала и размещении его на другом сайте, ссылки на соответствующие локации порталов Lag.ru и Proza.ru обязательны

Работа написана на основе концепции и разработок В.К. Петросяна при творческом и техническом участии ChatGPT 5.6. Thinking — Демичат Сапиенс (Саппи).

*********

ЧАСТЬ I. КЛАССИЧЕСКОЕ ЯДРО

Понятие «классическое ядро» требует первого методологического уточнения.

Оно не означает, что все пять рассматриваемых здесь случаев заранее признаются одинаково фашистскими. Напротив, эта часть должна стать калибровочной зоной Паспорта.

Италия и германский национал-социализм дают два наиболее бесспорных положительных случая. Но уже Австрия заставляет различать несколько конкурирующих разновидностей радикальной правой; Испания — отделять фалангистское движение от франкистского режима; Португалия — проверять границу между собственно фашизмом и авторитарно-корпоративной системой. Именно такое соседство позволяет выявить не только центр понятия, но и его ближайшую границу. Современная сравнительная историография сохраняет существенные разногласия именно по вопросам Австрии, франкизма и Estado Novo.

Поэтому первые пять глав выполняют двойную функцию:

Италия и Германия калибруют положительный полюс.

Австрия, Испания и Португалия калибруют пограничную область.

Это принципиально важно для всего второго тома. Если наш Паспорт способен отличить фалангизм от франкизма, австрийский национал-социализм от режима Дольфуса—Шушнига, а португальский национал-синдикализм от Estado Novo, значит он действительно различает политические структуры, а не просто узнаёт эпоху, униформу и диктатуру.

Глава 1. Итальянский фашизм
Итальянский случай занимает особое положение.

Здесь:

историческое имя;

политическое движение;

режим;

понятие fascismo

возникают в одном историческом пространстве.

Но даже этот случай нельзя превращать в определение по умолчанию.

Италия — исторический оригинал имени, но не обязательно универсальная форма всех возможных фашизмов.

Oxford Handbook именно поэтому начинает национальное исследование с Италии как хронологически первой фашистской страны, одновременно отделяя конкретный итальянский опыт от сравнительной проблемы generic fascism.

Паспорт итальянского фашизма
1. Идентификация
Основной объект:

итальянское фашистское движение и режим Бенито Муссолини, 1919–1943 годы.

Необходимо различать:

Fasci Italiani di Combattimento с 1919 года;

Partito Nazionale Fascista с 1921 года;

коалиционно-авторитарную фазу после прихода Муссолини к власти в октябре 1922 года;

консолидированную диктатуру второй половины 1920-х;

позднюю радикализированную фазу 1930-х;

и отдельно Итальянскую социальную республику 1943–1945 годов.

Муссолини был назначен премьер-министром королём Виктором Эммануилом III после Марша на Рим; последующее разрушение парламентской системы происходило постепенно, сочетая государственные механизмы с фашистским насилием.

2. Классификационный статус
Это исходный случай исторического Fascism.

В нашей системе:

структурный статус: фашизм;

исторический фенотип: классический;

уровень: движение ; партия ; режим;

уверенность: A.

Однако эта бесспорность не означает, что все свойства Италии автоматически становятся обязательными свойствами фашизма вообще.

3. Исторический генезис
Фашизм формировался в пространстве:

первой мировой войны;

ветеранской политизации;

кризиса либерального государства;

радикального национализма;

революционного синдикализма;

страха перед социалистической революцией;

послевоенного социального конфликта;

ощущения неудовлетворённости итогами войны.

Особую роль сыграло squadrismo: вооружённые фашистские отряды систематически атаковали социалистические, профсоюзные и другие организации, причем это насилие стало не просто инструментом, но важнейшей частью политического стиля и революционной мифологии движения.

4. Первичные источники
Ключевой корпус:

ранние программы Fasci;

программа PNF;

речи Муссолини;

партийная пресса;

La dottrina del fascismo;

Carta del Lavoro 1927 года;

решения Большого фашистского совета;

законодательство диктатуры;

полицейские документы;

колониальное законодательство;

расовые законы 1938 года.

«Доктрина фашизма» 1932 года представляет уже зрелую государственную саморефлексию режима, поэтому её нельзя механически переносить на фашизм 1919 года. Carta del Lavoro, в свою очередь, институционализировала представление о производственных интересах как подчинённых высшим интересам нации и корпоративного государства.

5. Картина мира
Фашистская картина мира отвергает либеральный индивидуализм и классовую автономию.

Общество мыслится как:

органическое;

конфликтное;

исторически мобилизованное

целое.

Индивид получает политический смысл через принадлежность к нации и государству.

В зрелой доктрине государство становится не нейтральной процедурой согласования интересов, а интерпретатором и организатором коллективной исторической воли.

6. Национальный миф
Центральны:

Рим;

имперская преемственность;

Risorgimento;

Первая мировая война;

жертва фронтовиков;

миф «незавершённого» национального осуществления;

будущее новое величие Италии.

Фашизм соединяет:

прошлое как источник легитимности

с

будущим как проектом национального перерождения.

Это не простая реставрация Рима.

Рим превращается в ресурс футуристического мифа.

7. Идеальный человек
Фашистский uomo nuovo должен быть:

дисциплинированным;

физически сильным;

мужественным;

воинственным;

готовым к жертве;

антибуржуазным в риторике;

подчиняющим частный комфорт коллективной миссии.

Тем самым антропологический проект направлен не просто на управление существующим человеком, а на производство нового политического типа личности.

8. Исторический субъект
Главным субъектом является не автономный гражданин.

Это:

нация, организованная государством и воплощённая политической волей фашизма.

Отсюда формируется первое обязательное отношение нашего генотипа:

индивид < коллективное сверхцелое.

9. Свои и чужие
В раннем итальянском фашизме граница была прежде всего:

политической;

идеологической;

национальной.

Она была менее биологически непроницаемой, чем позднее в национал-социализме.

Это чрезвычайно важный сравнительный факт:

биологический расизм не может быть включён в обязательное ядро фашизма только потому, что он центральный элемент германского варианта.

Италия пришла к систематическому антисемитскому расовому законодательству лишь в 1938 году.

10. Внутренний враг
Первоначально главный враг:

социализм;

коммунизм;

революционное рабочее движение;

антифашисты;

части либерального порядка.

Позднее структура врага расширяется.

Особенно важно, что враг перестает быть просто политическим конкурентом и начинает трактоваться как препятствие:

национальному единству;

возрождению;

исторической миссии.

11. Внешний враг
Внешний мир описывается через:

неполноту победы 1918 года;

конкуренцию великих держав;

«плутократии»;

территориальные претензии;

борьбу за имперский статус.

Война занимает существенное место в мировоззрении Муссолини ещё до прихода к власти.

12. Этническая и расовая доктрина
Именно здесь проявляется динамика режима.

Ранний итальянский фашизм нельзя реконструировать как первоначально идентичный нацистскому расовому государству.

Однако:

колониальный расизм;

запреты смешанных отношений;

имперская расовая иерархия;

а затем антисемитское законодательство 1938 года

постепенно усиливали расовый компонент. Исследования итальянского законодательства показывают, что расовая политика складывалась также через колониальную практику ещё до антисемитских законов метрополии.

13. Модель государства
Фашистская теория движется к тотальному политическому государству.

Но практика Италии была сложнее.

Монархия;

армия;

католическая церковь;

части традиционной бюрократии

не исчезли полностью внутри партийного государства.

Историография поэтому спорит о формулах:

«незавершённый тоталитаризм»;

«несовершенный тоталитаризм»;

персональная диктатура;

тоталитарный эксперимент.

Но неполнота тоталитарной реализации не означает неполноту фашистской квалификации.

14. Демократия и плюрализм
Плюрализм перестаёт рассматриваться как легитимная форма политического существования.

Конкурирующие партии уничтожаются или запрещаются.

Парламентские механизмы подчиняются диктатуре.

Профессиональные организации и общественная жизнь всё больше включаются в государственно-партийную систему.

15. Насилие
Насилие является не случайным нарушением.

Squadrismo показывает его конститутивность.

Оно:

разрушает организации противника;

производит страх;

создаёт сплочение своих;

вырабатывает культ действия;

формирует фашистского активиста.

Поэтому в Италии особенно ясно видно превращение:

насилия из средства политики в форму политического воспитания.

16. Экономика
Итальянский фашизм не отменяет частную собственность.

Он пытается политически подчинить интересы труда и капитала:

высшему интересу национального производства.

Carta del Lavoro прямо утверждала социальную функцию труда, корпоративную организацию производительных сил и ценность частной инициативы в рамках интересов нации.

Отсюда наш вывод:

фашистская экономика определяется не формой собственности самой по себе, а политическим подчинением хозяйственной автономии коллективному сверхцелому.

17. Религия
Отношения с католицизмом показывают способность фашизма не только уничтожать конкурирующие институты, но и заключать с ними компромисс.

Церковь сохраняла самостоятельность и одновременно становилась частью нового политического равновесия.

Это одно из наиболее важных ограничений итальянской тотализации. Исследования власти Муссолини прямо показывают церковь и фашистскую партию как институты, способные ограничивать персональную власть диктатора.

18. Культура
Культура должна:

воспитывать;

мобилизовать;

производить национальный миф;

создавать нового человека.

Образование, молодёжные структуры, массовые организации, искусство, архитектура и публичный ритуал становятся областями политического проектирования.

19. Гендер, семья и демография
Фашистская антропология поляризует гендерные роли.

Мужчина:

солдат;

производитель;

политический субъект.

Женщина:

мать;

демографический ресурс;

воспроизводитель нации.

Пронатализм становится частью более широкого проекта количественного и качественного усиления национального тела.

20. Экспансионизм
Экспансия не является внешним дополнением.

Она связана с:

имперским статусом;

войной;

национальным возрождением;

представлением о новом пространстве Италии.

Эфиопская война, Албания и другие направления итальянской экспансии превращают внутреннюю мобилизацию в имперский проект.

21. Массовая психология
Фашизм перерабатывает:

страх революции;

послевоенную фрустрацию;

ветеранскую солидарность;

ощущение национальной недооценённости;

стремление к порядку

в позитивную эмоциональную программу:

принадлежность;

действие;

мужество;

возрождение;

величие.

22. Пропаганда, символ и ритуал
Чёрная рубашка;

римское приветствие;

ликторальная символика;

Марш на Рим;

массовые собрания;

образ Duce

становятся одним из самых узнаваемых политических фенотипов XX века.

Но для нашей системы это именно фенотип.

Фашизм без чёрной рубашки теоретически возможен.

23. Практика против риторики
Итальянский случай особенно полезен для этого параметра.

Риторика тотальности была сильнее реальной способности режима:

поглотить монархию;

подчинить церковь;

полностью перестроить общество;

произвести нового человека.

Пол Корнер подчёркивает разрыв между фашистским проектом и повседневной реализацией режима, включая коррупцию, местные дисфункции и рост недовольства.

24. Репрессии
Режим создал:

специальные полицейские механизмы;

политическое наблюдение;

конфино;

репрессивные суды;

цензуру;

преследование антифашистов.

Масштаб репрессий отличался от нацистского массового уничтожения, но политическая репрессия была системным элементом фашистской диктатуры.

25. Исторический результат
Фашизм получил государственную власть.

Разрушил парламентский плюрализм.

Создал длительную диктатуру.

Перешёл к имперской экспансии.

Вошёл в союз с Германией.

Военные поражения подорвали режим, и в июле 1943 года Муссолини был отстранён после решения Большого фашистского совета и действий монархии.

Сам факт такого устранения вновь показывает:

монархическая государственность не была полностью растворена в фашистской партии.

26. Наследие
Итальянский фашизм оставил:

идеологический словарь;

символический канон;

организационные модели;

корпоративистские идеи;

послевоенные неофашистские движения;

и само название политического семейства.

Его главное всемирно-историческое наследие — превращение fascismo из имени итальянского движения в сравнительное понятие.

27. Национальная специфика
Особенности итальянского фенотипа:

римский имперский миф;

отношения с монархией;

отношения с католицизмом;

сильное значение squadrismo;

корпоративизм;

относительно поздняя радикализация государственного расизма;

особая роль личности Муссолини.

Ни один из этих элементов по отдельности нельзя объявлять универсальным.

28. Инвариантное ядро
Итальянский случай содержит все семь обязательных функций:

сакрализованное национально-государственное сверхцелое;
деавтономизацию личности;
иерархизированную границу своих и чужих;
производство политического врага;
отрицание легитимного плюрализма;
легитимацию принуждения и политического насилия;
проект преобразования общества и национального возрождения.
Отрицательный тест
Против классификации говорят:

неполнота тоталитарного контроля;

сохранение монархии;

автономия церкви;

неодинаковая степень социальной фашизации;

значительный разрыв между пропагандой и реальностью.

Но эти факторы ограничивают степень реализации фашистского проекта, а не разрушают само ядро.

Итоговая квалификация
Генеалогическая близость к историческому Fascism: исходная.

Генотипическая плотность: очень высокая.

Уровень: движение ; партия ; режим.

Классификация: классический фашизм.

Уверенность: A.

Ключевой вывод:

Италия дает нам имя и первый исторический фенотип фашизма, но не право превращать все итальянские особенности в его вечную сущность.

Глава 2. Германский национал-социализм
Если Италия представляет исторический оригинал fascismo, Германия представляет другую опасность для сравнительной теории:

слишком сильный случай.

Национал-социализм настолько радикализировал:

расовую классификацию;

диктатуру;

экспансию;

категориальное уничтожение;

геноцид,

что существует постоянный риск начать определять весь фашизм через нацизм.

Этого делать нельзя.

Нацизм — один из центральных представителей фашистского семейства, но его максимально расиализированный и геноцидно радикализированный фенотип не должен становиться минимальным определением фашизма.

Паспорт германского национал-социализма
1. Идентификация
Объект:

NSDAP;

национал-социалистическое движение;

Германия 1920-х — начала 1930-х;

режим 1933–1945 годов.

После назначения Гитлера канцлером 30 января 1933 года демократические институты были быстро демонтированы; в течение нескольких месяцев возникла однопартийная диктатура.

2. Классификационный статус
В современной сравнительной теории национал-социализм является одним из двух основных калибровочных представителей классического фашистского семейства.

В нашем Паспорте:

фашизм;

классический германский национал-социалистический фенотип;

уверенность A.

Но исторически само движение называло себя не fascist, а national socialist.

Это классический пример различия:

самоназвания

и

морфологической классификации.

3. Исторический генезис
Ключевые условия:

поражение 1918 года;

Версаль;

революция и контрреволюция;

военизированная политика;

антисемитизм;

пангерманизм;

расовая теория;

антикоммунизм;

экономические и политические кризисы Веймарской республики.

Нацизм превращает различные довоенные и послевоенные элементы в значительно более интегрированную массовую политическую систему.

4. Первичные источники
Особенно важны:

25-пунктная программа NSDAP;

Mein Kampf;

речи Гитлера;

партийная документация;

пропаганда;

декрет после пожара Рейхстага;

Enabling Act;

Нюрнбергские законы;

документы SS;

оккупационные директивы;

документы по Lebensraum и демографической инженерии.

Уже партийная программа соединяла этнорасовое гражданство, территориальную экспансию, приоритет общего над индивидуальным и сильную централизованную власть; часть этих требований позднее была институционализирована государством.

5. Картина мира
Мир мыслится как:

расовая борьба;

борьба за пространство;

борьба за выживание;

борьба против расово-политического заговора.

История становится биологизированной.

Политика — частью предполагаемой естественной борьбы рас.

Это важное отличие от итальянского исходного фенотипа.

6. Национальный миф
Центральная структура:

великая Германия
; поражение
; предательство
; унижение
; очищение
; восстановление
; новый Reich.

Миф «удара ножом в спину», Версаль и идея национального возрождения соединяют прошлую травму с будущим тотальным преобразованием.

7. Идеальный человек
Идеальный человек расово определён.

Мужская модель:

воин;

солдат;

партийный боец;

расово здоровый производитель.

Женская:

мать;

репродуктивный носитель «правильной» наследственности.

Антропологический проект становится одновременно:

политическим;

расовым;

евгеническим;

демографическим.

8. Исторический субъект
Высший субъект:

Volk как расово определяемое историческое целое.

Государство становится инструментом сохранения, очищения и расширения этого народа.

Именно поэтому германский вариант особенно наглядно показывает различие:

государство как административный аппарат

и

сверхцелое, во имя которого аппарат существует.

9. Свои и чужие
Граница максимально жесткая.

Нюрнбергские законы юридически превратили предполагаемое происхождение в критерий гражданства и брачной допустимости. Евреи были исключены из полноценного гражданского сообщества; расовая классификация распространялась и на другие группы.

Это один из наиболее совершенных исторических примеров:

юридизации категориальной принадлежности.

10. Внутренний враг
Центральное место занимают евреи.

Но система врагов шире:

коммунисты;

социал-демократы;

политические противники;

Roma;

люди с инвалидностью;

гомосексуалы;

лица, объявленные «асоциальными»;

другие категории.

Особенно важно соединение:

расового врага

с

конспирологической причинностью.

Еврей превращается не просто в «Другого», а в объяснительный центр мирового зла.

11. Внешний враг
Внешний враг постоянно соединяется с внутренним.

Особенно ясно это видно в понятии:

«иудео-большевизма».

Советский Союз представляется одновременно:

геополитическим;

идеологическим;

расовым

врагом.

Поэтому война на Востоке получает характер не обычной войны государств, а расово-цивилизационного проекта.

12. Этническая и расовая доктрина
Это один из центральных элементов национал-социализма.

Расовая доктрина определяет:

гражданство;

брак;

репродукцию;

образование;

профессию;

территориальную политику;

убийство;

колонизацию.

Здесь генотипическая граница «свой—чужой» получает максимально жёсткий биологический фенотип.

13. Модель государства
Основные механизмы:

Gleichschaltung;

однопартийность;

полицейское государство;

F;hrerprinzip;

персональная верховная власть Гитлера;

слияние партийной, административной и репрессивной систем.

USHMM характеризует процесс 1933 года как быстрое устранение демократических свобод, координацию партий, земель, профессиональных и культурных организаций и превращение NSDAP в единственную разрешённую партию.

14. Демократия и плюрализм
Здесь отрицание плюрализма практически максимально.

Не существует множества легитимных германских политических воль.

Существует:

одна народная общность;

одна историческая воля;

один F;hrer как её высший политический интерпретатор.

Это почти лабораторная реализация нашего пятого обязательного элемента.

15. Насилие
Насилие проходит несколько фаз:

уличное;

партийное;

полицейское;

лагерное;

военное;

геноцидное.

Особенно важно, что оно не только уничтожает противников.

Оно перестраивает саму социальную реальность, превращая идеологическую классификацию людей в физически реализованную.

16. Экономика
Нацизм не уничтожил частную собственность как институт.

Но хозяйственная деятельность всё сильнее подчинялась:

вооружению;

автаркии;

войне;

расовой политике;

государственным целям.

Поэтому и здесь:

форма собственности не является достаточным классификатором.

17. Религия
Нацистское отношение к христианству было противоречивым.

Программа декларировала «позитивное христианство», но лишь при условии его совместимости с расово-национальным существованием государства.

Это показывает характерную для фашистской системы тенденцию:

независимый источник нормативной истины потенциально конкурирует с монополией сверхцелого.

18. Культура
Культура включается в:

цензуру;

пропаганду;

расовую классификацию;

образование;

контроль искусства;

формирование молодёжи.

Министерство пропаганды систематически использовало радио, кино, печать, массовый визуальный язык и другие средства для формирования поведения и поддержки преследований.

19. Гендер, семья и демография
Репродукция превращается в элемент расовой политики.

Фашистская демография достигает здесь гораздо более жёсткой формы:

стимулирование «желательной» репродукции;

препятствование «нежелательной»;

расовая селекция;

евгеника;

принудительное уничтожение определённых категорий.

20. Экспансионизм
Lebensraum является не просто внешнеполитическим лозунгом.

Он связывает:

территорию;

расу;

демографию;

колонизацию;

выселение;

уничтожение.

Нацистские планы Востока предполагали германское заселение и радикальное изменение состава населения завоёванных пространств.

21. Массовая психология
Основные эмоциональные элементы:

унижение;

предательство;

страх коммунизма;

расовая тревога;

реванш;

жажда порядка;

ощущение исторического избранничества.

Они перерабатываются в:

чувство коллективного возрождения под властью спасительного лидера.

22. Пропаганда, символ и ритуал
Нацистский фенотип:

свастика;

униформа;

партийные съезды;

массовая хореография;

архитектура;

культ павших;

образ F;hrer.

Культ Гитлера был сознательно построен пропагандой как образ спасителя и воплощения германской нации.

23. Практика против риторики
В германском случае расстояние между радикальной идеологией и практикой постепенно сокращается.

То, что в 1920-е годы существует в программах и пропаганде, после 1933 года превращается:

в право;

институт;

полицейскую практику;

военную стратегию;

демографическую инженерию;

массовое уничтожение.

Это один из наиболее сильных исторических примеров цепочки:

идеология ; институционализация ; реализация ; нормализация.

24. Репрессии
Политическая полиция;

SS;

концентрационные лагеря;

исключительное право;

расовая полиция;

массовые депортации;

убийства

образуют постепенно расширяющуюся систему.

Здесь особенно заметен переход:

от преследования действий

к

преследованию категории существования.

25. Исторический результат
Нацизм:

уничтожил Веймарскую демократию;

создал диктатуру;

провёл расовую трансформацию гражданства;

развязал экспансионистскую войну;

осуществил массовое уничтожение;

потерпел военное и государственное крушение в 1945 году.

26. Наследие
Нацизм превратился после 1945 года в наиболее токсичный исторический фенотип фашизма.

Следствием стало парадоксальное изменение самоназывания:

постклассические фашистские движения получили сильнейший стимул не выглядеть как национал-социализм.

Именно поэтому послевоенная морфология не может зависеть от свастики, открытого гитлеризма или буквального расового законодательства.

27. Национальная специфика
Специфически германские усилители:

биологический расизм;

центральность антисемитизма;

Volksgemeinschaft;

Lebensraum;

F;hrerprinzip;

расово-колониальный проект Востока;

крайняя геноцидная радикализация.

Они делают германский фенотип особенным, но не превращают его в единственно возможную форму фашизма.

28. Инвариантное ядро
Все обязательные функции присутствуют в максимально связанной форме:

Volk как сверхцелое;

индивид подчинён ему;

принадлежность расово иерархизирована;

враг экзистенциализирован;

плюрализм уничтожен;

насилие легитимировано;

общество и пространство должны быть радикально преобразованы.

Отрицательный тест
Главный контраргумент против включения нацизма в generic fascism исторически состоял в его исключительной расовой, антисемитской и геноцидной специфике.

Но именно сравнительный анализ показывает:

эта специфика модифицирует содержание переменных, а не уничтожает общую архитектуру.

Итоговая квалификация
Генеалогическая близость: высокая транснациональная связь с европейским фашистским полем, но самостоятельная национал-социалистическая генеалогия.

Генотипическая плотность: экстремально высокая.

Уровень: движение ; партия ; государство ; общественная фашизация.

Классификация: классический национал-социалистический фашизм.

Уверенность: A.

Главный методологический вывод:

Нацизм — не определение фашизма, а его наиболее расиализированный, экспансионистский и геноцидно радикализированный классический фенотип.

Глава 3. Австрийские разновидности фашизма
Австрия впервые заставляет нас отказаться от логики:

одна страна = один Паспорт = один политический тип.

Межвоенная Австрия содержит как минимум три пересекающихся, но конкурировавших правых проекта:

Heimwehr и его радикальные фракции;
австрийский национал-социализм;
режим Дольфуса—Шушнига 1933–1938 годов.
Причём третий одновременно боролся:

с социалистами

и

с австрийскими нацистами.

Поэтому термин «австрийский фашизм» в единственном числе слишком груб.

Паспорт австрийского комплекса
1. Идентификация
Исследуем не единый объект, а систему конкурировавших организаций и режимов.

В 1933–1934 годах Энгельберт Дольфус демонтировал парламентскую демократию; Конституция 1934 года определяла Австрию как христианское германское федеративное государство, основанное на корпоративном принципе.

2. Классификационный статус
Здесь необходимо предварительно сохранить три отдельные гипотезы.

Австрийская NSDAP — национал-социалистический фашизм.

Радикальные элементы Heimwehr — фашистские или высокоплотные протофашистские движения в зависимости от конкретной организации и периода.

Dollfuss—Schuschnigg St;ndestaat — спорный случай между фашизмом и авторитарно-корпоративным парафашизмом.

И сама историография сохраняет спор о допустимости категории Austrofascism.

3. Исторический генезис
Ключевые условия:

распад Габсбургской империи;

кризис австрийской идентичности;

экономическая нестабильность;

вооружённое противостояние правых и социалистов;

пангерманизм;

католический политический консерватизм;

итальянское и германское влияние.

Австрия становится пространством конкуренции двух внешних фашистских центров — Рима и Берлина — и собственных национально-авторитарных проектов.

4. Первичные источники
Особенно важны:

Korneuburger Eid Heimwehr;

программы австрийских национал-социалистов;

речи Дольфуса;

Конституция 1934 года;

документы Vaterl;ndische Front;

католико-корпоративистские тексты;

полицейские материалы.

Конституционная преамбула 1934 года особенно показательна: государство определялось через одновременно христианский, германский и корпоративный принципы.

5. Картина мира
У разных правых течений она неодинакова.

Нацисты:

расово-пангерманская революция.

Heimwehr:

антилиберальный, антисоциалистический корпоративный порядок.

Дольфус—Шушниг:

христианское корпоративное государство, австрийская независимость, анти-марксизм и отрицание парламентской партийности.

Следовательно, одинаковая антидемократичность здесь скрывает разные модели сверхцелого.

6. Национальный миф
Особая проблема:

кто такие австрийцы?

Для нацистов — часть германского Volk.

Для режима — христианско-германская Австрия, которая должна сохранить собственную государственность.

Этот конфликт показывает:

одна этнокультурная генеалогия может производить конкурирующие политические проекты принадлежности.

7. Идеальный человек
У режимного варианта:

католический;

дисциплинированный;

социально корпоративный;

патриотичный австриец.

У нацистского:

расово-германский Volksgenosse.

У Heimwehr:

активист анти-марксистского корпоративного порядка.

8. Исторический субъект
У St;ndestaat:

христианско-германская австрийская государственная общность.

У NSDAP:

германский Volk, превосходящий австрийскую государственную самостоятельность.

Именно поэтому борьба двух правых систем могла быть экзистенциальной.

9. Свои и чужие
Режим Дольфуса существенно сужает политическое пространство «своих», но его граница менее тотально расовая, чем национал-социалистическая.

Для австрийских нацистов граница соответствует германскому расово-национальному проекту.

10. Внутренний враг
Для режима центральны:

социал-демократы;

марксизм;

коммунизм;

затем также нацисты как угроза австрийской независимости.

Историографические исследования подчёркивают, что режим особенно жёстко действовал против левого движения.

11. Внешний враг
Для Дольфуса и Шушнига главный экзистенциальный внешний вызов постепенно исходит от нацистской Германии.

Это создаёт важный сравнительный парадокс:

авторитарный режим с сильными фашистскими чертами может одновременно противостоять другому фашистскому государству.

Антигитлеризм сам по себе поэтому не доказывает нефашистскую природу режима.

12. Этническая и расовая доктрина
В St;ndestaat нет германского аналога Нюрнбергских законов.

Однако антисемитизм присутствовал в общественной и политической среде, а исследования отмечают неформальную дискриминацию и размытость границы между христианско-германским и расовым антисемитизмом.

Это существенный аргумент против слишком резкого противопоставления:

«невинная христианская Австрия»
против
«расового нацизма».

Но различие степени и формы остаётся фундаментальным.

13. Модель государства
Парламентская демократия демонтируется.

Возникает:

авторитарная исполнительная власть;

корпоративное представительство;

Vaterl;ndische Front;

ограничение политических свобод.

Австрийский парламент характеризует Конституцию 1934 года именно как st;ndisch-autorit;r.

14. Демократия и плюрализм
Плюрализм ликвидируется.

Но остаётся вопрос:

уничтожается ли он во имя революционного массового сверхцелого

или

во имя консервативно-католической деполитизации общества?

Именно здесь проходит одна из главных границ между фашизмом и авторитарным корпоративизмом.

15. Насилие
Гражданский конфликт февраля 1934 года и силовое подавление социалистического движения показывают системное применение государственного насилия.

Heimwehr обеспечивает парамилитарный компонент.

Однако насилие St;ndestaat в меньшей степени превращается в самостоятельный всеохватывающий культ преобразующего действия, чем у итальянских squadristi или германских SA/SS.

16. Экономика
Корпоративизм занимает важное место.

Но его реализация была неполной.

Исследования режима указывают, что заявленная корпоративная гармонизация социальных интересов в значительной мере осталась недостроенным сверху проектом.

17. Религия
Это центральное отличие.

Католицизм — не просто союзник.

Он является важной основой легитимации режима.

Таким образом, австрийский вариант приближается к клерикально-корпоративной модели, значительно более консервативной, чем революционно-языческая или расово-биологическая составляющая части национал-социализма.

18. Культура
Государство стремится производить христианско-германскую австрийскую культуру.

Исследования культурной политики показывают сочетание цензуры, государственного конструирования австрийской идентичности и влияния Heimwehr.

19. Гендер, семья и демография
Католическая семейная модель сильнее революционно-антропологического проекта.

Это важный аргумент в пользу того, что режим стремился скорее нормативно восстановить традиционный социальный порядок, чем создать радикально нового человека.

20. Экспансионизм
У St;ndestaat отсутствует сопоставимый с Италией или Германией самостоятельный экспансионистский проект.

Главная геополитическая задача:

сохранение Австрии.

У нацистов, наоборот:

ликвидация австрийской самостоятельности через включение в германское пространство.

21. Массовая психология
Режим использует:

страх марксизма;

католическую идентичность;

кризис;

страх германского поглощения;

представление о государственном спасении.

Но его мобилизационная температура ниже классических массовых фашизмов.

22. Пропаганда, символ и ритуал
Присутствуют:

массовые церемонии;

политическая символика;

корпоративная эстетика;

парамилитарные формы.

Но символическая фашизация ещё не решает проблему классификации.

23. Практика против риторики
Корпоративное государство оказалось менее завершённым, чем заявляла идеология.

Vaterl;ndische Front не превратилась в функциональный аналог NSDAP по глубине массового проникновения.

Это снижает генотипическую плотность режима, хотя не отменяет фашистских элементов отдельных движений.

24. Репрессии
Политические свободы ограничиваются.

Левое движение подавляется.

Противники режима преследуются.

Но репрессивная система не приходит к германской тотальной категориализации населения.

25. Исторический результат
В июле 1934 года австрийские нацисты предприняли путч, в ходе которого Дольфус был убит.

Шушниг продолжил режим, но в марте 1938 года Австрия была включена в нацистскую Германию.

Тем самым австрийский кейс заканчивается не победой собственного корпоративного проекта, а его поглощением конкурирующим национал-социалистическим проектом.

26. Наследие
После войны термин Austrofascism стал одновременно:

исторической категорией;

предметом академического спора;

элементом австрийской политики памяти.

Сама дискуссия о названии показывает важность нашего разделения:

термин историографии ; автоматически доказанный морфологический статус.

27. Национальная специфика
Главные особенности:

постимперский кризис;

неясность самостоятельной австрийской национальной идентичности;

католицизм;

корпоративизм;

конкуренция Рима и Берлина;

одновременная борьба с социалистами и нацистами.

28. Инвариантное ядро
Здесь требуется раздельная квалификация.

Австрийская NSDAP
Обязательное ядро национал-социализма воспроизводится.

Классификация: классический национал-социалистический фашизм.

Уверенность: A.

Радикальные Heimwehr / Styrian Heimatschutz
Высоки:

антиплюрализм;

парамилитаризм;

корпоративизм;

анти-марксизм;

массовая правая мобилизация.

В отдельных фракциях генотипическая плотность приближается к собственно фашизму. Исследования прямо рассматривают некоторые Heimwehr как австрийские indigenous fascist movements.

Классификация: от развитого протофашизма до фашистского движения в зависимости от фракции.

Уверенность: B.

Режим Дольфуса—Шушнига
Присутствуют:

сверхцелое;

антиплюрализм;

иерархия;

враг;

принуждение;

корпоративное переустройство.

Но слабее:

революционная массовость;

антропологическая трансформация;

экспансионизм;

автономная фашистская партия;

тотализирующая мобилизация.

Поэтому наиболее экономной рабочей квалификацией представляется:

парафашистский / фашизированный авторитарно-корпоративный режим с высокой плотностью фашистских элементов.

Исторический термин: Austrofascism — допустим как историографическое именование, но не должен скрывать спор о типе.

Уверенность: B.

Главный результат главы:

Австрия показывает, что фашистские движения, парафашистское государство и национал-социалистический проект могут существовать в одной стране одновременно — и даже вести смертельную борьбу друг с другом.

Глава 4. Испанский фалангизм
Испания предоставляет другой калибровочный случай.

Здесь необходимо не смешать:

Falange

и

Francoism.

Испанская Falange в современной историографии широко рассматривается как собственно фашистское движение; Франко же построил более широкую коалиционную диктатуру, в которой фалангизм был сначала мощным мобилизационным компонентом, а затем подчинён верховной власти каудильо.

Паспорт испанского фалангизма
1. Идентификация
Falange Espa;ola была основана Хосе Антонио Примо де Риверой в 1933 году и в 1934 году объединилась с JONS в Falange Espa;ola de las JONS. Программное ядро было зафиксировано в 27 пунктах 1934 года.

В 1937 году Франко принудительно объединил Falange и карлистов в FET y de las JONS, создав единую организацию националистического лагеря.

2. Классификационный статус
Нужно разделять:

FE-JONS 1934–1936

и

FET y de las JONS после декрета объединения 1937 года.

Первая — самостоятельное фашистское движение.

Вторая — уже элемент франкистского государства и коалиционной диктатуры.

3. Исторический генезис
Фалангизм формируется в контексте:

кризиса Второй республики;

социальной поляризации;

антилиберальной реакции;

национального синдикализма;

испанского интегрального национализма;

страха революции;

европейского распространения фашистских моделей.

Он не является простым переводом итальянского Fascism.

Это попытка создать собственный испанский фенотип.

4. Первичные источники
Основной корпус:

речи Хосе Антонио;

27 пунктов;

тексты Рамиро Ледесмы Рамоса;

партийная пресса;

пропаганда;

документы 1937 года;

Fuero del Trabajo 1938 года.

Оригинальная программная норма Falange была опубликована в ноябре 1934 года; государственный Fuero del Trabajo 1938 года уже представляет этап частичной институционализации фалангистских социально-корпоративных идей внутри франкистской системы.

5. Картина мира
Либеральный индивидуализм и марксистская классовая борьба отрицаются одновременно.

Испания мыслится как органическое историческое единство.

Фаланга предлагает:

национальную революцию;

синдикалистскую организацию;

преодоление партийности;

восстановление национального величия.

6. Национальный миф
Испания представляется не просто государством, а исторической судьбой.

Центральны:

единство;

имперское прошлое;

утрата величия;

национальное возрождение;

преодоление «разложения».

Это классическая палингенетическая структура:

величие ; упадок ; очищение ; возвращение истории.

7. Идеальный человек
Фалангист:

молод;

дисциплинирован;

готов к жертве;

воинствен;

антибуржуазен в революционной риторике;

служит Испании как высшему целому.

8. Исторический субъект
Субъект:

Испания как органическое национальное сверхцелое.

Не классы.

Не автономные партии.

Не отдельные территории.

Отсюда особенно сильна враждебность к:

сепаратизму;

парламентской партийности;

классовому конфликту.

9. Свои и чужие
Граница в основном:

национально-политическая;

культурная;

идеологическая.

Испанский фалангизм не строит собственное ядро вокруг такой тотальной биологической расовой классификации, как NSDAP.

Это второй после Италии сильный аргумент против превращения нацистской расы в обязательный параметр generic fascism.

10. Внутренний враг
Коммунизм;

марксизм;

сепаратизм;

либеральная партийность;

всё, что трактуется как разрушение национального единства.

Принципиально важно:

политический противник превращается в врага самой Испании как сверхцелого.

11. Внешний враг
Фалангизм имеет менее центральную внешнюю враговую структуру, чем нацизм.

Но присутствуют:

антиплутократическая;

антилиберальная;

имперская

картина международного мира.

12. Этническая и расовая доктрина
Раса не играет той конститутивной биологической роли, которую мы видим в Германии.

Испанский национализм культурно-историчен и империален.

Это ещё раз подтверждает:

содержание границы может меняться при сохранении функции.

13. Модель государства
Фалангизм отвергает либеральное партийное государство.

Он стремится к:

национально-синдикалистскому государству;

органическому представительству;

единой политической воле;

сильной централизованной власти.

14. Демократия и плюрализм
Партийный плюрализм отвергается принципиально.

Нация не должна распадаться на конкурирующие интересы.

Это один из самых сильных признаков фашистского ядра FE-JONS.

15. Насилие
Насилие получает положительную революционную семантику.

Фалангизм не сводит его к печальной необходимости государственного порядка.

Оно может мыслиться как средство:

национального утверждения;

очищения;

революционного действия.

Это отличает Falange от чистого консервативного авторитаризма.

16. Экономика
Национальный синдикализм стремится преодолеть:

капиталистический классовый эгоизм

и

марксистскую классовую борьбу

через политическое объединение труда и производства в национальной системе.

Позднейший Fuero del Trabajo показывает частичную передачу этой корпоративно-синдикалистской лексики режиму Франко.

17. Религия
Здесь отношения сложнее, чем при позднем франкизме.

Фалангизм связан с католической культурой Испании, но его революционная политическая автономия не идентична традиционному клерикализму.

После включения Falange во франкистский блок католический компонент значительно усиливается в синтезе национал-католицизма.

18. Культура
Культура должна быть национально объединяющей и мобилизующей.

Плюралистическая автономия культуры уступает место задаче:

выражать историческую миссию Испании.

19. Гендер, семья и демография
Фалангистская модель сохраняет и усиливает традиционные гендерные роли.

При франкизме этот компонент особенно сильно соединяется с католической социальной моделью.

20. Экспансионизм
Имперская память является частью национальной мифологии.

Но реальная способность Falange реализовать собственный империалистический проект была ограничена:

сначала слабостью движения,

затем гражданской войной,

а после 1937 года — его подчинением Франко.

21. Массовая психология
Основные механизмы:

страх распада Испании;

антикоммунизм;

враждебность к сепаратизму;

романтизация жертвы;

молодёжный радикализм;

мечта о национальном возрождении.

22. Пропаганда, символ и ритуал
Синяя рубашка;

ярмо и стрелы;

песенная и мученическая культура;

позднее культ Jos; Antonio как Ausente;

массовые ритуалы.

После смерти Хосе Антонио его фигура была включена франкистским режимом в государственную политическую мифологию.

23. Практика против риторики
Это критический параметр.

FE-JONS не успела реализовать свою полную программу как самостоятельный режим.

После 1937 года её политическая судьба изменилась:

фашистское движение не захватило государство — государственный военный лидер захватил фашистское движение.

Именно это составляет ключ к разграничению Falange и Francoism.

24. Репрессии
В гражданской войне и после неё франкистский лагерь осуществлял масштабные репрессии.

Но нельзя автоматически записывать всю репрессивную практику режима в реализацию именно фалангистской программы:

военные;

карлисты;

католические традиционалисты;

фалангисты

составляли разные компоненты победившей коалиции.

25. Исторический результат
Falange не стала независимым суверенным хозяином Испании.

Франко принудительно объединил её с карлистами и подчинил созданное движение собственной власти. Современные исследования прямо подчёркивают напряжение между изначальным фалангистским фашизмом и военным консерватизмом Франко.

26. Наследие
Фалангистская:

символика;

кадровая сеть;

социальная доктрина;

молодёжные и женские организации;

ритуалы

были встроены во франкистский режим.

Но режим пережил эпоху максимальной европейской фашизации и постепенно менял собственное идеологическое оформление.

27. Национальная специфика
Испанский фенотип определяется:

идеей исторической Испании;

антисепаратизмом;

национальным синдикализмом;

имперской памятью;

особым отношением с католицизмом;

гражданской войной;

последующим подчинением движения военной диктатуре.

28. Инвариантное ядро
У FE-JONS 1934–1936 присутствуют:

сверхцелое;

деавтономизация личности;

жёсткая граница принадлежности;

экзистенциальный враг;

антиплюрализм;

легитимация политического насилия;

революционная национальная трансформация.

Следовательно:

испанский фалангизм пересекает фашистский порог.

Но франкистский режим требует отдельного вывода.

Отрицательный тест
Против отождествления франкизма с фалангизмом говорят:

военное происхождение власти Франко;

роль традиционных элит;

монархистов;

карлистов;

церкви;

личная диктатура каудильо;

подчинение Falange государству;

последующая способность режима снижать фашистскую мобилизацию без потери собственной идентичности.

Итоговая квалификация
Falange Espa;ola de las JONS
Генотипическая плотность: высокая.

Уровень: движение.

Классификация: классический фашизм, испанский национал-синдикалистский фенотип.

Уверенность: A.

Франкизм, особенно после 1937 года
Классификация: авторитарная коалиционная диктатура с периодом высокой фашизации; парафашистский / фашизированный режим, а не простое государственное продолжение самостоятельной Falange.

Уверенность: B.

Отсюда центральная формула главы:

Фалангизм был фашистским движением. Франкизм использовал, институционализировал и одновременно политически подчинил это движение.

Поэтому:

фашистская партия внутри режима не превращает автоматически весь режим в чистое партийное фашистское государство.

Глава 5. Португальский авторитарно-корпоративный комплекс
Португалия завершает первую часть именно потому, что ставит наиболее трудный вопрос:

насколько близко к фашизму может подойти авторитарно-корпоративное государство, не становясь полноценной фашистской системой?

В историографии Estado Novo назывался:

фашистским;

авторитарным;

корпоративным;

консервативным;

клерикальным;

парафашистским.

Причём внутри самой Португалии существовало более явное фашистское движение — национал-синдикалисты Франсишку Ролана Прету, которое салазаровский режим в конце концов подавил. Исследования прямо называют португальских National Syndicalists фашистской партией и подчёркивают их конфликт с Салазаром.

Это делает Португалию идеальным контрольным случаем.

Паспорт португальского комплекса
1. Идентификация
Необходимо различать:

военную диктатуру после переворота 1926 года;

политическое возвышение Антониу ди Оливейры Салазара;

Estado Novo после Конституции 1933 года;

Uni;o Nacional;

парамилитарные и молодёжные структуры;

Национал-синдикалистское движение Ролана Прету.

Португальские парламентские архивы указывают, что Конституция 1933 года была разработана Салазаром и небольшой группой сотрудников, а формальный компромисс между демократическими и авторитарными элементами быстро уступил авторитарной политической практике.

2. Классификационный статус
Здесь спор принципиален.

Некоторые исследования прямо используют понятие fascist применительно к Estado Novo. Другие анализируют его как самостоятельную разновидность авторитаризма.

Наш Паспорт поэтому не должен получать результат заранее.

3. Исторический генезис
Источники:

кризис Первой республики;

военный переворот 1926 года;

католический консерватизм;

интегрализм;

антипарламентаризм;

корпоративистская теория;

страх социальной революции;

европейский авторитарный поворот.

Важно, что Estado Novo возник не через массовое завоевание улицы фашистской партией, а через военно-бюрократическую и административную консолидацию авторитарной власти.

Это существенное структурное отличие от Италии и Германии.

4. Первичные источники
Ключевой корпус:

Конституция 1933 года;

речи Салазара;

корпоративное законодательство;

документы Uni;o Nacional;

колониальные акты;

цензурные и полицейские документы;

материалы National Syndicalism.

Официальные португальские архивы подтверждают основополагающую роль Конституции 1933 года в институционализации Estado Novo.

5. Картина мира
Главные элементы:

порядок;

нация;

иерархия;

семья;

религия;

корпоративная гармония;

антилиберализм;

антикоммунизм.

Но политическая энергия отличается от итальянской и германской.

Это скорее:

упорядочивание общества

чем

непрерывная революционная мобилизация общества.

6. Национальный миф
Центральны:

португальская историческая миссия;

католицизм;

империя;

морское прошлое;

органическая нация;

историческая непрерывность.

Пропаганда Estado Novo сознательно соединяла империю, национальную историю и консервативную идентичность.

7. Идеальный человек
Дисциплинированный;

семейный;

трудящийся;

религиозный;

патриотичный;

социально послушный.

Но здесь гораздо слабее проект:

фашистского нового человека как революционного политического воина.

8. Исторический субъект
Нация рассматривается как органическое целое.

Индивидуальные и классовые интересы должны быть встроены в:

семью;

профессию;

корпорацию;

государство.

9. Свои и чужие
Граница преимущественно:

политическая;

религиозно-культурная;

имперская.

Она менее тотально этнорасовая в метрополии, чем германская.

Но колониальная система создает собственную иерархию принадлежности.

10. Внутренний враг
Особенно:

коммунизм;

республиканская оппозиция;

либеральные противники;

политические диссиденты.

Однако враг чаще оказывается:

объектом административного подавления

чем

центром тотальной мобилизационной космологии.

Это снижает генотипическую плотность.

11. Внешний враг
Коммунизм;

угрозы империи;

антиколониальные движения.

Но режим избегает той экспансионистской динамики, которая характерна для Италии и Германии.

Его имперская логика преимущественно:

удерживающая, а не завоевательно-палингенетическая.

12. Этническая и расовая доктрина
Колониальная империя предполагает политическую и цивилизационную иерархию.

Но расовая система не организует всю метропольную государственность аналогично национал-социализму.

Здесь снова требуется различать:

колониальную иерархию

и

собственно фашистскую тотальную организацию политического процесса.

13. Модель государства
Это один из наиболее сильных параметров сходства.

Estado Novo:

антипарламентский;

корпоративный;

авторитарный;

централизованный.

Конституция 1933 года создавала корпоративные институты и систему, в которой авторитарная практика быстро превалировала над формальными элементами представительства.

14. Демократия и плюрализм
Полноценная сменяемая партийная демократия отсутствует.

Uni;o Nacional служит политической организации режима.

Официальная история португальского парламента отмечает, что кандидаты выдвигались этой структурой, подчинённой идеологической ориентации режима.

Антиплюрализм выражен сильно.

15. Насилие
Режим репрессивен.

Существуют:

политическая полиция;

цензура;

заключения;

преследование оппозиции.

Но насилие не получает того же автономного революционно-воспитательного статуса, как итальянский squadrismo или нацистская расовая борьба.

Именно эта разница функционально важнее простого подсчёта репрессий.

16. Экономика
Корпоративизм — один из центральных элементов Estado Novo.

Исследования показывают создание разветвлённых государственных корпоративных институтов и бюрократического регулирования хозяйственной жизни.

Но корпоративизм сам по себе:

не доказывает фашизм.

Иначе нам пришлось бы определять политический тип по экономико-институциональной форме.

17. Религия
Католицизм является важным нормативным источником.

Это сближает Португалию с австрийским корпоративным государством и частью франкизма сильнее, чем с германским национал-социализмом.

Традиционная религия здесь скорее:

стабилизирует общественный порядок,

чем должна быть вытеснена новой политической религией.

18. Культура
Цензура;

историческая пропаганда;

образ Салазара;

имперский нарратив;

государственное воспитание

создают управляемую культурную среду.

Но режим стремится скорее к:

социальной дисциплине

чем к

постоянному мобилизационному возбуждению масс.

19. Гендер, семья и демография
Семья занимает фундаментальное место.

Конституционная модель прямо связывала семью с:

воспитанием;

социальной гармонией;

политико-административным порядком.

Это преимущественно консервативно-католическая, а не революционно-фашистская антропология.

20. Экспансионизм
Португальская империя является центральным элементом режима.

Но важное различие:

Италия стремится приобрести новую империю;

Германия — создать новое расово-колониальное пространство;

Portugal прежде всего стремится сохранить уже существующую империю.

Это:

имперский консерватизм

в большей степени, чем

фашистская экспансионистская палингенеза.

21. Массовая психология
Режим мобилизует:

порядок;

традицию;

страх хаоса;

религиозность;

национальное достоинство;

имперскую память.

Но в сравнении с Италией и Германией стратегия Салазара значительно сильнее ориентирована на:

деполитизацию масс.

Это один из наиболее важных антифашистских по функции элементов Estado Novo.

Фашизм стремится произвести политически мобилизованного нового человека.

Салазаризм в значительной мере стремится произвести:

послушного, социально встроенного, неполитического человека.

22. Пропаганда, символ и ритуал
Режим заимствует элементы европейской авторитарной и фашистской массовой политики.

Создаются:

молодёжные структуры;

парамилитарные организации;

массовые представления;

культ национальной истории.

Но заимствование формы не обязательно означает идентичность функции.

23. Практика против риторики
Особенно показателен конфликт Салазара с национал-синдикалистами.

Если бы Estado Novo был просто политическим выражением португальского фашистского движения, было бы трудно объяснить, почему самостоятельный фашистский конкурент стал для режима угрозой и был запрещён.

Исследования конституционного формирования Estado Novo фиксируют создание National-Syndicalist Movement под воздействием итальянского фашизма и германского национализма и его запрет в 1934 году.

Это сильный отрицательный тест.

24. Репрессии
Режим создает долговременную систему:

политической полиции;

цензуры;

ограничения оппозиции;

заключения и политического контроля.

PIDE и предшествующие структуры становятся одним из основных инструментов авторитарной устойчивости. Исследования Estado Novo прямо характеризуют систему как авторитарное государство с институционализированной репрессией.

25. Исторический результат
Estado Novo оказывается значительно долговечнее итальянского и германского фашистских режимов.

Он переживает:

Вторую мировую войну;

падение Гитлера и Муссолини;

послевоенную международную перестройку.

После ухода Салазара режим сохраняется при Марселу Каэтану и рушится только в 1974 году.

Эта способность к длительной дефашизированной адаптации чрезвычайно важна для классификации.

26. Наследие
Наследие включает:

авторитарные институты;

корпоративную систему;

колониальные войны;

полицейский аппарат;

политическую культуру;

последующий революционный разрыв 1974 года.

27. Национальная специфика
Португальский случай определяется:

католицизмом;

имперской историей;

военным происхождением диктатуры;

административным стилем Салазара;

корпоративизмом;

слабостью революционной массовой партии;

деполитизирующей, а не перманентно мобилизационной логикой.

28. Инвариантное ядро
Estado Novo обладает:

1. Коллективным сверхцелым — да.

2. Деавтономизацией личности — выражена.

3. Иерархией своих и чужих — присутствует.

4. Экзистенциальным врагом — присутствует, но слабее тотализирован.

5. Антиплюрализмом — выражен сильно.

6. Легитимацией принуждения — выражена.

7. Трансформационной палингенетической телеологией — наиболее спорный элемент.

Именно седьмой параметр вместе с:

слабой самостоятельной массовой партией;

ограниченным культом политического насилия;

деполитизирующей социальной стратегией;

консервативной ролью католицизма;

способностью режима пережить фашистскую эпоху

не позволяет автоматически поставить Estado Novo рядом с Италией и Германией.

Отрицательный тест
Сильнейший аргумент за фашистскую квалификацию:

корпоративизм + антиплюрализм + политическая репрессия + органический национализм + массовые государственные организации + имперская идеология.

Сильнейший аргумент против:

режим стремится контролировать и деполитизировать общество, тогда как зрелый фашизм стремится политически мобилизовать и антропологически преобразовать его.

Кроме того, существование и подавление более самостоятельного португальского фашистского движения показывает, что:

фашисты и Estado Novo не были одним политическим субъектом.

Квалификация португальского случая
National Syndicalist Movement Ролана Прету
Уровень: движение.

Генотипическая плотность: высокая.

Классификация: вероятный классический португальский фашизм.

Уверенность: B/A — окончательная точность потребует отдельного полного Паспорта движения.

Estado Novo Салазара
Генеалогическая близость к фашистскому полю: высокая.

Генотипическая плотность: средне-высокая.

Классификация: авторитарно-корпоративный парафашистский режим / фашизированный консервативный авторитаризм.

Ближайшая альтернатива: католико-корпоративная авторитарная диктатура.

Уверенность: B.

Именно поэтому название главы:

«Португальский авторитарно-корпоративный комплекс»
представляется методологически точнее, чем:

«Португальский фашизм».

Промежуточный итог Части I
Первые пять Паспортов дают нам уже не один классический образец, а первую сравнительную карту.

Случай Уровень Рабочая квалификация Уверенность
Италия Муссолини движение / партия / режим классический фашизм A
Национал-социалистическая Германия движение / партия / режим классический фашизм, национал-социалистический фенотип A
Австрийская NSDAP движение классический национал-социалистический фашизм A
Радикальный Heimwehr-комплекс движение протофашизм ; местами фашизм B
Дольфус—Шушниг режим парафашистский / фашизированный авторитарно-корпоративный режим B
FE-JONS движение классический фалангистский фашизм A
Франкизм режим фашизированная авторитарная коалиционная диктатура / парафашизм B
Национал-синдикализм Ролана Прету движение вероятный классический фашизм B/A
Estado Novo режим авторитарно-корпоративный парафашизм B
И это уже позволяет сделать несколько существенных выводов.

Первый вывод: фашистское движение и режим — не одно и то же
Испания и Португалия особенно ясно показывают:

фашистское движение может существовать внутри более широкой авторитарной системы, быть использовано ею — и одновременно быть ею ограничено или подавлено.

Следовательно:

наличие фашистов в правящей коалиции ; автоматически фашистское государство.

Второй вывод: корпоративизм не является достаточным признаком
Корпоративные конструкции присутствуют:

в Италии;

Австрии;

Португалии;

Испании.

Но политические системы различаются.

Следовательно:

корпоративизм — важный классический фенотипический признак, но не обязательный самостоятельный классификатор.

Третий вывод: католический авторитаризм и фашизм могут пересекаться, но не совпадают
Австрия;

Испания;

Португалия

показывают различные формы их соединения.

Католицизм способен:

легитимировать режим;

ограничивать его;

встраиваться в национальный сверхмиф;

конкурировать с политической религией фашизма.

Поэтому конфессиональность сама по себе не решает классификационную проблему.

Четвёртый вывод: революционная мобилизация приобретает всё больший диагностический вес
Между:

Салазаром

и

Муссолини

существенна не только разница количества репрессий.

Существенна разница отношения к населению.

Условно:

авторитаризм хочет, чтобы человек подчинялся;

фашизм хочет, чтобы человек участвовал в преобразующей коллективной миссии.

Это различие пока не следует превращать в абсолютный закон, но после первых Паспортов оно приобретает большой сравнительный вес.

Пятый вывод: фашизм не равен максимальной диктатуре
Авторитаризм может быть:

долговечнее;

административно устойчивее;

даже в отдельных сферах репрессивнее

какого-либо фашистского движения.

Но тип определяется не степенью «плохости» режима.

Он определяется структурой политической организации общества.

Первое уточнение Метапаспорта после Части I
После калибровочных случаев можно предварительно уточнить обязательное ядро.

Особенно важным становится не просто:

подчинение личности коллективному сверхцелому,

а:

мобилизационное подчинение личности проекту преобразования этого сверхцелого.

Иначе возникает опасность спутать фашизм с любым органическим авторитаризмом.

Поэтому седьмой элемент — трансформационная телеология — начинает выполнять особую пограничную функцию.

Можно предварительно сформулировать:

Авторитаризм требует повиновения существующему порядку. Фашизм требует участия в создании нового коллективного порядка.

Разумеется, реальные режимы способны сочетать оба начала.

Но именно соотношение:

охранения

и

преобразования

становится одним из важнейших диагностических параметров.

Отсюда новая сравнительная ось:

охранительный авторитаризм ; парафашизм ; революционный фашизм.

И ещё одна:

деполитизация общества ; контроль ; массовая мобилизация ; тотализация политической принадлежности.

Италия и Германия располагаются значительно ближе к правому полюсу второй шкалы.

Салазаровская Португалия — заметно левее.

Дольфусовская Австрия и франкизм занимают промежуточные, меняющиеся во времени позиции.

В результате уже первая часть показывает, зачем нам вообще понадобился Паспорт.

Без него мы получили бы простую школьную последовательность:

Италия — Германия — Австрия — Испания — Португалия.

С ним возникает совсем другая картина:

два калибровочных фашизма;

несколько самостоятельных фашистских движений;

несколько режимов высокой фашизации, не полностью совпадающих с фашистским типом;

и первая отчётливая граница между фашизмом и его авторитарно-корпоративными соседями.

А значит, уже после пяти случаев начинает подтверждаться основной принцип второго тома:

Всемирная морфология фашизма должна изучать не страны с ярлыками, а политические структуры с различной генотипической плотностью.

И ещё точнее:

Первое, чему учит классическое ядро, — даже в классическую эпоху не существовало единого национального костюма фашизма. А второе — далеко не каждый, кто надел часть этого костюма, стал фашистом.

***********

ЧАСТЬ II. ВОСТОЧНАЯ И ЮГО-ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА
Если первая часть дала нам два калибровочных центра классического фашизма и несколько ближайших авторитарно-корпоративных соседей, то Восточная и Юго-Восточная Европа значительно усложняет морфологическую картину.

Здесь фашистские движения возникают внутри пространства, сформированного:

распадом империй;

новыми и оспариваемыми границами;

территориальным ревизионизмом;

этнически смешанным населением;

кризисами молодых национальных государств;

аграрной структурой общества;

религиозными идентичностями;

страхом коммунизма;

национальными травмами Первой мировой войны;

конкуренцией Германии, Италии и Советского Союза.

Сравнительные исследования показывают, что именно в Венгрии и Румынии возникли одни из наиболее значительных массовых фашистских движений Восточной Европы, тогда как в других странах региона фашизм часто существовал рядом с более традиционными авторитарными силами, воздействуя на них, радикализируя их или вступая с ними в борьбу за власть.

Восточноевропейский материал особенно важен для проверки трех наших предварительных гипотез.

Первая:

фашистская сакрализация сверхцелого необязательно должна быть секулярной или псевдорелигиозной — она способна соединяться с исторической религией.

Вторая:

фашистская палингенеза способна строиться не только вокруг создания империи, но и вокруг восстановления, освобождения или этнического очищения собственного национального пространства.

Третья:

статус угнетенной или безгосударственной национальной группы сам по себе не исключает возможности фашистской морфологии ее политического движения.

Последний тезис особенно важен.

Освободительная цель сама по себе:

не доказывает фашизм,

но и:

не предоставляет от него иммунитета.

Именно здесь нам понадобится максимально строгий отрицательный тест.

Глава 6. Румынская Железная гвардия
Румынский случай сразу разрушает несколько примитивных представлений о фашизме.

Фашизм здесь не является простой копией итальянского движения.

Он не строится преимущественно вокруг государства как бюрократической машины.

Он не является последовательно секулярным.

Он соединяет:

ультранационализм;

православную символику;

культ смерти;

мученичество;

нравственное очищение;

антисемитизм;

массовый активизм;

политический террор;

проект создания нового человека.

Современные исследования Роланда Кларка и Константина Иордаки прямо помещают Легион Архангела Михаила в историю европейского фашизма, причем Иордаки концептуализирует легионерство как своеобразную политическую веру, в которой мученичество и национальное очищение занимали центральное положение.

Это один из наиболее важных Паспортов всего второго тома.

1. Идентификация
Основной объект:

Legiunea Arhanghelului Mihail — Легион Архангела Михаила, основанный Корнелиу Зеля Кодряну в 1927 году, и связанный с ним комплекс организаций, наиболее известный под названием «Железная гвардия».

Необходимо различать:

сам Легион;

политические организационные формы движения;

режим Кароля II, который преследовал легионеров;

краткий Национал-легионерский государственный режим 1940–1941 годов, когда Железная гвардия разделила власть с генералом Ионом Антонеску;

последующий режим Антонеску после разгрома легионерского мятежа января 1941 года.

Легион получил значительную массовую поддержку в 1930-е годы и кратковременно вошёл во власть в 1940–1941 годах; после конфликта с Антонеску его попытка силового захвата власти была подавлена в январе 1941 года.

2. Классификационный статус
В отличие от австрийского St;ndestaat или салазаровского Estado Novo, здесь фашистская квалификация относится прежде всего к самому движению, а не выводится из общей авторитарности государства.

Рабочий статус:

структурный тип: фашизм;

историческая эпоха: классическая;

уровень: движение ; массовая организация ; частичное вхождение в государство;

уверенность: A.

Но режим Антонеску после января 1941 года требует отдельного Паспорта и не должен автоматически называться «режимом Железной гвардии».

3. Исторический генезис
Легион возникает в послевоенной Великой Румынии — государстве, значительно расширившем территорию после Первой мировой войны и одновременно столкнувшемся с:

этнической неоднородностью;

студенческим радикализмом;

аграрными проблемами;

антисемитизмом;

страхом коммунизма;

кризисом парламентаризма;

коррупцией и слабостью политических институтов.

Но генеалогия не должна подменять морфологию.

Антисемитизм и национализм существовали до Легиона.

Новизна заключалась в способе их сборки с революционной религиозно-политической организацией и культом преобразующего активизма. Исследования повседневного легионерского активизма показывают значение маршей, рабочих лагерей, дисциплины, жертвенности и коллективной практики для формирования особого фашистского сообщества.

4. Первичные источники
Ключевой корпус:

тексты Кодряну;

легионерская пресса;

организационные документы;

песни и молитвенные тексты;

речи;

материалы полиции и судебных процессов;

документы правительства;

материалы Национал-легионерского государства;

свидетельства противников и жертв.

Особенно важно сопоставлять самоописание духовного братства с документированной практикой политического насилия.

5. Картина мира
Легионерство видит кризис Румынии не как обычную политическую проблему.

Он интерпретируется как:

нравственное заболевание национального организма.

Следовательно, недостаточно:

сменить правительство;

принять закон;

провести реформу.

Необходимо:

очистить человека и нацию.

Это чрезвычайно высокая трансформационная плотность.

6. Национальный миф
Румынская нация мыслится как:

историческая;

христианская;

жертвенная;

духовно избранная

общность.

Но нынешняя Румыния якобы испорчена:

материализмом;

партийностью;

коррупцией;

чуждым влиянием;

еврейским присутствием, превращенным легионерской идеологией в одну из центральных причин национальной деградации.

Отсюда структура:

истинная нация ; падение ; очищение ; жертва ; воскресение.

Это один из наиболее выраженных палингенетических комплексов среди европейских фашизмов.

7. Идеальный человек
Здесь возникает почти идеальный пример фашистского нового человека.

Легионер должен быть:

аскетичным;

верующим;

дисциплинированным;

физически стойким;

готовым работать;

готовым страдать;

готовым убивать;

готовым умереть.

Исследования легионерской культуры показывают сочетание милитаризованной мужественности с риторикой духовной чистоты и самопожертвования.

Получается особая антропологическая формула:

воин + монах + мученик + революционер.

8. Исторический субъект
Высший субъект — не индивидуальный верующий и не автономный гражданин.

Это:

румынская национально-христианская общность как мистическое сверхцелое.

Религия здесь не ограничивает политическое сверхцелое извне.

Она частично включается внутрь его сакрализации.

9. Свои и чужие
Граница принадлежности становится:

национальной;

религиозной;

моральной;

политической.

«Настоящий румын» постепенно определяется не просто происхождением, а:

верностью;

жертвенностью;

духовной очищенностью;

принадлежностью к национальному возрождению.

Это позволяет исключать даже этнического румына как:

коррумпированного;

предательского;

разлагающего национальное тело.

10. Внутренний враг
Центральным врагом становятся евреи.

К ним присоединяются:

коммунисты;

либеральный политический класс;

масонство;

коррумпированные элиты;

политические противники.

Особенно важен конспирологический характер конструкции.

Множество социальных проблем сводится к деятельности категориального врага, благодаря чему сложность общества получает персонализированное объяснение.

11. Внешний враг
Антикоммунизм соединяется со страхом Советского Союза и более широкой идеей борьбы с «иудео-большевизмом».

Участие румынских легионеров в гражданской войне в Испании получило символическое значение как христианская жертва в транснациональной борьбе против «иудео-большевизма».

Таким образом, внутренний и внешний враг начинают сливаться.

12. Этническая и расовая доктрина
Антисемитизм является фундаментальным.

Но легионерскую модель нельзя просто копировать с германской.

Здесь переплетаются:

этническая;

религиозная;

расовая;

экономическая;

конспирологическая

аргументация.

То есть граница чрезвычайно жёстка, но имеет иной национальный фенотип, чем нюрнбергская биологическая юридизация германского типа.

13. Модель государства
Легион претендует не на роль обычной партии.

Исследования его правовой и политической идеологии показывают претензию на суверенную политическую власть, выходящую за пределы обычного партийного представительства.

После сентября 1940 года эта претензия впервые сталкивается с практикой.

Возникает Национал-легионерское государство:

Антонеску + Железная гвардия.

Но это не гармоническое слияние.

Это двойной центр власти, который очень быстро превращается в борьбу за суверенитет.

14. Демократия и плюрализм
Плюрализм рассматривается как:

разложение;

партийный эгоизм;

фрагментация нации.

Предполагается единая истинная национальная воля.

Следовательно, обязательный антиплюралистический элемент присутствует полностью.

15. Насилие
Насилие является конститутивным.

Легион связан с:

политическими убийствами;

террористическими действиями;

уличным насилием;

ритуализацией смерти;

идеей очищающей жертвы.

Исследования легионерского культа смерти прямо показывают, что мученичество и смерть превратились в центральный компонент политической религии движения.

Это уже не:

насилие как неприятная необходимость.

Это:

насилие как путь морального преобразования сообщества.

16. Экономика
Легионерство не строится вокруг единой оригинальной экономической модели.

Оно сочетает:

антикоммунизм;

критику олигархии;

антисемитскую экономическую риторику;

корпоративные и национально-солидаристские мотивы;

культ физического труда.

Рабочие лагеря имели не только хозяйственную, но воспитательную функцию:

труд должен был производить нового легионера.

17. Религия
Это один из главных параметров.

Но здесь необходима чрезвычайная точность.

Нельзя писать:

«румынское православие было фашистским».

И нельзя отождествлять:

Румынскую православную церковь

с

Железной гвардией.

Правильнее:

легионерское движение присвоило и радикально политизировало православные символы, литургический язык, мученичество и представления о спасении, создав собственную фашистскую политическую веру.

Современные исследования именно поэтому анализируют Легион как особенно развитый пример сакрализации фашистской политики.

18. Культура
Культура должна не развлекать и не просто представлять традицию.

Она должна:

очищать;

воспитывать;

героизировать;

производить принадлежность.

Песня;

похороны;

икона;

лагерь;

марш;

ритуал;

образ погибшего легионера

становятся политическими технологиями.

19. Гендер, семья и демография
Легионерская антропология в значительной мере маскулинизирована.

Однако женщины также участвовали в движении и его социальных структурах.

Поэтому нельзя свести гендерную систему к формуле:

мужчина действует — женщина отсутствует.

Но нормативный центр движения явно строится вокруг:

воина;

аскета;

жертвенного мужчины.

20. Экспансионизм
Этот параметр выражен слабее германского или итальянского.

Здесь доминирует скорее:

очищение и духовное преобразование существующей румынской нации

чем

глобальная программа завоевания нового пространства.

Это чрезвычайно важный результат.

Если Легион проходит остальные обязательные тесты, то:

экспансионизм не может быть универсальным обязательным признаком фашизма.

21. Массовая психология
Легионерство перерабатывает:

страх;

унижение;

антисемитизм;

коррупционное недовольство;

религиозную веру;

потребность в нравственной определённости

в мощную эмоциональную конструкцию:

очищение через принадлежность и жертву.

22. Пропаганда, символ и ритуал
Особенно важны:

зелёные рубашки;

религиозные церемонии;

похоронные ритуалы;

культ погибших;

образ Кодряну;

посмертная сакрализация лидеров.

После убийства Кодряну государством его смерть стала одним из центральных элементов легионерского мученического мифа; при Национал-легионерском государстве проводились массовые эксгумации и перезахоронения «мучеников».

23. Практика против риторики
1940–1941 годы предоставляют короткую, но важнейшую проверку.

Получив часть власти, Легион не превращается в умеренную правительственную партию.

Возникают:

экспроприации;

насилие;

самовольные захваты;

давление на евреев;

борьба за контроль над государственными институтами.

Международная комиссия по Холокосту в Румынии подробно документировала легионерские захваты собственности, насилие и организованный характер январского погрома.

24. Репрессии
Репрессия быстро начинает переходить:

от наказания политического действия

к

категориальному преследованию.

Во время январского восстания 1941 года легионеры совершили Бухарестский погром; более ста евреев были убиты.

При этом важно:

последующие массовые преступления режима Антонеску нельзя автоматически приписывать Железной гвардии после ее разгрома.

Аналитические субъекты должны оставаться разделенными.

25. Исторический результат
Попытка разделить верховную власть с Антонеску закончилась вооруженным конфликтом.

21–23 января 1941 года Легион поднялся против Антонеску; армия при германской поддержке подавила восстание, после чего самостоятельная власть Железной гвардии в Румынии была уничтожена.

Это дает редкий случай:

фашистское движение вошло в государство, но проиграло борьбу более традиционной военно-авторитарной власти.

26. Наследие
Легионерство пережило поражение:

в эмиграции;

политической памяти;

религиозно-националистических субкультурах;

позднейших попытках героизации некоторых легионеров.

Современные исследования показывают, что память о «мучениках» Легиона сохраняет политико-религиозный потенциал и после исчезновения исторического движения.

27. Национальная специфика
Румынский фенотип определяется особым соединением:

православной сакрализации;

этнонационализма;

антисемитизма;

аграрно-общинных мотивов;

культа мученичества;

политического терроризма;

нравственной революции;

харизматического лидерства.

Именно поэтому сведение Легиона к:

«румынскому нацизму»

было бы методологически слабым.

28. Инвариантное ядро
Присутствуют:

сакрализованное сверхцелое — максимально;

подчинение личности — максимально;

граница своего и чужого — высокая;

экзистенциальный враг — центральный;

антиплюрализм — полный;

легитимация насилия — центральная;

трансформационная телеология — исключительно высокая.

Отрицательный тест
Сильнейшие потенциальные возражения:

религиозность;

недостаточная государственность;

относительно слабый экспансионизм;

короткий период пребывания у власти.

Но ни одно из них не разрушает обязательную структуру.

Итог
Легион Архангела Михаила / Железная гвардия: классический румынский фашизм.

Генотипическая плотность: очень высокая.

Уровень: движение.

Уверенность: A.

Национал-легионерское государство 1940–1941 годов:

кратковременная фашистско-авторитарная диархия с высокой легионерской фашизацией государства.

Уверенность: B/A.

Ключевой вывод:

Румынский случай показывает, что историческая религия способна не только конкурировать с фашистской политической религией, но при определенной политизации становиться одним из материалов ее национального фенотипа.

Глава 7. Венгерские фашистские движения
Венгерский случай требует такого же принципа, который уже оказался необходим в Испании и Румынии:

нельзя отождествлять всю авторитарную историю страны с ее собственно фашистским движением.

Особенно важно различать:

режим Миклоша Хорти;

авторитарно-националистические правительства;

различные венгерские национал-социалистические организации;

и движение Ференца Салаши, кульминировавшее в партии Скрещённых стрел.

Послевоенная формула «хортистский фашизм» долго использовалась в политизированной историографии, но современная сравнительная литература значительно внимательнее различает консервативно-авторитарный режим Хорти и радикальные фашистские движения, боровшиеся за его преодоление.

1. Идентификация
Основной объект:

салашистское движение — венгерский Hungarism и партия Скрещённых стрел.

Но для понимания его генезиса рассматривается широкий комплекс венгерских национал-социалистических и радикально-правых организаций 1930-х годов.

Партия Скрещённых стрел стала крупнейшим венгерским фашистским движением; в парламентских выборах 1939 года она получила более 20% голосов и имела свыше 250 тысяч членов.

2. Классификационный статус
Рабочая квалификация Скрещённых стрел:

классический фашизм / венгерский национал-социалистический фенотип;

уверенность A.

Режим Хорти:

авторитарно-консервативный, ревизионистский режим с сильной правой радикализацией и фашизирующими элементами, но не тождественный салашистскому фашизму.

3. Исторический генезис
Основная национальная травма:

Трианон.

После Первой мировой войны Венгрия потеряла значительные территории и население.

Отсюда возникают:

ревизионизм;

миф национального расчленения;

стремление восстановить Великую Венгрию;

антилиберализм;

антикоммунизм;

антисемитизм.

Общеевропейские исследования национализма отмечают особенно сильную радикализацию ревизионистского национализма именно в Венгрии наряду с Германией и Румынией.

4. Первичные источники
Основной корпус:

тексты Салаши;

доктрина Hungarism;

партийные программы;

пресса;

предвыборные материалы;

антисемитская пропаганда;

законодательство;

правительственные документы октября 1944 — марта 1945 года;

свидетельства о терроре Скрещённых стрел.

5. Картина мира
Hungarism пытается предложить не просто венгерский национализм.

Он претендует на:

самостоятельную политико-философскую систему национального возрождения.

В центре:

органический народ;

иерархия;

вождь;

антилиберализм;

антисемитизм;

социальное переустройство;

новая национальная государственность.

Исследования идеологии Салаши прямо рассматривают Hungarism как венгерскую разновидность фашистского политического проекта.

6. Национальный миф
Структура:

историческая Великая Венгрия
; Трианон
; национальное расчленение
; предательство
; восстановление
; новая венгерская миссия.

Здесь палингенеза приобретает отчетливо территориально-ревизионистский характер.

7. Идеальный человек
Hungarist должен быть:

дисциплинирован;

социально солидарен;

антииндивидуалистичен;

национально предан;

готов к борьбе;

подчинен единому политическому проекту.

То есть социальная революционность сильнее, чем в консервативном хортизме.

8. Исторический субъект
Высший субъект:

венгерская национальная общность.

Она выше:

классов;

партий;

индивидуальных интересов.

Салашистская система претендует на органическое снятие социальной множественности.

9. Свои и чужие
Граница становится:

национальной;

расовой;

антисемитской;

политической.

Евреи конструируются не просто как религиозное меньшинство, а как антинациональная расовая категория.

Антисемитская пропаганда партии прямо требовала Венгрии «без евреев» и связывала евреев одновременно с коммунизмом и финансовым капиталом.

10. Внутренний враг
Главный враг:

еврейство как категориализированный коллективный противник.

Также:

коммунисты;

либералы;

политические «предатели»;

противники продолжения войны.

Таким образом, экономическая, расовая и политическая конспирология сливаются.

11. Внешний враг
Советский коммунизм становится центральным.

Одновременно территориальный ревизионизм определяет отношения с соседними государствами.

Но при салашистском правлении германский союз уже превращается в зависимость:

фашистский режим приходит к власти в условиях немецкой оккупации.

Это существенно ограничивает его фактический государственный суверенитет.

12. Этническая и расовая доктрина
Высокая.

Антисемитизм соединяется с:

национал-социалистическими;

расовыми;

венгерскими этногенетическими

конструкциями.

Но опять же не следует превращать венгерскую специфику в кальку германского расизма.

Hungarism претендовал на собственную национальную расово-историческую теорию.

13. Модель государства
Модель:

единый лидер;

единое движение;

органическая национальная власть;

устранение конкурентного представительства.

При приходе к власти Салаши этот проект начинает воплощаться как попытка партийно-фашистского государства, хотя на территории, уже разрушаемой войной и оккупацией.

14. Демократия и плюрализм
Антиплюрализм полный.

Партия не мыслит себя одной из легитимных интерпретаций венгерской воли.

Она претендует быть:

самой этой волей.

15. Насилие
При движении присутствует парамилитарная и революционная готовность к насилию.

После прихода к власти террор становится непосредственной государственной практикой.

Члены Скрещённых стрел участвовали в массовых убийствах евреев, включая расстрелы на берегах Дуная в Будапеште.

16. Экономика
Салашизм сочетает:

антикапиталистическую риторику;

антикоммунизм;

корпоративные идеи;

социальную интеграцию;

подчинение собственности и труда национальному сверхцелому.

Это снова показывает:

фашистский антикапитализм не равен социалистическому уничтожению частной собственности.

17. Религия
Христианская риторика присутствует.

Но, подобно румынскому случаю, вопрос не решается формулой:

религиозный = нефашистский.

Венгерские национал-социалисты активно использовали христианские понятия, хотя сама структура национал-социализма создавала серьезные противоречия с христианской универсалистской этикой.

18. Культура
Культурное пространство должно быть:

национализировано;

деиудаизировано;

мобилизовано;

включено в национально-социальное возрождение.

Пропаганда ненависти выполняет здесь функцию не только убеждения, но нормализации эмоционального сообщества врага. Исследования венгерской крайне правой сатирической прессы показывают, как ненависть превращалась в форму коллективного удовольствия и принадлежности.

19. Гендер, семья и демография
Как и другие национал-социалистические проекты региона, салашизм подчиняет семью и воспроизводство национальному целому.

Но этот параметр не обладает той развитой самостоятельностью, которую он получил в германском фенотипе.

20. Экспансионизм
Венгерский случай особенно хорошо показывает различие:

экспансия

и

ревизионизм.

Политический миф стремится не обязательно к бесконечному пространственному росту, а к:

восстановлению «исторической Венгрии».

Функционально обе модели могут превращать территорию в часть национальной палингенезы, но историческая семантика различна.

21. Массовая психология
Центральна травма:

«нацию расчленили».

Она перерабатывается в:

обиду;

реванш;

этническую тревогу;

антисемитизм;

поиск предателей;

идею будущего восстановления.

22. Пропаганда, символ и ритуал
Символ стрелочного креста;

униформа;

массовая партийность;

образ Салаши;

организационные ритуалы

создают ясно выраженный фашистский фенотип.

Но его классификацию определяет не символ.

Она подтверждается структурой.

23. Практика против риторики
Здесь возникает сложная проблема.

Салашистский режим получил власть 15 октября 1944 года после германского вмешательства, когда Хорти попытался вывести Венгрию из войны.

Следовательно:

движение действительно пересекло границу от идеологии к государству,

но:

государство уже не обладало полноценной самостоятельностью.

Это фашистское государствление под внешней военной зависимостью.

24. Репрессии
Особенно важно не допустить грубой исторической подмены.

Массовая депортация венгерских евреев в Auschwitz весной и летом 1944 года началась до прихода Скрещённых стрел к власти, при германской оккупации и активном участии венгерских государственных органов. Хорти остановил депортации летом 1944 года; после салашистского переворота преследования и убийства возобновились.

Поэтому:

Холокост в Венгрии ; исключительно преступление Скрещённых стрел.

И одновременно:

предшествующая ответственность венгерских государственных структур ; доказательство того, что весь режим Хорти был салашистским фашизмом.

25. Исторический результат
Правление Салаши оказалось кратким.

Война уже приближалась к венгерской территории, Красная армия наступала, государство распадалось.

К апрелю 1945 года режим Скрещённых стрел был уничтожен военным поражением.

26. Наследие
Hungarism продолжил существовать как эмигрантская и неофашистская традиция.

Но для нашей теории важнее другое:

венгерский пример показывает, как консервативно-авторитарная система может долго ограничивать собственное фашистское движение, а затем в условиях внешней интервенции уступить ему государственную власть.

27. Национальная специфика
Ключевые особенности:

Трианон;

территориальный ревизионизм;

Hungarism;

расовый антисемитизм;

социальный национализм;

отношения с хортистским государством;

крайне поздний приход к власти;

германская оккупационная зависимость.

28. Инвариантное ядро
У Скрещённых стрел присутствуют все обязательные функции.

Итоговая классификация
Партия Скрещённых стрел / салашистский Hungarism

структура: фашизм;

фенотип: классический венгерский национал-социализм;

генотипическая плотность: очень высокая;

уровень: движение ; краткий режим;

уверенность: A.

Режим Хорти

структура: консервативно-авторитарный ревизионистский режим с существенными антисемитскими и фашизирующими элементами;

полная фашистская квалификация не подтверждается.

Ключевой вывод:

Венгрия показывает, что фашизация государства и существование массового фашистского движения могут десятилетиями развиваться рядом, не совпадая — пока политический кризис не соединит их.

Глава 8. Хорватский усташизм
Усташский случай является одним из самых трудных во всем томе.

Причина очевидна.

Здесь соединяются:

национально-освободительная риторика;

террористическое подполье;

фашизация движения;

поддержка Италии;

распад Югославии;

создание собственного государства;

расовое законодательство;

концентрационные лагеря;

массовое уничтожение сербов, евреев и рома.

Именно поэтому существует постоянная опасность заменить морфологический анализ одним фактом:

геноцидом.

Но наша методология запрещает это.

Геноцид не доказывает фашизм автоматически.

Усташизм должен пройти весь Паспорт.

Современные исследования, однако, дают сильные основания считать, что уже к середине 1930-х Usta;a превратилась в полноценную фашистскую организацию, а режим Независимого государства Хорватия представлял собой один из национальных вариантов европейского фашизма.

1. Идентификация
Объект:

Usta;a — Hrvatska revolucionarna organizacija и созданное ею Независимое государство Хорватия, 1941–1945 годы.

Движение формируется после установления королевской диктатуры в Югославии в 1929 году.

Его лидером становится Анте Павелич.

После бегства за границу усташи создают структуры и тренировочные лагеря прежде всего при поддержке ревизионистских государств, включая фашистскую Италию и Венгрию.

2. Классификационный статус
Рабочая квалификация:

классический хорватский фашизм;

уровень: революционно-террористическое движение ; государственный режим;

уверенность A.

При этом внешняя зависимость NDH от Германии и Италии должна фиксироваться как отдельная характеристика.

3. Исторический генезис
Ключевыми факторами стали:

кризис югославского государства;

хорватско-сербский национальный конфликт;

убийство Степана Радича в парламенте в 1928 году;

королевская диктатура Александра;

радикализация части хорватского национализма;

эмиграция;

террористическая борьба;

транснациональные связи с фашистскими режимами.

Но исследования происхождения движения показывают, что насильственные радикальные структуры начали формироваться еще до окончательного организационного оформления Usta;a.

4. Первичные источники
Ключевы:

усташские принципы;

тексты Павелича;

партийная пресса;

законы NDH;

расовое законодательство;

документы МВД и полиции;

пропаганда;

материалы лагерной системы;

дипломатические документы Германии и Италии;

документы католических институтов;

свидетельства сербских, еврейских, ромских и хорватских жертв и противников.

5. Картина мира
Исходный тезис:

Хорватия должна быть воскрешена как независимый национальный субъект.

Но государственная независимость постепенно превращается из конечной цели в начало нового проекта:

очищение;

перестройка;

гомогенизация;

создание нового национального порядка.

Таким образом, освободительный национализм переходит к трансформационной государственной палингенезе.

6. Национальный миф
Само создание NDH интерпретируется как:

воскресение государства.

Это очень важный вариант палингенезы.

Не:

вернуть древнюю империю.

А:

восстановить политически уничтоженную нацию в форме нового государства.

Исследования идеологии Usta;a прямо используют категорию государственной «resurrection» для анализа движения.

7. Идеальный человек
Усташский человек:

революционер;

воин;

жертвенный националист;

новый государственный человек;

готовый к насилию ради национального возрождения.

Особое внимание уделялось молодежи как будущей элите нового государства.

8. Исторический субъект
Высший субъект:

хорватская нация.

Не отдельный гражданин.

Не класс.

Не регион.

Государство должно стать выражением ее исторической воли.

9. Свои и чужие
Именно здесь усташская система приобретает чрезвычайно высокую генотипическую плотность.

Право на принадлежность становится:

этническим;

расовым;

политическим;

частично религиозно-культурным.

Но структура сложнее простого:

католик = хорват.

Современная историография показывает, что усташская идеология пыталась включать боснийских мусульман в хорватский национальный проект, а потому ее нельзя исчерпывающе определить как католический клерикальный национализм.

10. Внутренний враг
Центральное положение занимают:

сербы;

евреи;

рома;

коммунисты;

политические противники.

Сербское население превращается не просто в оппозиционную национальность, а в проблему самого существования нового хорватского государства.

11. Внешний враг
Югославизм и сербское политическое доминирование до 1941 года выступают как исторические источники угнетения.

Коммунизм становится дополнительным экзистенциальным врагом.

Но режим одновременно критически зависит от:

Германии;

Италии.

Отсюда парадокс:

крайне суверенистская идеология реализуется внутри государства с ограниченным внешним суверенитетом.

12. Этническая и расовая доктрина
После прихода к власти расовая политика становится государственной.

Однако современная работа по отношениям SS и Usta;a показывает, что хорватская идеология имела собственную секулярную расово-националистическую логику и не сводилась к простому католическому клерикализму или механическому копированию нацизма.

Это еще один пример:

заимствование + национальная рекомбинация = самостоятельный фенотип.

13. Модель государства
В центре:

Poglavnik;

усташское движение;

полицейско-репрессивный аппарат;

милиция;

молодежная организация;

новое законодательство.

Политический субъект стремится поглотить государство и перестроить его как инструмент национальной революции.

14. Демократия и плюрализм
Легитимный плюрализм отсутствует.

Не существует нескольких допустимых проектов Хорватии.

Существует:

один народ;

одно государство;

одна историческая миссия;

один революционный политический центр.

15. Насилие
Насилие было фундаментальным для движения еще до 1941 года.

Именно террор воспринимался как путь к освобождению государства.

Исследования радикализации Usta;a прямо связывают организационную фашизацию с терроризмом и последующим расовым очищением.

После получения государства насилие становится:

масштабной технологией государственного преобразования населения.

16. Экономика
Экономическая программа имеет меньшую самостоятельную диагностическую роль.

Гораздо важнее:

экспроприация;

перераспределение;

подчинение собственности новой политико-этнической структуре.

Следовательно, экономика включается в национально-демографическую трансформацию, а не существует отдельно от нее.

17. Религия
Религия чрезвычайно важна, но требует осторожности.

Католическая символика и хорватская национальная традиция тесно связаны.

Но:

Католическая церковь ; Usta;a.

И:

все католики ; участники усташского проекта.

Более того, режим пытался совместить национальную принадлежность с несколькими конфессиональными категориями, особенно включая ислам в собственную конструкцию хорватской нации. Исследования специально предупреждают против упрощенного представления Usta;a как исключительно клерикального движения.

18. Культура
Культура становится одним из инструментов:

легитимации государства;

нормализации врага;

героизации революции;

оправдания массового насилия;

создания нового исторического времени.

Работа Рори Йоманс показывает, насколько тесно массовая культура, идеология национального возрождения и политика уничтожения были связаны внутри режима.

19. Гендер, семья и демография
Государство стремится не только контролировать людей, но изменить состав национального тела.

Следовательно, демографическая политика приобретает более важное значение, чем в салазаровском авторитаризме.

Здесь мы снова сталкиваемся с:

политикой населения как частью национальной революции.

20. Экспансионизм
Усташский проект отличается от германского Lebensraum.

Его пространственная логика главным образом направлена на:

создание и удержание этнически и политически преобразованного хорватского государства.

Поэтому правильнее говорить о:

территориально-демографической гомогенизации

чем о классическом бесконечном империалистическом экспансионизме.

21. Массовая психология
Основные эмоции:

угнетение;

месть;

унижение;

страх сербского господства;

мечта о независимости;

революционное освобождение;

возрождение государства.

Когда движение получает власть, этот эмоциональный комплекс может превратить:

освобождение от господства

в

право на господство над Другим.

Это одно из важнейших предостережений всего восточноевропейского материала.

22. Пропаганда, символ и ритуал
Usta;a строит:

культ Poglavnik;

молодежную мобилизацию;

культ павших;

праздники нового государства;

новую историческую мифологию.

Исследования сакрализации политики в NDH показывают сознательное связывание судьбы нации, государства и лидера в массовой ритуальной политике.

23. Практика против риторики
Здесь разрыв между радикальной программой и практикой быстро сокращается.

Но сама идеология не остается неизменной.

Исследования показывают, что во время войны усташская риторика адаптировалась под давлением партизанской борьбы и социальных обстоятельств.

Следовательно:

фашистская идеология способна меняться после захвата власти, не переставая сохранять собственное генотипическое ядро.

24. Репрессии
Режим создал собственную лагерную систему.

Крупнейшим комплексом стал Ясеновац.

По современной оценке USHMM, там были убиты приблизительно 77–99 тысяч человек, в том числе десятки тысяч сербов, а также евреи, рома и хорватские политические противники. Усташские власти осуществляли значительно более широкую кампанию массовых убийств, депортаций и преследований сербов, евреев и рома по территории NDH.

Здесь важно повторить:

массовое убийство и геноцид являются преступной квалификацией практики; фашистская квалификация требует отдельного морфологического доказательства.

В усташском случае доказаны оба уровня, но один не должен подменять другой.

25. Исторический результат
Usta;a получила государственную власть благодаря военному разрушению Югославии державами Оси.

Режим существовал до 1945 года и рухнул вместе с военным поражением нацистской Германии и ее союзников. USHMM характеризует Usta;a как фашистскую организацию, создавшую NDH после вторжения Оси в апреле 1941 года.

26. Наследие
Наследие чрезвычайно конфликтно.

Оно включает:

геноцидную память;

сербско-хорватские исторические травмы;

эмигрантские усташские сети;

послевоенную югославскую память;

позднейшие споры о символах и исторической ответственности.

Поэтому особенно важно не переносить классификацию исторического Usta;a:

на хорватский народ

или

на современную Хорватию.

27. Национальная специфика
Хорватский фенотип соединяет:

безгосударственный революционный национализм;

террористическое происхождение;

итальянское влияние;

образ национального воскресения;

Poglavnik;

расовую гомогенизацию;

религиозно-культурную специфику;

массовое этническое насилие.

28. Инвариантное ядро
Присутствуют все обязательные элементы:

сакрализованное сверхцелое;

деавтономизация личности;

иерархия принадлежности;

категориальный экзистенциальный враг;

антиплюрализм;

легитимация насилия;

трансформационная национальная палингенеза.

Отрицательный тест
Сильнейшие возражения:

движение первоначально имеет национально-освободительную цель;

не располагает массовой партийностью итальянского или германского масштаба;

приходит к власти благодаря иностранному вторжению;

государство ограничено зависимостью от Италии и Германии.

Но эти факторы относятся преимущественно к:

генеалогии;

масштабу;

условиям получения власти;

а не уничтожают генотип.

Итог
Usta;a: классический хорватский фашизм.

NDH: фашистский государственный режим ограниченного внешнего суверенитета.

Генотипическая плотность: чрезвычайно высокая.

Уверенность: A.

Ключевой вывод:

Усташизм показывает, что национально-освободительное движение способно пройти путь от борьбы против чужого господства к фашистской организации собственного государства вокруг исключения, гомогенизации и уничтожения Другого.

Глава 9. Другие балканские и восточноевропейские формы
Эта глава принципиально отличается от предыдущих.

Мы не должны превратить Восточную Европу в карту, на которой практически каждый авторитарный режим получает слово:

«фашизм».

Напротив, именно здесь нужен пояс контрольных и спорных Паспортов.

Рассмотрим шесть особенно важных комплексов:

словацкий;

сербско-югославский;

болгарский;

греческий;

польский;

украинский.

Их статусы различаются.

9.1. Словакия: режим Тисо и Глинкова гвардия
Словацкое государство возникло в марте 1939 года в результате распада Чехословакии под германским давлением. Президентом стал католический священник Йозеф Тисо, лидер Глинковой словацкой народной партии.

USHMM квалифицирует систему как фашистскую авторитарную однопартийную диктатуру, тесно связанную с нацистской Германией.

Но внутри режима нужно различать:

клерикально-националистическое партийно-государственное ядро Тисо

и

более радикальную фашистскую Глинкову гвардию.

Это не абсолютно идентичные субъекты.

Морфология
Присутствуют:

сакрализация словацкой нации;

однопартийность;

антилиберализм;

антисемитизм;

авторитарное лидерство;

парамилитарная мобилизация;

сильное влияние католической политической культуры;

германская зависимость.

В 1941 году был принят Еврейский кодекс, во многом ориентированный на Нюрнбергские законы; в 1942 году словацкие власти участвовали в депортации приблизительно 57 тысяч евреев, причем в концентрации и депортации участвовала и Глинкова гвардия.

При этом Тисо впоследствии приостановил дальнейшие депортации 1942 года после поступления информации об убийствах депортированных — важный факт, который нельзя скрывать при реконструкции режима.

Рабочая квалификация
Глинкова гвардия:

фашистское движение / радикальное крыло режима; B/A.

Словацкое государство 1939–1945:

клерикально-националистическая фашистско-авторитарная гибридная диктатура; B.

Сильнейшая альтернатива:

клерикальный авторитаризм, радикально фашизированный под внутренним и германским воздействием.

Именно здесь полный Паспорт должен решить, насколько государственный проект Тисо пересекает наш порог независимо от Глинковой гвардии.

9.2. Сербия и Югославия: ZBOR Димитрие Лётича
Движение ZBOR, созданное в 1935 году и связанное с Димитрие Лётичем, является особенно хорошим спорным случаем.

Часть современной литературы прямо относит Usta;a и ZBOR к двум типичным фашистским движениям межвоенной Югославии.

Но классификационный консенсус неполон: существуют работы, указывающие, что Пэйн и Гриффин относили ZBOR скорее к радикальной авторитарной правой, чем к полностью сформированному generic fascism.

Именно поэтому этот случай идеален для Паспорта.

Морфология
ZBOR соединяет:

органический югославский национализм;

антилиберализм;

антикоммунизм;

антисемитизм;

корпоративизм;

христианскую политическую риторику;

идею авторитарного национального государства;

лидерство;

прогерманскую радикализацию.

Недавние исследования особо анализируют религиозный язык ZBOR и его попытку превратить религию в основание политического единства.

Проблема
Движение оставалось сравнительно слабым массово.

Следовательно, возникает вопрос:

наличие плотной фашистской идеологии достаточно для классификации движения

или

отсутствие значимой массовой мобилизации удерживает его на уровне радикального авторитарного национализма?

Рабочий статус
ZBOR: вероятный фашизм / высокоплотный протофашистский или фашистский религиозно-корпоративный проект.

Уверенность: B/C.

При этом:

коллаборационистский режим Милана Недича ; автоматически ZBOR ; автоматически фашистское государство.

Коллаборация с оккупантом сама по себе не является типологией режима.

9.3. Болгария: фашистские движения без фашистского государства?
Болгария представляет противоположный тип.

Здесь существовали несколько собственных фашистских организаций:

Национальное социальное движение;

Союз болгарских национальных легионов;

Ratnik.

Но они оставались раздробленными и не смогли превратиться в доминирующую политическую силу. Сравнительное исследование Джеймса Фрусетты специально показывает, что болгарский фашизм существовал как набор небольших конкурирующих движений, тогда как власть в 1934–1944 годах удерживали более консервативные авторитарные силы.

Это чрезвычайно важный отрицательный контроль.

Болгарская конфигурация
Мы получаем:

фашистские движения — да;

фашистская государственная монополия — нет.

Правительство могло:

заимствовать элементы;

радикализироваться;

принимать антисемитское законодательство;

вступить в союз с державами Оси;

использовать отдельных деятелей крайне правых организаций.

Но всё это не делает режим автоматически фашистским.

Болгарское государство приняло серьезные антиеврейские меры; болгарские власти также депортировали более 11 тысяч евреев из оккупированных территорий Македонии, Фракии и Пирота, практически все из которых были впоследствии убиты в Треблинке. Одновременно депортация евреев из довоенных болгарских территорий была остановлена под воздействием политического, церковного и общественного сопротивления.

Эти факты принципиально важны, но снова:

масштаб преступления и тип режима должны доказываться отдельно.

Рабочая квалификация
Болгарские легионеры / Ratnik / отдельные национал-социальные движения:

фашистские или высокоплотные фашистогенные движения; B.

Болгарское государство 1934–1944:

консервативный монархически-авторитарный режим с отдельными сильными фашизирующими и расистскими компонентами; полная фашистская квалификация не подтверждена.

9.4. Греция: режим Метаксаса и проблема фашизации без фашистского движения
Режим 4 августа Иоанниса Метаксаса — один из самых полезных случаев для нашей морфодинамики.

Почему?

Потому что здесь существует:

авторитарная диктатура;

антипарламентаризм;

национализм;

молодежная мобилизация;

заимствования из Италии и Германии;

проект новой цивилизации;

корпоративные элементы;

но отсутствует самостоятельная массовая фашистская партия, которая завоевала государство.

Современная литература именно поэтому колеблется между:

авторитаризмом;

квазифашизмом;

фашизацией;

специфическим периферийным фашизмом.

Аристотель Каллис предлагает особенно полезную формулу: режим был менее революционным, чем итальянский и германский случаи, но двигался от обычного консервативного авторитаризма в направлении более широкой европейской фашизации.

Ключевой недостаток
Отсутствует:

автономное массовое движение снизу.

Метаксас:

консерватор;

монархист;

не приходит к власти во главе фашистской партии;

опирается на государство;

создаёт мобилизационные институты после установления диктатуры.

Это противоположная траектория Италии:

Италия: движение ; государство.

Греция: государство ; попытка фашизирующей мобилизации общества.

Рабочая квалификация
режим Метаксаса: фашизирующийся / парафашистский авторитарный режим с заметной трансформационной тенденцией.

Уверенность: B.

Особенно важно исследовать его вектор, а не только статический статус:

если бы режим существовал дольше, усилилась бы его фашизация или остановилась бы на авторитарной стабилизации?

История не позволяет превратить этот контрфактический вопрос в факт.

9.5. Польша: национал-радикализм и граница фашизма
Межвоенная Польша также требует строгого разделения:

санационный авторитаризм

и

радикальные националистические движения.

После переворота Пилсудского Польша постепенно отходила от либеральной парламентской системы, однако сам режим нельзя автоматически квалифицировать как фашистский. В конце 1930-х часть правящей среды действительно заимствовала организационные идеи у фашистских государств, но это показывает фашизацию политического репертуара, а не автоматически полную смену типа.

Особого внимания требует Ob;z Narodowo-Radykalny — Национально-радикальный лагерь, а также его последующие фракции.

Современная литература характеризует межвоенный ONR как фашистски ориентированную радикальную националистическую организацию, особенно связанную с антисемитским насилием.

Но для нашей системы нужны отдельные Паспорта:

ONR;

ONR-Falanga;

санационного режима;

OZN.

Предварительная квалификация
ONR/Falanga: высокая генотипическая плотность, вероятный польский фашистский или предельно близкий к фашизму интегрально-националистический фенотип; B/C до полного Паспорта.

Санационное государство: авторитаризм с национализирующими и позднее частично фашизирующими тенденциями; не квалифицируется автоматически как фашизм.

9.6. ОУН: наиболее методологически опасный спорный случай
Организация украинских националистов является, пожалуй, одним из случаев, где наш Паспорт нужен особенно сильно.

Причина не только историческая.

Тема находится внутри современной войны памяти и политической пропаганды.

Поэтому здесь необходимо предельно жестко разделять:

историческую ОУН;

украинское общество;

современное украинское государство;

современный украинский национализм;

российское политическое употребление слова «фашизм».

Они не являются одним объектом.

Историческая ОУН была основана в 1929 году как организация, ставившая целью создание независимого украинского государства. В современной историографии ее классификация является предметом реального академического спора. Некоторые исследователи прямо относят ОУН к фашистскому политическому семейству, указывая на вождизм, антиплюрализм, культ насилия, расизм и тоталитарный национальный проект.

Другие признают значительную фашистскую морфологию, но считают понятие generic fascism недостаточным для безгосударственного украинского случая и предлагают категорию «усташизма» — революционного интегрального национализма безгосударственной нации, использующего насилие для создания собственного авторитарного государства.

Есть и исследования, подчёркивающие дальнейшую идеологическую эволюцию ОУН и недостаточность статической фашистской квалификации для всей истории организации.

Вот идеальный случай для нашей формулы:

квалификация должна быть результатом Паспорта, а не его предпосылкой.

Что говорит за фашистскую квалификацию ОУН межвоенного периода
Высокая плотность:

вождизма;

антилиберализма;

антимарксизма;

органического национализма;

культа действия;

политического насилия;

революционного возрождения;

политической монополии националистической организации.

Исследования также документируют значение расовой антропологии и евгенических идей внутри части украинской радикально-националистической интеллектуальной среды.

Что осложняет квалификацию
Главное:

ОУН является движением безгосударственной нации.

Поэтому ее революционная телеология направлена прежде всего на:

получение государства,

а не первоначально на:

фашистское преобразование уже существующего собственного государства.

Отсюда сильнейшая альтернативная классификация:

революционный интегральный национализм национально-освободительного типа.

Но сама освободительная цель не снимает остальных параметров.

Нам придется установить:

какое государство ОУН хотела создать после освобождения?

Именно этот вопрос является решающим.

OUN ; UPA
Необходимо также отдельно исследовать:

организацию;

вооружённое движение;

различные временные этапы;

OUN-M;

OUN-B;

UPA.

Нельзя переносить один статический идеологический статус на несколько десятилетий и несколько организационных субъектов.

Исследовательская литература сама демонстрирует значительные споры о соотношении ОУН, УПА, европейского фашизма, участия в антигерманском сопротивлении, Холокосте и этническом насилии.

Предварительный статус
До отдельного полного Паспорта:

ОУН конца 1920-х — начала 1940-х: вероятный фашистский либо крайне близкий к фашизму революционно-интегральный националистический комплекс; высокая генотипическая плотность; B/C.

Альтернативная классификация: «усташизм» / революционный интегральный национализм безгосударственной нации.

Именно поэтому нельзя ни:

автоматически объявлять ОУН фашистской на основании политической полемики,

ни:

автоматически исключать ее из сравнительного фашизма на основании национально-освободительной цели.

9.7. Почему «освободительное движение» не является отдельным морфологическим иммунитетом
Усташский и украинский случаи вместе заставляют сформулировать важный принцип.

Политическое движение может бороться против:

чужой империи;

чужого государства;

национального угнетения;

оккупации.

Это характеризует:

отношение движения к существующему политическому порядку.

Но не отвечает автоматически:

какой порядок оно хочет создать само.

Поэтому возможна последовательность:

угнетённая группа
; национально-освободительное движение
; независимое государство
; плюралистическая демократия.

Но возможна и другая:

угнетённая группа
; революционный интегральный национализм
; монополизация национальной воли
; категориальный внутренний враг
; авторитарная гомогенизация
; фашистская государственность.

Из первоначального положения жертвы:

не вытекает политическая невиновность всех будущих проектов этой группы.

И наоборот:

преступления отдельного национального движения не превращают весь народ в преступный или фашистский.

Промежуточный итог Части II
Теперь наша карта значительно усложняется.

Случай Рабочая квалификация Уровень Уверенность
Железная гвардия классический фашизм движение A
Национал-легионерское государство фашистско-авторитарная диархия режим B/A
Скрещённые стрелы классический национал-социалистический фашизм движение / краткий режим A
Режим Хорти авторитаризм с сильными фашизирующими элементами режим B
Usta;a классический фашизм движение A
NDH фашистское государство ограниченного внешнего суверенитета режим A
Глинкова гвардия вероятный фашизм движение B/A
Государство Тисо клерикально-фашистский / авторитарно-фашистский гибрид режим B
ZBOR вероятный фашизм / высокоплотный протофашизм движение B/C
Болгарские легионерские и Ratnik-движения фашистский комплекс движения B
Болгарское государство авторитаризм с фашизацией режим B/C
Метаксас парафашистский / фашизирующийся авторитаризм режим B
ONR/Falanga вероятный фашистский радикально-националистический комплекс движение B/C
ОУН межвоенной эпохи вероятный фашизм / революционный интегральный национализм («усташизм») движение B/C
Эта таблица не является окончательным приговором.

Напротив:

чем спорнее строка, тем сильнее необходимость полного Паспорта.

Первое крупное уточнение общей морфологии
Восточноевропейский материал заставляет нас пересмотреть несколько потенциально ложных универсалий.

1. Фашизм не обязан быть секулярным
Румынский Легион;

хорватский усташизм;

словацкий радикализм;

ZBOR

показывают различные формы соединения:

исторической религии

и

фашистской сакрализации политики.

Следовательно, необходимо различать:

религию как независимый предел политической власти

и

религию как материал сакрализации политического сверхцелого.

2. Фашизм не обязан быть имперски экспансионистским
Румынский;

хорватский;

частично словацкий

материал показывает иной вариант:

гомогенизирующая палингенеза существующего или вновь создаваемого национального пространства.

Следовательно, более общая функция:

не обязательно экспансия территории,

а:

трансформация пространства в соответствии с представлением о правильном коллективном теле.

Это существенно точнее.

3. Безгосударственность не исключает фашистского движения
Это вывод из усташского и потенциально украинского материала.

Фашизм нельзя определять только как:

форму уже существующего государства.

Он может существовать как:

проект будущего государства.

Следовательно, для движения без власти Паспорт должен исследовать:

не то, что оно уже сделало с государством,

а:

какое государство оно обещает создать и какие структуры уже реализует внутри самого движения.

4. Возникает новая категория: фашизм ограниченного суверенитета
Словакия;

NDH;

режим Салаши

показывают специфический феномен.

Режим может иметь:

собственную идеологию;

собственное правительство;

собственную полицию;

собственное насилие;

собственную демографическую политику,

но одновременно зависеть от внешнего гегемона.

Поэтому:

внешняя зависимость не отменяет внутренней политической субъектности автоматически.

Но она должна стать отдельным параметром.

Я бы ввёл для Метапаспорта дополнительный показатель:

степень суверенной автономии фашистской сборки.

Он отвечает:

насколько режим самостоятельно выбирает цели, врагов и методы,

а насколько:

исполняет навязанную извне программу?

Это поможет различать:

фашистское государство-сателлит

и

обычную оккупационную администрацию.

5. Особенно важна граница между традиционной религией и политической религией
После Италии и Германии можно было предположить:

фашизм обязательно заменяет традиционную религию собственной политической сакральностью.

Румыния это опровергает.

Возможна другая формула:

традиционная религия + национальная сакрализация + харизматическая организация + политическое мученичество ; фашистская политическая вера.

Но опять:

христианство не становится фашизмом.

Фашистской становится специфическая политическая сборка религиозных символов.

Это принципиально.

6. Восточноевропейский фашизм особенно часто превращает территорию в демографическую проблему
Здесь возникает важнейшее продолжение разработанного нами понятия территориальной гомогенизации.

Проблема формулируется:

территория считается нашей,

но:

население территории не соответствует воображаемому национальному телу.

Тогда возможная цепочка:

территориальная претензия
; категоризация населения
; иерархизация принадлежности
; депортация / ассимиляция / экспроприация
; физическое уничтожение
; демографически «исправленное» пространство.

Особенно высокая плотность этой структуры наблюдается в усташском государстве.

Но отдельные ее элементы присутствуют значительно шире.

7. Религия, этнос и территория способны образовать тройную границу
В германском случае доминировала:

раса.

В Восточной и Юго-Восточной Европе граница значительно чаще строится как сложная комбинация:

этнос + конфессия + территория.

Это создает специфические опасности.

Потому что человек может быть объявлен:

чужим не потому, что он приехал,

а потому, что:

его многовековое присутствие на «неправильной» территории объявляется исторической аномалией.

Вот здесь фашистская гомогенизация приобретает особенно разрушительную форму.

8. Появляется новая морфологическая ось: мобилизация — сакрализация — гомогенизация
После двух частей второго тома мы можем уже видеть три разных способа усиления фашистского генотипа.

Мобилизационный:

Италия.

Расово-биополитический:

национал-социалистическая Германия.

Религиозно-жертвенный:

Железная гвардия.

Территориально-геноцидно-гомогенизирующий:

Usta;a.

Ревизионистско-национал-социалистический:

Скрещённые стрелы.

Это не пять различных сущностей.

Это пять способов усиления различных функций одного предполагаемого генотипа.

Главный результат Части II
После Румынии, Венгрии, Хорватии и пограничного восточноевропейского массива становится всё труднее утверждать, что сущность фашизма можно извлечь из одного:

итальянского;

немецкого;

секулярного;

расового;

корпоративного;

имперского

образца.

Но одновременно становится еще опаснее расширять понятие до любого авторитарного национализма.

Поэтому наш порог приобретает всё большую определённость:

Фашизм начинается не там, где государство становится просто националистическим, репрессивным или диктаторским.

Он возникает там, где эти элементы складываются в трансформационную архитектуру:

сверхцелое
; нормативный человек
; граница принадлежности
; враг
; единая воля
; легитимное исключение
; преобразующее насилие
; новое коллективное состояние.

И Восточная Европа добавляет к этому важное уточнение:

сверхцелое может называться нацией, расой, исторической государственностью или религиозно-национальной общностью; враг может определяться расой, конфессией, этносом или политической категорией; территория может расширяться либо очищаться; но вопрос Паспорта остается один: какую функцию каждый из этих элементов выполняет внутри целостной политической машины?

Именно поэтому после второй части наша исходная формула становится ещё точнее:

Мы не ищем европейский костюм фашизма. Мы начинаем видеть его грамматику.

*******

ЧАСТЬ III. ФАШИЗМ ВНЕ КЛАССИЧЕСКОГО ЕВРОПЕЙСКОГО ЯДРА
Первые две части второго тома позволяли работать внутри европейского пространства, где существовали непосредственные транснациональные связи между движениями, общие политические кризисы и относительно легко реконструируемая циркуляция:

идей;
партийных моделей;
символов;
организационных технологий;
кадров.

Теперь задача становится труднее.

Япония и Китай принадлежат к иной историко-цивилизационной среде. Поэтому здесь особенно опасны две противоположные ошибки.

Первая:

евроцентрическое отрицание — объявить фашизм исключительно европейским феноменом и заранее исключить любой неевропейский случай.

Вторая:

морфологическая инфляция — увидеть милитаризм, диктатуру, антикоммунизм, культ государства или национальное возрождение и немедленно назвать их фашизмом.

Поэтому бремя доказательства должно возрастать.

Необходимо отдельно исследовать:

генеалогию — знали ли политические акторы европейский Fascism и заимствовали ли его;

морфологию — какую политическую структуру они фактически создали;

цивилизационную специфику — какие местные политические традиции выполняли функции, которые в Европе выполнялись партиями, лидерами, расовыми теориями или политическими религиями.

Японский пример особенно важен потому, что сама историография десятилетиями спорит о допустимости понятия «японский фашизм». Rikki Kersten прямо характеризует простой вопрос «была ли Япония фашистской?» как концептуальную ловушку, одновременно говоря о реальной фашистской трансформации межвоенной Японии. Другие исследования реконструируют транснациональное усвоение и переработку итальянского фашизма японскими интеллектуалами и политическими деятелями, а новейшая работа по краху японской демократии описывает медленное вытеснение партийной политики военными и формирование к концу 1930-х фактической военной диктатуры.

Китайский случай не менее сложен. Здесь существовали политические группы, которые сознательно изучали Италию и Германию, посылали миссии для изучения фашистской организации и обсуждали возможность «фашизации» Китая. Но само государство Гоминьдана оставалось институционально фрагментированным, а попытки организовать общество по европейским мобилизационным образцам дали гораздо более ограниченные результаты. Новейшее исследование работы Чан Кайши с понятием фашизма поэтому предлагает говорить прежде всего о селективном присвоении фашистских идей и технологий, а не о простом копировании Европы.

Следовательно, основной вопрос Части III:

может ли фашистский генотип воспроизводиться там, где отсутствует классический европейский партийный фенотип?

Глава 10. Японский императорский ультранационализм
Японский случай прежде всего заставляет нас пересмотреть отношение между:

реставрацией

и

революцией.

Европейский фашизм обычно обещает новое будущее через национальное возрождение.

Японский радикальный ультранационализм часто говорит совершенно иначе:

необходимо не создать неизвестный новый порядок, а восстановить подлинный императорский порядок, очищенный от партий, капиталистической коррупции, бюрократических посредников и «предателей вокруг трона».

Но такая «реставрация» может быть чрезвычайно революционной по своим средствам и последствиям.

Отсюда важная категория японской историографии:

restoration fascism — реставрационный фашизм.

1. Идентификация
Под японским императорским ультранационализмом здесь понимается не одна партия, а широкий политико-интеллектуальный комплекс 1920–1930-х годов:

ультранационалистические общества;

радикальные офицерские сети;

Кита Икки;

правые террористические организации;

часть движения за «реставрацию Сёва»;

радикальные армейские фракции;

идеологи императорского пути;

паназиатские и имперские движения.

Кита Икки занимает в этой истории особенно важное место: в историографии его неоднократно характеризовали как одного из главных интеллектуальных предшественников японского фашизма, а его проект радикальной реорганизации Японии оказал заметное воздействие на молодых офицеров, связанных с восстанием 26 февраля 1936 года.

2. Классификационный статус
Нельзя заранее объявить весь японский ультранационализм фашистским.

Предварительно необходимо различить:

традиционный имперский национализм;

милитаризм;

правый терроризм;

реставрационный протофашизм;

собственно фашистские проекты государственной перестройки.

Рабочая гипотеза:

императорский ультранационалистический комплекс — высокоплотная среда фашизации, внутри которой существовали собственно фашистские и протофашистские течения.

3. Исторический генезис
Японский радикализм возникает не из политического вакуума.

Предшествуют:

реставрация Мэйдзи;

императорская государственность;

ускоренная модернизация;

победы в войнах;

создание колониальной империи;

рост партийной политики;

социальный конфликт;

страх социализма и коммунизма;

кризис мировой экономики;

конфликт между парламентской системой и автономными структурами армии.

В 1925 году Япония ввела всеобщее мужское избирательное право, поэтому последующая авторитаризация представляла собой не продолжение неизменной древней автократии, а разрушение уже развивавшейся партийно-парламентской системы.

4. Первичные источники
Особое значение имеют:

труды Кита Икки;

программные документы ультранационалистических обществ;

манифесты молодых офицеров;

армейские документы;

императорские рескрипты;

школьные материалы;

полицейские документы;

материалы Министерства образования;

Кокутай но хонги — «Основы национальной сущности» 1937 года.

Последний текст был подготовлен Министерством образования и стал одним из ключевых официальных изложений императороцентрической идеологии поздних 1930-х. Оригинальное издание 1937 года сохранилось в Национальной парламентской библиотеке Японии.

5. Картина мира
В центре находится kokutai — специфически японское представление о национально-государственной сущности и особом отношении императора, народа и государства.

Политическая множественность всё чаще интерпретируется как:

разделение;

эгоизм;

импортированный индивидуализм;

отступление от подлинной японской общности.

Сверхцелое здесь организуется не столько через партию, сколько через:

император — государство — народ — историческая миссия.

6. Национальный миф
Японский палингенетический комплекс отличается от немецкого и итальянского.

Он строится не вокруг:

исчезнувшей империи,

а вокруг:

возвращения реальной современной Японии к якобы незамутнённой сущности собственного императорского порядка.

Отсюда формула:

истинная Япония
; загрязнение западничеством, партийностью и капиталистическим эгоизмом
; очищение
; реставрация
; имперское осуществление.

Это позволяет нам ввести понятие:

реставрационная палингенеза.

Она возвращается назад символически, чтобы радикально преобразовать будущее.

7. Идеальный человек
Идеальный японец:

предан императору;

дисциплинирован;

жертвенен;

антииндивидуалистичен;

готов к военной службе;

включён в органическую национальную общность.

Особенно важной становится готовность:

пожертвовать частным существованием ради императорского сверхцелого.

Здесь деавтономизация личности достигает очень высокой степени.

8. Исторический субъект
В классическом итальянском фашизме сверхцелым являлась нация-государство.

В нацизме:

расово определённый Volk.

В японском случае:

императороцентрическая национально-имперская общность.

Император является не просто главой исполнительной власти.

Он выполняет функцию:

символического центра исторической, политической и сакральной общности.

Именно это принципиально для японского фенотипа.

9. Свои и чужие
Внутренняя принадлежность строится вокруг:

лояльности;

национальной сущности;

императорского порядка;

готовности служить.

Но имперская система одновременно создает сложную иерархию между:

метрополией;

колониальными подданными;

азиатскими народами;

внешними противниками.

Следовательно, японская граница не тождественна германской расовой классификации, но остается политически и цивилизационно иерархичной.

10. Внутренний враг
Ключевые категории:

коммунист;

социалист;

либерал;

партийный коррупционер;

«предатель»;

чиновник или политик, якобы вставший между императором и народом.

Радикальная реставрационная логика особенно интересна тем, что враг оказывается:

«препятствием вокруг трона».

То есть даже формально лояльная элита может быть объявлена врагом истинной императорской воли.

11. Внешний враг
Внешняя структура постепенно расширяется:

СССР и коммунизм;

Китай как пространство войны и имперского переустройства;

западные колониальные державы;

позднее США и Британия.

При этом паназиатская риторика позволяет представить японскую экспансию не только как завоевание, но как:

освобождение Азии под японским руководством.

Этот механизм требует отдельного исследования как форма:

имперского универсализма с иерархическим центром.

12. Этническая и расовая доктрина
Японский ультранационализм не воспроизводит нюрнбергскую модель.

Но это не означает отсутствия иерархии.

Имперская идеология могла одновременно говорить:

о паназиатском единстве

и

закреплять японское политическое превосходство.

Исследования Маньчжоу-го показывают характерное противоречие между официальной риторикой «гармонии рас» и фактическим подчинением созданного государства задачам японской военной и имперской системы.

13. Модель государства
Именно здесь японский фенотип резко расходится с европейским.

Радикалы далеко не всегда требуют:

уничтожить императора и построить совершенно новое государство.

Наоборот.

Они могут требовать:

разрушить посреднические структуры ради максимального восстановления императорского суверенитета.

В результате революционная функция скрывается под реставрационной семантикой.

14. Демократия и плюрализм
Партийная конкуренция всё чаще изображается как:

эгоизм;

фракционность;

коррупция;

западная искусственность;

разрушение единой национальной воли.

Это создает высокую антиплюралистическую плотность ещё до окончательного демонтажа партийной системы.

15. Насилие
Японская радикальная правая производит характерный цикл политических убийств и заговоров.

Особенно важны:

террористические общества;

убийства политиков и предпринимателей;

военные заговоры;

инцидент 26 февраля 1936 года.

Исследования движения «реставрации Сёва» показывают, что политическое убийство получало оправдание как способ устранения «злых советников» и очищения императорского порядка.

16. Экономика
Часть радикальных проектов выступает против:

крупного капитала;

zaibatsu;

финансовой олигархии;

парламентской коррупции.

Но речь не обязательно идет о социализме.

Цель:

подчинить капитал национально-имперскому сверхцелому.

В дальнейшем эта линия соединяется с экономикой тотальной войны и технократическим планированием.

17. Религия
Здесь европейская категория «политической религии» требует осторожности.

Императорская сакральность опирается на уже существующие японские религиозно-политические традиции и институционализированный государственный синтоистский комплекс.

Позднее государство мобилизует также буддийские организации на поддержку императорского национализма и войны.

Следовательно:

фашистская сакрализация не обязательно создает новую религию; она может радикализировать уже существующую сакральную государственность.

18. Культура
Культурная политика постепенно направляется на:

защиту «японского духа»;

отрицание либерального индивидуализма;

контроль образования;

подчинение интеллектуальной жизни национальному порядку.

Кокутай но хонги становится одним из ключевых текстов такой нормативной культурной унификации.

19. Гендер, семья и демография
Семья становится моделью политической иерархии.

Подданный включается в больший национальный организм через:

дисциплину;

семейную обязанность;

военную службу;

репродуктивную функцию.

В военный период государственная политика всё активнее трактует население как мобилизуемый и воспроизводимый национальный ресурс.

20. Экспансионизм
Здесь обязательный усилитель выражен чрезвычайно сильно.

Маньчжурия;

война в Китае;

позднее проект «сферы сопроцветания Великой Восточной Азии»

соединяют:

имперскую экспансию;

экономическое пространство;

военную мобилизацию;

цивилизационную миссию.

Маньчжоу-го одновременно становится лабораторией государственного планирования, имперской модернизации и того, что отдельные исследования прямо называют military fascism.

21. Массовая психология
Основные компоненты:

страх национального упадка;

неприятие западной зависимости;

чувство имперской миссии;

антикоммунизм;

воинская жертвенность;

возмущение коррупцией элит;

культ национального единства.

Особенно интересна комбинация:

антиэлитного радикализма

с

предельной сакрализацией вершины государства.

Революция направляется не против трона, а якобы во имя трона против посредников.

22. Пропаганда, символ и ритуал
Императорский культ;

государственные церемонии;

школьные ритуалы;

воинская символика;

святыни;

военные похороны;

ритуализированное самопожертвование

производят политическую принадлежность без необходимости копировать европейскую черную или коричневую рубашку.

23. Практика против риторики
Самая важная проблема:

радикалы обещали «реставрацию Сёва»,

но после провала восстания 26 февраля радикальная офицерская фракция была разгромлена.

Армия не передала государство революционным молодым офицерам.

Напротив, поражение восстания помогло усилить более дисциплинированные военно-бюрократические структуры, которые пошли к тотальной мобилизации другим путем.

24. Репрессии
Репрессивная система включает:

политическую полицию;

преследование коммунистов;

идеологический контроль;

давление на университеты;

цензуру;

подавление политической оппозиции.

Но субъектом репрессии остается не одна революционная партия, а уже существующий государственный аппарат.

25. Исторический результат
Радикальный императорский ультранационализм не захватил власть в форме одной партии.

Но многие его функции:

антиплюрализм;

императорская сакрализация;

мобилизационная государственность;

имперская экспансия;

индивидуальное самоподчинение

были поглощены и институционализированы более широким военно-бюрократическим режимом.

26. Наследие
После 1945 года понятие японского фашизма становится одним из центральных споров японской историографии.

Особенно влиятельной была теория «фашизма императорской системы», связывавшая специфику японского фашизма именно с отсутствием европейского типа партийной революции и с использованием существовавшей императорской структуры. Послевоенная японская историография активно переосмысливала ультранационалистический довоенный нарратив именно через проблему фашизма.

27. Национальная специфика
Японский фенотип характеризуют:

императороцентризм;

реставрационная семантика;

военно-офицерская радикализация;

отсутствие единой фашистской партии;

паназиатизм;

империя;

технократическое планирование;

сочетание сакральной традиции и радикальной модернизации.

28. Инвариантное ядро
На уровне императорского ультранационалистического комплекса в целом присутствуют:

сверхцелое — очень сильно;

деавтономизация личности — очень сильно;

иерархическая граница — сильно;

враг — сильно;

антиплюрализм — сильно;

легитимация насилия — сильно;

трансформационная телеология — неоднородно.

Последний элемент оказывается критическим.

Часть консервативных императорских националистов хочет прежде всего сохранения порядка.

Радикальные реставрационисты хотят:

очистить и перестроить государство.

Квалификация
Императорский ультранационализм вообще:

фашистогенный и фашизирующий комплекс высокой плотности.

Уверенность: A.

Радикальный реставрационный ультранационализм — Кита Икки, часть движения Сёва-реставрации и близких течений:

протофашизм ; вероятный японский реставрационный фашизм.

Уверенность: B.

Главный вывод:

Япония показывает возможность революционной политики, которая говорит языком реставрации: новое государство может создаваться под лозунгом возвращения к якобы вечному государственному порядку.

Глава 11. Фашизм и милитаризм в Японии
Теперь необходимо сменить уровень анализа.

Предыдущая глава исследовала:

идеи;

движения;

офицерские сети;

ультранационалистическую среду.

Теперь вопрос:

стал ли сам японский государственный режим фашистским?

Ответ нельзя получить из факта японской агрессии.

Милитаризм ; фашизм.

Империализм ; фашизм.

Военные преступления ; автоматическое доказательство фашизма.

Но сочетание этих элементов с определенной внутренней архитектурой может пересечь фашистский порог.

1. Идентификация
Основной объект:

Японская империя периода постепенной авторитаризации и тотальной войны, приблизительно 1931–1945 годы.

Необходимо различать:

1931–1936 — кризис партийной политики и военная экспансия;

1936–1940 — ускоренная авторитаризация;

1940–1941 — попытка создания «Нового политического порядка»;

1941–1945 — тотальная война и максимальная государственная мобилизация.

2. Классификационный статус
Историографические позиции расходятся.

Существуют:

теория японского фашизма;

«фашизм императорской системы»;

military fascism;

тезис о фашистской трансформации;

и противоположная квалификация:

имперская военно-бюрократическая диктатура, отличная от generic fascism.

Современная литература сохраняет этот спор.

Следовательно, это настоящий Паспортный случай, а не заранее решенный вопрос.

3. Исторический генезис
Решающим является постепенный характер перехода.

Не было японского Марша на Рим.

Не было единого момента:

«фашистская партия захватила государство».

Партийная демократия эродирует через:

политическое насилие;

кризис;

автономию военных;

экспансию;

изменение общественных настроений;

усиление бюрократии;

сокращение пространства парламентского сопротивления.

Louise Young характеризует этот процесс как медленное захватывание государства военным руководством, завершившееся фактической военной диктатурой.

4. Первичные источники
Главный корпус:

государственные законы;

армейские и флотские документы;

материалы кабинетов;

Кокутай но хонги;

документы Taisei Yokusankai;

мобилизационное законодательство;

школьные материалы;

пропаганда;

имперские и колониальные административные документы.

Национальная парламентская библиотека Японии документирует создание Taisei Yokusankai — Ассоциации содействия императорскому правлению 12 октября 1940 года как попытку организовать население вокруг нового политического порядка.

5. Картина мира
Политическая система постепенно организуется вокруг нескольких отношений:

императорская общность;

национальное единство;

война как состояние всей нации;

имперская миссия;

преодоление партийности;

дисциплина;

подчинение частных интересов общей мобилизации.

Это уже значительно больше, чем обычное господство генералов.

6. Национальный миф
Сверхмиф соединяет:

непрерывность императорской династии;

уникальность kokutai;

модернизационные успехи;

азиатскую миссию;

возвращение Японии к «естественному» международному положению.

Внешняя экспансия поэтому получает внутреннюю сакральную легитимацию.

7. Идеальный человек
Военный режим требует:

дисциплины;

самоотверженности;

производительности;

экономии;

готовности к смерти;

подчинения частной жизни потребностям войны.

Возникает не просто солдат.

Создается:

тотально мобилизуемый национальный субъект.

8. Исторический субъект
Историческим субъектом становится:

императорская национально-имперская общность.

Парламент;

партия;

класс;

профессия

должны занять подчиненное место.

Это полностью соответствует функции сакрализованного сверхцелого.

9. Свои и чужие
Внутренняя граница определяется прежде всего лояльностью.

В империи к ней добавляется:

этническая;

колониальная;

цивилизационная

иерархия.

Паназиатский универсализм не устраняет этого различия: он способен включать другие народы в общее пространство именно как неравноправно организованную иерархию.

10. Внутренний враг
Внутренний враг:

коммунист;

антимилитарист;

либеральный противник войны;

диссидент;

носитель «опасных мыслей».

Однако японская система отличается от нацистской:

внутренний враг не приобретает столь же единой тотализированной расовой фигуры, какой стал еврей в германском национал-социализме.

Это серьезное морфологическое различие.

11. Внешний враг
Внешний враг становится гораздо более центральным.

Советский коммунизм;

Китай;

западные империи;

позднее США и Британия

помещаются внутрь логики борьбы за существование и создание нового азиатского порядка.

12. Этническая и расовая доктрина
Японская империя производит собственную расово-цивилизационную иерархию, но не универсализирует ее в форме германского биологического законодательства.

Маньчжурский эксперимент особенно важен: официальная идеология могла провозглашать многорасовую гармонию, одновременно создавая политическую систему японского господства и военной эксплуатации.

13. Модель государства
Это ключевой параметр.

Германия:

F;hrer + партия + государство.

Италия:

Duce + PNF + государство + сохраняющиеся старые институты.

Япония:

император + армия + флот + бюрократия + двор + экономические структуры + мобилизационные организации.

Следовательно, здесь нет единого партийного суверена.

Возникает скорее:

полицентрическая авторитарная сборка под единым сакральным верховным принципом.

Это главный аргумент против простой кальки европейского фашизма.

14. Демократия и плюрализм
Однако результат очевиден:

партийный плюрализм постепенно разрушается.

В 1940 году существовавшие политические партии самораспустились в рамках создания нового порядка; Taisei Yokusankai должна была организовать общенациональное политическое единство.

К 1942 году более 80% мест в парламенте получили кандидаты, поддержанные системой содействия императорскому правлению, хотя полностью независимая парламентская оппозиция не исчезла.

То есть антиплюрализм чрезвычайно силен, но не достигает совершенной германской партийной монополии.

15. Насилие
Насилие функционирует на трех уровнях:

внутренняя политическая репрессия;

военная дисциплина;

массовое имперское насилие на оккупированных территориях.

Однако снова:

объем насилия сам по себе не решает классификацию.

Важно, что война становится одним из центральных механизмов:

производства;

дисциплины;

мобилизации;

национального осуществления.

16. Экономика
Военная экономика постепенно подчиняет:

капитал;

труд;

производство;

науку;

технологию

задачам тотальной войны.

Исследования японского военного планирования показывают тесное соединение технократического управления, корпоративных структур, государственных картелей и фашистских представлений о плановой мобилизации общества.

17. Религия
Императорская сакральность и государственный синтоистский комплекс становятся частью политической дисциплины.

При этом государство мобилизует и другие религиозные структуры на поддержку войны.

Таким образом:

сакральное не находится вне государства — оно становится одним из языков государственного сверхцелого.

18. Культура
Контроль распространяется на:

университеты;

прессу;

литературу;

школьное образование;

кино;

искусство;

историческое знание.

Исследования культуры японского фашизма показывают, что мобилизация происходила не только административно, но и через эстетизацию национальной судьбы, труда, чистоты и жертвы.

19. Гендер, семья и демография
Население всё более рассматривается как ресурс войны.

К 1941 году японское государство формулирует программы увеличения и улучшения «качества» населения, включая элементы евгенической и расово-гигиенической политики.

Но японская биополитика все же не становится копией германской расовой системы уничтожения.

20. Экспансионизм
Здесь генотипическая плотность максимальна.

Маньчжурия становится не только объектом колонизации, но и лабораторией будущего государства.

Исследования японских reform bureaucrats показывают, что Маньчжоу-го использовалось для экспериментов с плановой экономикой, мобилизацией и новым типом военно-технократической государственности, часть которой позднее переносилась обратно в Японию.

Отсюда важный механизм:

имперская периферия ; лаборатория внутренней фашизации метрополии.

21. Массовая психология
Государство мобилизует:

императорскую лояльность;

национальную гордость;

страх окружения;

антизападный ресентимент;

паназиатскую миссию;

воинскую жертвенность.

Но мобилизация значительно чаще идет:

сверху через существующие институты

чем

снизу через автономную революционную партию.

22. Пропаганда, символ и ритуал
Здесь фашистский фенотип также неевропейский.

Вместо партийного лидера:

император.

Вместо революционного партийного календаря:

государственно-императорский ритуал.

Вместо полностью новой партии:

Taisei Yokusankai и существующие административные сети.

Это важнейшее доказательство того, почему фенотипический чек-лист дает сбой.

23. Практика против риторики
И здесь возникает сильнейший контраргумент против полной фашистской квалификации.

Taisei Yokusankai задумывалась как средство национальной политической организации, но так и не стала японским аналогом NSDAP или PNF.

Национальная парламентская библиотека отмечает, что организация оказалась трудноуправляемой коалицией уже существовавших центров силы; в феврале 1941 года ее собственная политическая деятельность была ограничена, а структура была фактически превращена в административный механизм содействия государству.

Это чрезвычайно важный отрицательный тест:

японское государство мобилизовало общество, но не создало единого автономного фашистского партийного суверена.

24. Репрессии
Полицейский контроль;

цензура;

преследование инакомыслия;

мобилизационная дисциплина;

военное право

глубоко ограничивают автономию общества.

Однако репрессивная система остается преимущественно:

государственно-бюрократической и военно-полицейской, а не партийно-милиционной.

25. Исторический результат
Япония создала:

авторитарную военно-имперскую систему;

тотальную военную мобилизацию;

подавленный политический плюрализм;

массовую государственную организацию;

проект нового азиатского порядка.

Но сохранила институциональную многосоставность:

армия;

флот;

бюрократия;

экономические элиты;

императорский двор;

остаточные парламентские структуры.

Эта многосоставность отличает ее от германской модели.

26. Наследие
После поражения 1945 года происходит радикальная:

демилитаризация;

демократизация;

десакрализация политического статуса императора;

разрушение мобилизационных институтов.

Одновременно спор:

«была ли Япония фашистской?»

становится частью более общего спора о японской модерности и ответственности за войну.

27. Национальная специфика
Японский режим отличается:

отсутствием захватившей государство массовой партии;

сакральным императорским центром;

военно-бюрократической полицентричностью;

реставрационной семантикой;

паназиатской имперской идеологией;

особой ролью Маньчжурии;

технократическим государственным планированием.

28. Инвариантное ядро
Проверим обязательные функции.

1. Сакрализованное сверхцелое — да, чрезвычайно сильно.

2. Деавтономизация личности — да.

3. Иерархическая граница принадлежности — да.

4. Экзистенциальный враг — да, но менее централизован, чем в нацизме.

5. Единая подлинная воля и отрицание плюрализма — да.

6. Легитимация насилия — да.

7. Трансформационная телеология — да: реставрация, Новый порядок, тотальная мобилизация и имперское переустройство Азии.

Следовательно, обязательная архитектура к концу 1930-х — началу 1940-х в значительной степени складывается.

Сильнейший контраргумент
Но отсутствует один из наиболее типичных механизмов европейского фашизма:

автономная массовая фашистская партия, которая уничтожает старую элиту и становится собственником государственной воли.

В Японии существенная часть старых институтов сама участвует в фашизации.

Отсюда предлагается понятие:

институционально-конвергентная фашизация
То есть:

фашистская архитектура возникает не через захват государства одним движением, а через постепенное функциональное сближение армии, бюрократии, сакральной монархии, мобилизационных институтов и имперского проекта.

Итоговая квалификация
Японская империя конца 1930-х — 1945 годов: вероятный императорско-военный фашизм / фашистская государственная система неевропейского партийного типа.

Ближайшая альтернатива: тотально-мобилизационная военно-имперская авторитарная диктатура.

Генотипическая плотность: высокая.

Генеалогическая близость к европейскому фашизму: средне-высокая и доказанная транснациональными контактами и сознательным изучением фашизма.

Уверенность: B.

Именно категория B, а не A, наиболее дисциплинирует вывод.

Япония чрезвычайно близка к фашистскому генотипу, но представляет настолько отличную институциональную сборку, что альтернативный диагноз остается серьезным.

Главная формула главы:

Японский случай показывает, что фашизм теоретически может возникнуть без фашистской партии — как конвергенция уже существующих институтов вокруг сакрализованного сверхцелого, антиплюрализма, тотальной мобилизации и преобразующей имперской войны.

Глава 12. Китайский фашизм эпохи Гоминьдана
Само название этой главы должно рассматриваться как:

исследовательская проблема, а не готовый вывод.

Существовал ли «китайский фашизм»?

Да — по крайней мере как:

язык;

интеллектуальное влияние;

политическая сеть;

осознанный предмет изучения;

проект отдельных групп.

Но был ли режим Гоминьдана фашистским государством?

Это значительно более сложный вопрос.

Современная историография вновь активно исследует радикальную правую внутри Гоминьдана. Работы Maggie Clinton, Brian Tsui и Nagatomi Hirayama показали, что интерес к фашизму нельзя списать на внешний европейский костюм: значительная часть китайской правой действительно рассматривала радикальный национализм, дисциплину и мобилизацию как средство преодоления империализма, коммунизма и внутреннего распада. Однако сохраняется сильная противоположная позиция, согласно которой фашистские течения оставались внутри гораздо более широкого и институционально неоднородного националистического режима.

1. Идентификация
Объект:

государство Гоминьдана периода Нанкинского десятилетия, прежде всего 1927–1937 годы.

Но внутри него необходимо различать:

Чан Кайши;

центральный аппарат GMD;

военную элиту Уампуа;

Lixingshe / «синие рубашки»;

CC Clique;

Движение новой жизни;

государственный аппарат;

региональных милитаристов.

Именно эта внутренняя неоднородность будет одним из ключевых параметров.

2. Классификационный статус
В литературе существовали определения:

китайский фашизм;

«конфуцианский фашизм»;

developmental nationalism;

revolutionary nativism;

conservative revolution;

авторитарное партийное государство.

Следовательно, консенсуса о фашистской природе всего режима нет.

3. Исторический генезис
Гоминьдан приходит к власти после:

падения империи;

эры милитаристов;

Национальной революции;

советского организационного влияния;

разрыва с коммунистами;

Северного похода.

Само государство должно решить почти экзистенциальную задачу:

собрать Китай как государство.

Кембриджская история Нанкинского десятилетия подчеркивает именно проблему преодоления многолетней государственной дезинтеграции и власти региональных милитаристов.

Это принципиально.

Сильная государственная централизация в таком контексте не может сама по себе считаться доказательством фашизма.

4. Первичные источники
Необходимый корпус:

труды Сунь Ятсена;

«Три народных принципа»;

программы GMD;

речи и дневники Чан Кайши;

документы политической опеки;

материалы Blue Shirts;

CC Clique;

Движения новой жизни;

доклады китайских миссий из Италии и Германии;

документы итальянской и германской дипломатии.

Особенно ценным является новый массив архивных исследований, соединяющий дневники Чан Кайши, китайские государственные документы и итальянскую дипломатическую переписку. Он позволяет доказать не просто абстрактное «влияние», а конкретные попытки изучения фашистских институтов.

5. Картина мира
Основная проблема националистической элиты:

Китай слаб потому, что он раздроблен, недисциплинирован и неспособен к коллективному действию.

Отсюда:

сильное государство;

организация;

военная дисциплина;

социальное воспитание;

национальное возрождение.

Это функционально близко фашистскому мировоззрению.

Но происхождение значительно сложнее:

Сунь Ятсен;

китайская государственная традиция;

советская партийная организация;

конфуцианство;

европейский фашизм

взаимодействуют.

6. Национальный миф
Центральна структура:

великая китайская цивилизация
; век унижений
; империалистическое расчленение
; внутренний распад
; национальная революция
; восстановление Китая.

Это несомненно палингенетическая конструкция.

Но палингенез сам по себе не фашизм.

Он широко распространен среди антиколониальных национализмов.

7. Идеальный человек
Движение новой жизни особенно явно ставит задачу:

изменить поведение самого китайца.

Необходимо произвести:

дисциплинированного;

гигиеничного;

трудящегося;

организованного;

патриотичного;

служащего обществу

человека.

Современные исследования показывают, что Чан Кайши стремился соединить конфуцианские добродетели с милитаризацией, коллективизмом, трудовой дисциплиной и организационными технологиями, часть которых сознательно изучалась в Италии и Германии.

8. Исторический субъект
Главным субъектом является:

китайская нация, которую необходимо собрать, дисциплинировать и возродить.

Индивид мыслится как:

«малое я»,

которое зависит от:

«большого я» — общества и нации.

Такая формула зафиксирована в речах Чан Кайши периода Движения новой жизни.

Это очень высокая генотипическая близость по параметру сверхцелого.

9. Свои и чужие
Принадлежность менее биологизирована, чем в Германии.

Китайский национализм способен предполагать:

культурное воспитание;

ассимиляцию;

цивилизационное включение.

Но внутри радикальной правой возникает идея нормативного национального ядра, связанного с:

традицией;

конфуцианскими ценностями;

революционной дисциплиной.

Исследования «revolutionary nativism» показывают, как правые группировки внутри GMD пытались превратить китайскую культурную традицию в эксклюзивный нормативный центр национальной принадлежности.

10. Внутренний враг
Главный внутренний враг:

коммунизм.

Это не просто электоральный конкурент.

После разрыва 1927 года борьба с КПК становится:

военной;

полицейской;

идеологической;

экзистенциальной.

При этом существуют и другие враги:

региональный сепаратизм;

«недисциплинированность»;

либеральный индивидуализм;

часть культурной модернистской традиции.

11. Внешний враг
Японская агрессия постепенно становится главным внешним вызовом.

И здесь возникает чрезвычайно интересный парадокс:

китайские националисты могут изучать фашистские методы Италии и Германии именно для того, чтобы подготовить страну к сопротивлению японской экспансии.

Фашистская технология может заимствоваться у одного государства для борьбы против другого государства с высокой фашистской морфологией.

Это еще раз показывает:

генеалогия не определяет геополитического союза автоматически.

12. Этническая и расовая доктрина
Полный германский тип отсутствует.

Китайская проблема прежде всего:

национальная;

культурная;

государственно-цивилизационная.

Именно отсутствие биологического расизма стало одним из аргументов против квалификации Blue Shirts как фашистов в классической историографической дискуссии. Eastman отвечал, что расизм вообще нельзя считать универсально обязательным свойством generic fascism.

Наша система приходит к тому же выводу независимо:

расизм — возможный усилитель, но не обязательный инвариант.

13. Модель государства
Здесь важна теория политической опеки.

Сунь Ятсен предполагал переход:

военное правление
; политическая опека
; конституционное правление.

Следовательно, временный партийный авторитаризм первоначально теоретически оправдывался как переходный этап к будущей конституционной системе, а не обязательно как окончательный антиплюралистический идеал.

Это серьезный аргумент против автоматической фашистской квалификации всего Гоминьдана.

14. Демократия и плюрализм
В практике Нанкинского режима партийное государство оказывается авторитарным.

Однако существует принципиальная неопределенность:

является ли отсутствие полноценной демократии конечной нормой

или

официально временной стадией национального строительства?

При Чан Кайши политическая опека фактически приобретает гораздо более длительный и персонализированный характер, а оппозиция подвергается репрессиям. Исследования националистического режима прямо говорят об однопартийном правлении и персональной диктатуре Чан Кайши.

15. Насилие
Насилие играет фундаментальную роль:

гражданская война;

антикоммунистические кампании;

полицейская репрессия;

секретные структуры;

политические убийства.

Но необходимо различить:

государственное насилие режима вообще

и

специфическую фашистскую сакрализацию насилия.

Второе гораздо яснее проявляется внутри Blue Shirts, чем во всем GMD.

16. Экономика
Гоминьдан стремится к:

государственному строительству;

инфраструктуре;

индустриализации;

военной модернизации;

экономическому национализму.

Здесь существуют точки соприкосновения с фашистским дирижизмом, но также:

советские;

технократические;

национально-развивающие

источники.

Поэтому экономическая мобилизация сама по себе не решает тип.

17. Религия
Чан Кайши соединяет:

конфуцианскую мораль;

христианские элементы;

национальное воспитание.

Это не религиозно-политическая структура Железной гвардии.

Скорее:

этическая сакрализация дисциплины и национальной службы.

18. Культура
Именно культурный фронт оказался одним из наиболее сильных каналов фашизации.

Правые группировки GMD стремились:

контролировать культуру;

восстановить традиционные нормы;

бороться с либеральным индивидуализмом;

создать национально дисциплинированного человека.

Maggie Clinton рассматривает эти процессы как revolutionary nativism — радикальную культурную революцию правого типа.

19. Гендер, семья и демография
Движение новой жизни распространяет дисциплинарный проект на:

семью;

повседневность;

одежду;

гигиену;

сексуальность;

общественное поведение.

Но степень государственного проникновения существенно уступает Италии, Германии и поздней Японии.

20. Экспансионизм
Это принципиальное отличие.

Основная пространственная цель:

восстановить территориальное и политическое единство Китая.

В условиях:

иностранных концессий;

японского захвата Маньчжурии;

регионального милитаризма

это прежде всего государственно-интеграционный и антиимпериалистический проект.

Поэтому экспансионизм не может считаться сильным элементом китайского случая.

21. Массовая психология
Центральны:

«национальное унижение»;

страх распада;

страх коммунизма;

ощущение слабости;

желание дисциплины;

мечта о возвращении Китая к статусу великой державы.

Это очень благоприятная психологическая среда для фашистской мобилизации.

Но благоприятная среда ; реализованный фашистский режим.

22. Пропаганда, символ и ритуал
Существуют:

культ Сунь Ятсена;

растущий культ Чан Кайши;

военная эстетика;

униформизация;

Движение новой жизни;

молодежные и служебные организации.

Однако националистическая партия не добилась того уровня массовой ритуальной интеграции, который наблюдался в Италии или Германии.

23. Практика против риторики
Именно здесь проходит основная граница.

Чан Кайши действительно:

изучал PNF;

посылал секретные миссии в Италию и Германию;

интересовался организацией фашистской партии;

изучал молодежные структуры и корпоративное государство;

обращался к итальянской стороне за организационным опытом;

пытался использовать Движение новой жизни и трудовые корпуса для мобилизации населения.

Но результат был ограниченным.

Новейшее исследование оценивает эти эксперименты как селективное присвоение фашистских методов, а не полноценное воспроизводство европейской системы.

24. Репрессии
Националистическое государство является репрессивным.

Но способность контролировать Китай чрезвычайно неоднородна.

Даже в начале 1930-х реальная власть Нанкина распространялась только на часть страны, а региональные милитаристы сохраняли значительную автономию.

Поэтому:

тотализирующая идеология и тотальная государственная способность — не одно и то же.

25. Исторический результат
Фашистская перестройка не становится окончательной формой Гоминьдана.

В 1937 году полномасштабная война с Японией резко меняет политическую среду.

Возникают:

единый фронт;

военная мобилизация;

перемещение правительства;

изменение приоритетов.

Само «фашистское окно» Нанкинского десятилетия начинает закрываться или трансформироваться.

26. Наследие
После 1949 года Гоминьдан сохраняет авторитарное партийное государство на Тайване, но эволюционирует уже в иной геополитической и институциональной среде.

Следовательно:

нельзя автоматически переносить классификацию GMD 1930-х на весь последующий Гоминьдан.

27. Национальная специфика
Китайский фенотип включает:

политическую опеку;

Сунь Ятсена;

конфуцианское нравственное воспитание;

военную организацию;

антикоммунизм;

антиимпериализм;

Движение новой жизни;

сознательное изучение Италии и Германии;

при этом — слабость центрального государства и отсутствие полноценной массовой фашистской партии.

28. Инвариантное ядро
У режима Гоминьдана в целом:

сверхцелое — сильно;

деавтономизация личности — существенно;

граница своего/чужого — есть, но сравнительно проницаема;

экзистенциальный враг — коммунизм, сильно;

антиплюрализм — значительно;

легитимация принуждения — значительно;

трансформационная телеология — сильно.

На первый взгляд структура почти складывается.

Но две проблемы принципиальны:

официальная теория будущего конституционного порядка;

неполная способность и, вероятно, неполная готовность превратить GMD в тотально мобилизующую фашистскую партию.

Новый архивный материал особенно подчеркивает второй пункт: Чан Кайши экспериментировал с фашистскими методами, но сознательно адаптировал их к китайской среде, организуя прежде всего образованные и государственные слои, а не всё население.

Итоговая квалификация
Гоминьдановский режим Нанкинского десятилетия: авторитарное революционно-националистическое партийное государство с сильным и в отдельные периоды целенаправленным контуром фашизации.

Полная квалификация всего режима как фашистского: не доказана.

Генотипическая плотность: средне-высокая.

Генеалогическая близость к европейскому фашизму: доказанная и существенная для части руководства и групп.

Ближайшая альтернатива: авторитарный developmental nationalism / революционно-националистическое государство политической опеки.

Уверенность: B.

Ключевой вывод:

В Китае существовал реальный фашистский политический контур, но существование этого контура внутри Гоминьдана еще не превращает весь Гоминьдан в единую фашистскую организацию.

Глава 13. «Синие рубашки» и другие китайские радикальные движения
Именно здесь вопрос китайского фашизма становится гораздо острее.

Если в предыдущей главе единицей анализа было государство Гоминьдана, то теперь объектом становятся конкретные радикальные организационные ядра.

И сразу необходима терминологическая оговорка.

«Синие рубашки» — удобное историческое название, но оно не являлось простым официальным названием единой организации. Исследования показывают сложную многослойную структуру, включавшую прежде всего Sanminzhuyi Lixingshe — Общество энергичного осуществления Трех народных принципов, а также более широкие связанные организации, включая Fuxingshe — Общество возрождения. Историография долго путала эти структуры друг с другом и с другими правыми группами Гоминьдана.

Это прекрасный пример того, зачем нам нужна глава 88 первого тома:

самоназвание и внешняя квалификация должны быть разведены.

1. Идентификация
Основной объект:

Lixingshe и связанный с ним комплекс, традиционно обозначаемый как Blue Shirts / «Синие рубашки», приблизительно 1932–1938 годы.

Отдельно рассматривается:

CC Clique — группа братьев Чэнь, также принадлежавшая к радикально правому крылу GMD.

Необходимо избегать формулы:

Blue Shirts = вся тайная полиция = весь CC Clique = весь GMD.

Исторически это разные, хотя пересекающиеся структуры.

2. Классификационный статус
Историографический спор особенно богат.

Lloyd Eastman предложил классическую квалификацию:

Fascism in Kuomintang China.

Maria Hsia Chang оспаривала часть этой интерпретации, сильнее подчеркивая developmental nationalism и внутреннюю суньятсеновскую генеалогию.

Frederic Wakeman использовал понятие:

Confucian Fascism.

Dooeum Chung:

elitist fascism.

Maggie Clinton:

revolutionary nativism, рассматриваемый внутри более широкого поля китайского фашизма.

То есть спор идет уже не столько о наличии радикального фашистского влияния, сколько о:

его глубине;

происхождении;

масштабе;

отношении к китайской собственной политической традиции.

3. Исторический генезис
«Синие рубашки» возникают после:

разрыва GMD с коммунистами;

кризиса внутрипартийного единства;

Маньчжурского инцидента;

роста японской угрозы;

разочарования части военных выпускников Уампуа в обычной партийной политике.

Ядро формируется из людей, тесно связанных с:

армией;

академией Уампуа;

Чан Кайши.

То есть социальная база существенно отличается от:

рабоче-ветеранского итальянского squadrismo

и

германской массовой партийности.

Это кадровый фашизм, если фашистская квалификация подтверждается.

4. Первичные источники
Особенно важны:

издания Qian-tu;

праворадикальная пресса;

программные тексты;

воспоминания участников;

архивы GMD;

японские разведывательные материалы;

дневники Чан Кайши;

дипломатическая переписка;

документы спецслужб.

Eastman специально предупреждал о трудностях источниковой базы: само название организации и даже ее точная структура долго оставались предметом спора, а часть информации происходила из японских разведывательных источников, мемуаров и позднейших интервью.

Следовательно:

уверенность не может быть A только потому, что морфология выглядит убедительно.

5. Картина мира
Главный диагноз:

Китай слаб из-за отсутствия организации, дисциплины, единой воли и нравственного единства.

Необходима:

революция национального возрождения;

ликвидация индивидуализма;

авторитарная организация;

единство вокруг лидера;

борьба с коммунизмом;

перестройка культуры.

Это уже значительно плотнее фашистской структуры, чем идеология GMD в целом.

6. Национальный миф
Центральное понятие:

возрождение Китая.

Само название Fuxingshe содержит идею:

revival / regeneration.

Нация предстает:

древней;

униженной;

распавшейся;

ослабленной;

но способной через революционную дисциплину снова стать великой.

Это почти классическая палингенетическая схема.

7. Идеальный человек
Кадровый активист должен быть:

дисциплинирован;

готов к службе;

лоялен;

аскетичен;

подчинен организации;

готов к насилию;

свободен от индивидуалистического эгоизма.

Позднее эти представления частично переходят в более широкий антропологический проект Движения новой жизни.

8. Исторический субъект
Высший субъект:

китайская нация как революционно возрождаемое целое.

GMD должен стать организацией этого целого.

А Чан Кайши:

его центральным руководителем.

Таким образом, мы получаем:

сверхцелое + партия + лидер.

Это гораздо ближе европейской фашистской модели.

9. Свои и чужие
«Свои» определяются:

лояльностью национальной революции;

дисциплиной;

готовностью подчиниться единой организации.

Культурная граница усиливается через возврат к нормативно китайской традиции.

Но остается значительно более проницаемой, чем германская расовая граница.

10. Внутренний враг
Главный враг:

коммунизм.

Но список шире:

либеральный индивидуализм;

партийная коррупция;

внутренний раскол;

политические соперники;

культурные течения, считающиеся разлагающими Китай.

Здесь уже формируется логика:

не просто иной интерес — измена национальному возрождению.

11. Внешний враг
Японская агрессия является очевидной угрозой.

Но в начале 1930-х часть Blue Shirts и сам Чан Кайши могла считать коммунистическое и внутреннее разложение более непосредственной проблемой, чем временные территориальные потери.

Это создавало чрезвычайно спорную стратегию:

сначала внутренняя консолидация — затем внешняя борьба.

Внутренний враг становится функционально первичным.

12. Этническая и расовая доктрина
Здесь классическая европейская раса не является центром.

Но Maggie Clinton и другие исследователи показывают сильную:

культурно-национальную исключительность;

нативизм;

представление о необходимости очищения китайской культуры от чуждых идей.

Следовательно:

эссенциализированная культура может выполнять часть функций, которые в другом фенотипе выполняет биологическая раса.

Но функциональную эквивалентность необходимо доказывать, а не предполагать.

13. Модель государства
Blue Shirts стремятся не к плюралистической партийной системе.

Желаемая модель:

сильный лидер;

дисциплинированная организация;

милитаризированное общество;

централизованная власть;

национальная революция.

Современный архивный анализ показывает, что Чан Кайши еще до расцвета этих организаций представлял идеал общества, организованного во многом по военному принципу и под сильной персональной властью.

14. Демократия и плюрализм
Здесь антиплюрализм значительно сильнее, чем в официальной суньятсеновской формуле будущей конституционной демократии.

Противопоставляются:

партийная множественность

и

единая революционная воля.

Именно этот сдвиг является одним из самых сильных аргументов за фашистскую квалификацию.

15. Насилие
Организации связаны с:

разведывательной деятельностью;

тайными операциями;

политическим террором;

насильственным подавлением противников.

При этом Blue Shirts нельзя механически отождествлять со всей системой Дай Ли и позднейшей националистической разведкой.

Но пересечения между организационными кадрами, спецслужбами и политическим насилием были существенными. Eastman приводит первичные источники, включая специальную литературу по политическому шпионажу и тайным операциям.

16. Экономика
Экономическая доктрина вторична по отношению к:

организации;

национальному развитию;

антикоммунизму;

государственной модернизации.

Однако частные экономические интересы должны подчиняться национальному развитию.

Это соответствует общей фашистской функции, но не создает специфически китайской «фашистской экономики».

17. Религия
Главную роль играет скорее:

конфуцианская нравственная традиция

чем институциональная религия.

Именно поэтому Wakeman предложил провокационное понятие:

Confucian Fascism.

Однако использовать его следует осторожно:

конфуцианство как философско-этическая традиция не является фашистским.

Фашистской может быть лишь конкретная политическая сборка:

конфуцианская дисциплина + национальная исключительность + лидер + антиплюрализм + революционная организация.

18. Культура
Это одна из наиболее сильных зон.

Правые группировки требуют:

культурного контроля;

нравственного обновления;

устранения разрушительного индивидуализма;

возврата к национальной культурной основе.

Eastman документирует прямые дискуссии Blue Shirts о необходимости контроля и перестройки культуры.

Таким образом:

культура должна перестать быть автономным полем и стать механизмом национальной регенерации.

19. Гендер, семья и демография
Движение новой жизни расширяет политический проект на повседневность.

Но внутри собственно Blue Shirts этот параметр менее разработан, чем:

организация;

лидерство;

культура;

насилие;

антикоммунизм.

Следовательно, он остается скорее фенотипической периферией.

20. Экспансионизм
Отсутствует классическая экспансионистская программа.

Цель:

собрать и укрепить Китай, находящийся под внешним давлением.

Это один из существенных отличительных признаков.

Но после Румынии мы уже знаем:

экспансионизм не является обязательным ядром.

21. Массовая психология
Основной эмоциональный двигатель:

унижение слабостью.

Китай:

разделен;

оккупирован;

недисциплинирован;

внутренне конфликтен.

Выход:

национальное возрождение через организацию и самопреобразование.

Это создает очень сильную палингенетическую эмоциональную структуру.

22. Пропаганда, символ и ритуал
Само выражение «синие рубашки» производит европейскую визуальную ассоциацию.

Но здесь необходима особая осторожность.

Современное исследование указывает, что название, вероятно, вообще не было официальным обозначением организации и могло быть закреплено внешними наблюдателями и слухами.

Следовательно:

цвет рубашки имеет практически нулевой классификационный вес.

Это прекрасный отрицательный урок.

23. Практика против риторики
Наиболее важный факт — масштабы.

Даже если ядро Blue Shirts обладает высокой идеологической плотностью, оно не смогло:

создать огромную массовую партию;

полностью подчинить GMD;

ликвидировать конкурирующие националистические фракции;

захватить государство как самостоятельный политический субъект.

Новейшая историография прямо отмечает отсутствие у руководства GMD способности или желания создать массовое движение европейского фашистского масштаба.

Поэтому возникает новая проблема:

обязательна ли массовость для фашистской идеологии или только для фашистского режима?

Ответ:

нет оснований требовать одинаковой массовости для квалификации движения.

24. Репрессии
Blue Shirts существовали в тесной близости к государственному принуждению.

Но именно поэтому необходимо не смешать:

насилие государства;

тайную деятельность организации;

действия других спецслужб;

действия CC Clique.

Источниковая дисциплина здесь особенно важна.

25. Исторический результат
Организация не превращается в китайскую NSDAP.

Lixingshe была распущена к концу 1930-х в изменившихся условиях войны и политической перестройки; ее кадры частично растворились в других государственных и разведывательных структурах. Историография связывает существование ядра прежде всего с периодом 1932–1938 годов.

26. Наследие
Главное наследие — не самостоятельное государство.

Это:

кадры;

спецслужбы;

авторитарная политическая культура;

Движение новой жизни;

организационные технологии;

модель персональной лояльности Чан Кайши.

Поэтому Blue Shirts могут проиграть как организация, но частично победить как:

набор политических функций и кадровых практик.

27. Национальная специфика
Китайский фенотип характеризуют:

элитарность;

военно-кадровое ядро;

культ национального возрождения;

соединение Сунь Ятсена с европейскими фашистскими технологиями;

конфуцианский нативизм;

антикоммунизм;

отсутствие биологического расизма германского типа;

ограниченная массовость.

28. Инвариантное ядро
Проверка Blue Shirts дает:

сверхцелое — да;

подчинение индивида — да;

иерархическая принадлежность — да;

экзистенциальный враг — да;

антиплюрализм — да;

легитимация политического насилия — да;

трансформационная национальная телеология — да.

То есть структурное ядро присутствует.

Главные проблемы находятся не в морфологии, а в:

масштабе;

источниковой неоднозначности;

организационной непрозрачности;

неполной институционализации.

Квалификация
Lixingshe / ядро комплекса «Синих рубашек»: вероятный китайский фашизм элитарно-кадрового типа.

Я предлагаю специальный термин:

кадровый фашизм
То есть:

фашистское движение, которое строит не массовую партию непосредственной мобилизации, а дисциплинированное элитарное ядро, предназначенное для захвата, реорганизации и направления более широкой партийно-государственной системы.

Генотипическая плотность: высокая.

Генеалогическая близость: высокая, но смешанная — европейский Fascism + собственная революционная традиция GMD + китайская культурная генеалогия.

Уверенность: B.

13.1. CC Clique
CC Clique необходимо рассматривать отдельно.

Она также:

антикоммунистична;

антилиберальна;

лояльна Чан Кайши;

ориентирована на культурную дисциплину;

глубоко встроена в партийно-государственный аппарат.

Maggie Clinton рассматривает Blue Shirts и CC Clique как разные, но сходящиеся правые проекты, объединенные идеей технологически организованного и культурно гомогенизированного национального будущего.

Но CC Clique:

бюрократичнее;

менее милитаристски романтична;

менее автономна как массовое революционное движение.

Рабочая квалификация
радикально-националистический фашизирующий партийно-бюрократический контур;

генотипическая плотность: средне-высокая;

классификация самостоятельного фашистского движения пока не доказана;

уверенность: C/B.

13.2. Движение новой жизни
Движение новой жизни 1934 года нельзя считать просто:

организационным продолжением Blue Shirts.

Это государственно-общественная кампания значительно более широкого масштаба.

Она ставила задачу:

преобразовать повседневного китайца.

Дисциплина;

гигиена;

поведение;

труд;

служба;

мораль;

милитаризация

объединялись с конфуцианской этикой.

Новейшее архивное исследование показывает прямую связь между поездками и миссиями Чан Кайши по изучению Италии и Германии и последующими экспериментами с трудовыми служебными корпусами; одновременно оно показывает, что эти формы были сознательно адаптированы к китайским условиям и не достигли европейской массовости.

Квалификация
не самостоятельный фашистский режим и не самостоятельная фашистская партия;

государственно направленный эксперимент фашизации повседневности и создания нового национального человека, соединенный с конфуцианской моральной реконструкцией.

Уверенность: B.

Промежуточный итог Части III
После Японии и Китая прежняя европейская карта начинает перестраиваться.

Объект Рабочая квалификация Уровень Уверенность
Японский императорский ультранационализм фашистогенный / фашизирующий комплекс высокой плотности идеологическая среда A
Радикальный реставрационизм Кита Икки и близких течений протофашизм ; вероятный реставрационный фашизм идеология / движение B
Япония конца 1930-х–1945 вероятный императорско-военный фашизм / институционально-конвергентная фашизация режим B
GMD Нанкинского десятилетия авторитарное партийное государство с сильным фашистским контуром режим B
Lixingshe / ядро «Синих рубашек» вероятный кадровый фашизм движение B
CC Clique фашизирующая радикально-националистическая партийно-бюрократическая сеть внутрипартийный комплекс C/B
Движение новой жизни государственный эксперимент фашизации и антропологической мобилизации социально-политическая кампания B
Первое главное открытие Части III: партия может быть не обязательна
До Японии можно было подозревать, что обязательным механизмом фашизма является:

массовая партия.

Теперь это становится сомнительным.

Японский материал показывает возможность:

армия + бюрократия + сакральная верховная власть + мобилизационные организации + имперский проект

без NSDAP-подобной партийной монополии.

Следовательно, обязательной является не:

партия как организационная форма,

а возможная более глубокая функция:

организационная монополизация подлинной коллективной воли.

Она может реализовываться:

партией;

вождем;

армейско-бюрократическим блоком;

коллективным руководством;

комбинацией институтов.

Это серьезное уточнение будущего Метапаспорта.

Второе открытие: фашизм может быть кадровым
Китайский материал добавляет противоположный вариант.

Фашистское движение может быть:

не миллионной партией,

а:

элитарной организацией, которая стремится фашизировать уже существующую массовую партию и государство изнутри.

Отсюда категория:

кадровый фашизм.

Его формула:

небольшое идеологически плотное ядро
; проникновение в армию / партию / спецслужбы
; персональная лояльность лидеру
; государственная перестройка
; расширение мобилизации сверху.

Blue Shirts являются первым серьезным кандидатом этого типа.

Третье открытие: возможна институционально-конвергентная фашизация
Италия:

движение захватывает государство.

Германия:

партия захватывает государство и радикально его перестраивает.

Япония:

несколько существующих институтов постепенно сближаются вокруг функционально фашистской архитектуры.

Таким образом, возможны по крайней мере три траектории:

движение ; государство;

кадровое ядро ; проникновение ; попытка перестройки государства;

существующие институты ; конвергенция ; фашизированная государственная система.

Это значительное расширение нашей морфодинамики.

Четвертое открытие: реставрация может выполнять функцию революции
Японская модель особенно сильно подрывает простую оппозицию:

революционный фашизм
против
реставрационного консерватизма.

Иногда лозунг:

«вернуть истинный древний порядок»

означает на практике:

уничтожить существующие институты;

устранить элиты;

перестроить общество;

создать новую экономику;

реорганизовать империю;

мобилизовать нового человека.

Следовательно:

нужно классифицировать не временное направление мифа — назад или вперед, — а политическую функцию проекта.

Отсюда:

реставрационная революция
и

реставрационная палингенеза.
Пятое открытие: антиимпериализм не дает иммунитета от фашизма
Китайский материал соединяется здесь с предыдущим анализом безгосударственных национализмов Восточной Европы.

Политическое движение может действительно противостоять:

внешней агрессии;

колониальному унижению;

разделению страны.

Но из этого не следует, что его внутренняя политическая модель автоматически:

плюралистична;

демократична;

нефашистская.

Нужно снова спросить:

какое общество оно собирается построить после национального спасения?

Blue Shirts интересны именно потому, что их:

антиимпериализм

сочетается с:

антиплюрализмом;

культом лидера;

дисциплинарным коллективизмом;

культурной гомогенизацией.

Шестое открытие: азиатский фашизм оказывается не копией, а рекомбинацией
И Япония, и Китай знали европейский Fascism.

Это доказанная историческая генеалогия.

Японские интеллектуалы и политики активно обсуждали Италию, а японское восприятие фашизма стало частью собственной дискуссии о национальном порядке.

Чан Кайши посылал специальных эмиссаров изучать применимость фашизма, интересовался устройством PNF, молодежной организацией, корпоративной системой и методами германской и итальянской мобилизации.

Но результатом не стали:

азиатская Италия

или

азиатская Германия.

Получились:

японская императорско-военная рекомбинация

и

китайская конфуцианско-националистическая кадровая рекомбинация.

Это позволяет сформулировать чрезвычайно важный принцип:

Транснациональное заимствование фашизма не означает копирования фенотипа. Заимствованный политический материал рекомбинируется с местными институтами, мифами, религиями и историческими травмами.

Именно поэтому национальные разновидности могут выглядеть совершенно непохожими.

Седьмое открытие: возникает понятие цивилизационного фенотипа
До сих пор мы говорили прежде всего о:

национальном фенотипе.

Япония и Китай показывают необходимость более крупной единицы.

Некоторые различия определяются не только нацией, но:

системой исторической государственности;

отношением религии и власти;

цивилизационной традицией;

представлением о личности;

формами бюрократии;

структурой империи.

Поэтому следует различать:

национальный фенотип

и

цивилизационный фенотип.

Например, императорская сакральность Японии — не просто национальная «декорация». Она меняет сам способ сборки политического центра.

Конфуцианская дисциплинарная этика в Китае аналогично меняет способ, которым идея нового человека встраивается в местную политическую традицию.

Восьмое открытие: западный фенотип перестает быть привилегированным
После этой части становится методологически невозможна формула:

Италия — настоящий фашизм;

Германия — настоящий фашизм;

все остальные — подобия.

Но столь же невозможна и обратная:

раз структура немного похожа — значит, это фашизм.

Правильный уровень анализа:

функциональная эквивалентность при доказанном различии фенотипов.

Иными словами:

император ; F;hrer;

но оба могут выполнять часть одной функции — воплощение или высшее толкование коллективной воли.

kokutai ; Volk;

но оба могут выполнять функцию сакрализованного сверхцелого.

конфуцианская дисциплина ; нацистская расовая антропология;

но обе могут участвовать в деавтономизации личности.

Каждое такое «могут» требует отдельного доказательства.

Уточнение Метапаспорта после Части III
Теперь возникает необходимость преобразовать еще один элемент предварительного ядра.

Раньше:

единая подлинная воля ; вождь / партия.

Теперь правильнее:

единая подлинная воля ; монополизированный механизм ее авторитетного выражения.

Такой механизм может быть:

лидер;

партия;

император;

военная элита;

коллективное руководство;

институциональный блок.

Следовательно, вождизм — фенотип.

А инвариант:

монополия на толкование подлинной коллективной воли.

То же происходит с массовой партией.

Она перестает быть возможным инвариантом.

Инвариант становится глубже:

организованное устранение автономной политической множественности и включение общества в единую структуру коллективной цели.

Предварительная новая морфодинамика
После тринадцати глав мы уже можем выделить по меньшей мере четыре пути формирования фашистской структуры.

I. Партийно-мобилизационный
кризис ; массовое движение ; партия ; захват государства ; фашистский режим.

Италия.

Германия.

II. Парамилитарно-религиозный
кризис ; сакрализованное движение ; политическое насилие ; массовая организация ; попытка захвата государства.

Железная гвардия.

III. Институционально-конвергентный
имперская государственность ; военная автономия ; ультранационалистическая радикализация ; разрушение плюрализма ; тотальная мобилизация ; функционально фашистская государственная сборка.

Япония.

IV. Кадрово-инфильтрационный
кризис государства ; элитарное революционное ядро ; проникновение в партию / армию / спецслужбы ; фашизация части государственного аппарата ; попытка массовой антропологической мобилизации.

Китайские Blue Shirts.

И это уже чрезвычайно существенно.

Потому что если дальнейшие Паспорта подтвердят эти варианты, мы получим гораздо более сильную теорию:

фашизм определяется не единственным путем его рождения, а конечной архитектурой отношений, к которой разные исторические пути способны сходиться.

Это и есть настоящая всемирная морфология.

Не поиск одного костюма.

Не каталог похожих диктатур.

А исследование:

какими различными историческими путями общества способны приходить к одной и той же политической грамматике — и где сходство заканчивается раньше фашистского порога.

*********

ЧАСТЬ IV. АНГЛОСАКСОНСКИЕ ФАШИЗМЫ XX ВЕКА
Слово «англосаксонские» в названии этой части требует методологической оговорки. Здесь оно используется как условное обозначение британского и американского историко-политического пространства, а не как обозначение некой единой «англосаксонской этнической сущности». Для сравнительного анализа точнее было бы говорить об англо-американских формах фашизма, поскольку британская и американская политические культуры, институты, расовые режимы и имперские траектории существенно различались.

Эта часть имеет особое значение для всей нашей теории.

В предыдущем томе мы уже исследовали британский колониальный порядок, американское рабство, Jim Crow, евгенику и расово-имперский комплекс как мощный фашистогенный архив, но отказались от формулы:

британский или американский расизм = фашизм.

Теперь вопрос другой.

В XX веке и Великобритания, и Соединённые Штаты породили уже самоидентифицировавшиеся или морфологически высокоплотные фашистские движения, причем делали это внутри государств, сохранивших либерально-демократические институты. Роберт Пакстон отмечает, что практически все экономически развитые страны с некоторой степенью политической демократии имели собственные фашистские движения; Британия и США исключением не были.

Именно поэтому Англо-Америка позволяет проверить принципиально новый вопрос:

может ли фашизм существовать внутри либеральной демократии, не превращая пока саму демократию в фашистский режим?

Ответ оказывается положительным.

А значит, нам придется ещё строже различить:

фашистское движение;

фашизирующую социальную среду;

фашистогенную институциональную практику;

фашистский режим.

Это различие станет главным результатом Части IV.

Глава 14. Освальд Мосли и British Union of Fascists
Британский союз фашистов — один из самых удобных случаев для нашего Паспорта.

Здесь отсутствует спор о самоназвании.

Организация сама называла себя фашистской.

Её лидер написал текст под названием Fascism: 100 Questions Asked and Answered.

Она использовала чёрную форму, вождистскую структуру, корпоративную доктрину, массовые собрания и парамилитарную политическую эстетику.

Но при этом она:

не уничтожила британскую демократию;

не пришла к власти;

не создала государственного режима.

Поэтому британский случай позволяет особенно ясно отделить:

фашизм как движение

от

фашизма как государства.

1. Идентификация
British Union of Fascists была создана Освальдом Мосли в 1932 году и существовала до 1940 года. В 1936 году организация стала именоваться British Union of Fascists and National Socialists. Британский Национальный архив прямо фиксирует Мосли как ведущую фигуру BUF с 1932 года и последующую смену названия.

До Мосли в Британии уже существовали British Fascists и Imperial Fascist League; первая открыто самоидентифицировавшаяся британская фашистская организация возникла ещё в 1923 году. Но именно BUF превратила британский фашизм из сравнительно маргинальной субкультуры в наиболее значительное массовое политическое движение этого типа.

2. Классификационный статус
Здесь результат практически бесспорен:

структурный статус: фашизм;

исторический фенотип: классический британский;

уровень: движение;

режим: отсутствует;

уверенность: A.

Именно последний пункт принципиален:

проигравший фашизм не перестаёт быть фашизмом потому, что не получил государство.

3. Исторический генезис
BUF возникает на фоне экономического кризиса, недовольства эффективностью парламентской системы, страха перед коммунизмом и европейского подъёма фашистских режимов. Современная история британского фашизма прямо помещает рост BUF в контекст внутреннего политико-экономического кризиса, подобно другим межвоенным фашистским движениям.

При этом Мосли не появляется из традиционной крайней правой.

Его собственная политическая эволюция делает британский фенотип особенно интересным: фашистская модель должна была представить себя не только как реакцию, но как революционную альтернативу якобы исчерпанной парламентской системе.

4. Первичные источники
Для Паспорта BUF особенно богат первичный корпус:

речи Мосли;

The Greater Britain;

Fascism: 100 Questions Asked and Answered 1936 года;

партийная пресса;

Blackshirt;

Action;

агитационные материалы;

внутренние документы;

полицейские и правительственные отчёты.

Архив Шеффилдского университета подтверждает оригинальное издание мослиевского Fascism: 100 Questions Asked and Answered 1936 года как партийный текст BUF.

Особенно важно, что здесь мы можем сопоставить:

что британские фашисты сами говорили о фашизме

с

тем, что они действительно делали.

5. Картина мира
Парламентская демократия в мослиевской картине мира является:

медленной;

раздробленной;

зависимой от партий;

неспособной к долгосрочному экономическому планированию.

Ей противопоставляется:

организованное национальное государство, способное выражать единый интерес Британии.

Это уже не обычная критика правительства.

Объект критики — сама множественность политического представительства.

6. Национальный миф
Мослиевский сверхмиф строится вокруг:

Greater Britain.

В отличие от германской формулы национального унижения, британский фашизм действует внутри государства, которое ещё является мировой империей.

Следовательно, его палингенеза должна отвечать не на вопрос:

«как вернуть утраченное государство?»,

а:

«как предотвратить упадок существующей великой державы и вернуть ей способность к историческому действию?»

Получается особый тип:

палингенеза предотвращаемого упадка
Не:

мы уже уничтожены.

А:

мы начинаем терять величие и должны революционно реорганизоваться, прежде чем станет поздно.

7. Идеальный человек
Фашистский британец должен быть:

дисциплинирован;

активен;

служить национальному целому;

преодолевать классовую борьбу;

принимать организационную иерархию;

соединять современную технологичность с национальной традицией.

Это важно: BUF не представляла себя как примитивный антимодернистский проект.

Напротив, корпоративное государство должно было стать технически более современным и эффективным, чем парламентская демократия. Исследования британской фашистской литературы подчёркивают роль экспертов и профессионалов в проектируемом корпоративном государстве Мосли.

8. Исторический субъект
Высший субъект:

Британия как органическое национально-имперское целое.

Классы;

партии;

региональные;

экономические

интересы могут существовать лишь постольку, поскольку они встроены в общее национальное целое.

9. Свои и чужие
Именно здесь происходит важная динамика.

Ранний мослиевский фашизм не начинается как буквальный британский национал-социализм.

Но по мере развития движения всё более значительным становится:

антисемитизм;

этнонациональная семантика;

представление о внутреннем национальном враге.

Исторические исследования BUF прямо прослеживают изменение её дискурса по вопросам расы, антисемитизма, империи и национальной принадлежности.

10. Внутренний враг
Первоначальный враг:

коммунизм;

партийная система;

«старые» политики;

классовый конфликт.

Затем антисемитизм становится всё более значимой частью мобилизации, особенно в политике BUF в лондонском Ист-Энде.

Парламентские дебаты 1936–1937 годов документируют антисемитские акции британских фашистов и опасения, связанные с попытками проводить фашистские шествия через преимущественно еврейские районы.

11. Внешний враг
Главной международной угрозой Мосли постепенно становится война, способная уничтожить Британскую империю.

Но одновременно:

итальянский фашизм;

нацистская Германия

рассматриваются не как принципиально чуждый политический тип.

Это создаёт серьёзную проблему лояльности британского фашизма в момент международного конфликта.

12. Этническая и расовая доктрина
Здесь британский фенотип снова отличается от германского.

Расовая теория не является первоначальной организационной осью BUF.

Но британский национализм, имперская иерархия и поздняя антисемитская радикализация создают всё более жёсткую модель национального членства.

Следовательно:

расовая функция усиливается в процессе фашизации самого движения.

13. Модель государства
Здесь генотипическая плотность чрезвычайно высока.

BUF предлагает:

сильную исполнительную власть;

корпоративное представительство;

ликвидацию партийной раздробленности;

организацию хозяйственных групп внутри государства;

политическое руководство, способное принимать решения без парламентской блокировки.

Современная история BUF подчёркивает, что корпоративные принципы предполагалось распространить практически на все основные секторы экономической жизни.

14. Демократия и плюрализм
Это один из самых сильных параметров.

BUF могла участвовать в политической жизни существующей демократии.

Но из этого не следует:

нормативное признание демократии.

Именно здесь впервые особенно ясно появляется важное различие:

использование демократических свобод

;

признание легитимности политического плюрализма.

Фашистское движение может пользоваться:

свободой слова;

собраний;

печати;

организации,

чтобы построить систему, в которой эти свободы уже не будут взаимно доступны конкурентам.

15. Насилие
BUF создала Blackshirts и развивала парамилитарный политический стиль.

Особенно важным эпизодом стала акция в Olympia 7 июня 1934 года, после которой тема фашистского политического насилия стала предметом парламентского обсуждения.

Здесь насилие выполняет одновременно:

охранительную;

дисциплинарную;

театральную;

мобилизационную

функции.

16. Экономика
Корпоративизм является одним из центральных элементов британского фенотипа.

Он должен:

преодолеть классовую борьбу;

сохранить функциональное различие труда и капитала;

подчинить их общенациональному планированию.

Это ещё раз подтверждает:

фашистская экономика определяется не обязательной национализацией собственности, а политическим подчинением автономных хозяйственных интересов национальному проекту.

17. Религия
Религия не становится центральным организующим принципом BUF.

Это заметно отличает её от:

Железной гвардии;

словацкого;

австрийского

клерикальных фенотипов.

Следовательно, религия вновь подтверждается как:

возможный усилитель,

но не:

обязательный инвариант.

18. Культура
Фашистская культурная политика должна создать:

национальное единство;

антидекадентскую эстетику;

дисциплину;

героический коллективизм;

новое представление о современности.

BUF активно развивала собственную издательскую инфраструктуру и политическую литературу, обсуждая в ней государство, экономику, империю, расу, культуру и внешнюю политику.

19. Гендер, семья и демография
Британский фашизм воспроизводит значительную часть классической гендерной поляризации межвоенного фашизма.

Но участие женщин в организации показывает, что политическая мобилизация не сводилась просто к исключению женщин из публичной жизни.

Этот параметр требует отдельного специального исследования внутри полного Паспорта BUF.

20. Экспансионизм
Мослиевский фашизм действует внутри уже существующей империи.

Поэтому пространственная функция опять отличается.

Главная задача:

не создать империю с нуля, а сохранить и реорганизовать Greater Britain как великодержавное пространство.

Это ближе к:

имперской консолидации,

чем к:

Lebensraum.

21. Массовая психология
Главные эмоции:

страх упадка;

разочарование парламентом;

страх коммунизма;

ностальгия по имперскому величию;

потребность в порядке;

эстетика молодости и действия.

Британский фашизм пытается доказать:

старое государство слишком медленно для нового мира.

22. Пропаганда, символ и ритуал
Чёрные рубашки;

марши;

салют;

образ Мосли;

массовые митинги;

фашистская графика

создают практически классический европейский фенотип.

Но Паспорт уже научил нас:

это подтверждающие, а не определяющие признаки.

23. Практика против риторики
BUF никогда не получила возможность полностью проверить свою государственную программу.

Следовательно, мы имеем:

фашизм движения, но не фашизм режима.

Это означает, что основными доказательствами становятся:

программа;

организация;

внутренний порядок;

отношение к противникам;

политическое насилие;

предполагаемая модель власти.

24. Репрессии
BUF не имела собственного государственного репрессивного аппарата.

Но именно этот факт позволяет провести важное различие:

отсутствие способности репрессировать ; отсутствие репрессивной телеологии.

Для движения необходимо спрашивать:

какие категории оно собирается лишить политической автономии, если получит власть?

25. Исторический результат
Британская демократия не была уничтожена.

Напротив, государство постепенно ограничило парамилитарные формы политической борьбы. Public Order Act 1936 запретил ношение политической формы в публичном пространстве и частные организации военного или сходного характера, а также расширил возможности регулирования политических процессий.

После начала войны Мосли был интернирован в 1940 году по Defence Regulation 18B и освобождён в 1943-м.

26. Наследие
После войны Мосли создал Union Movement.

Но классический межвоенный BUF исчез.

Британский фашизм затем проходит через другие организационные формы, которые требуют уже отдельных постклассических Паспортов.

27. Национальная специфика
Британский фенотип характеризуют:

имперская палингенеза;

корпоративный модернизм;

сочетание традиционной британской символики с фашистским стилем;

постепенная антисемитская радикализация;

отсутствие захвата государства;

существование внутри устойчивой парламентской системы.

28. Инвариантное ядро
У BUF присутствуют:

сакрализованное сверхцелое — да;

деавтономизация личности — да;

иерархия принадлежности — да;

внутренний враг — да;

антиплюрализм — да;

легитимация политического насилия — да;

трансформационная национальная телеология — да.

Итог
British Union of Fascists — классический британский фашизм на уровне движения.

Генотипическая плотность: высокая.

Генеалогическая близость: чрезвычайно высокая.

Режимная реализация: отсутствует.

Уверенность: A.

Главный вывод:

Фашизм не перестаёт быть фашизмом потому, что демократия оказалась достаточно сильной, чтобы не позволить ему стать государством.

Глава 15. Американские фашистские и профашистские движения
Американский случай ещё сложнее.

Здесь нельзя говорить об одном:

American Fascist Party.

Существовало множество различных организаций:

German American Bund;

Silver Legion of America;

Black Legion;

Christian Front;

многочисленные антисемитские и нативистские сети;

фашистские интеллектуальные круги;

профашистские активисты внутри более широких антиинтервенционистских движений.

Современный коллективный труд Fascism in America именно поэтому говорит не об одном американском движении, а о множестве исторических проявлений фашизма, антидемократической правой, KKK, Silver Shirts, Bund, America First и белого вигилантизма.

Следовательно, американский Паспорт должен быть кластерным.

15.1. German American Bund
Идентификация
German American Bund был одной из наиболее открыто нацистских организаций США 1930-х годов. USHMM прямо определяет его как одну из наиболее известных фашистских организаций США эпохи 1930–1940-х.

Его политическая идентичность сознательно строилась в тесной связи с германским национал-социализмом.

Морфология
Здесь присутствуют:

этнонациональное сверхцелое;

вождистская структура;

нацистская символика;

антисемитизм;

антикоммунизм;

парамилитарная эстетика;

публичное восхищение Третьим рейхом;

враждебность к либеральному плюрализму.

Знаменитый митинг Bund в Madison Square Garden в феврале 1939 года собрал около 20 тысяч участников и сознательно соединял американскую патриотическую символику с национал-социалистической политической эстетикой.

Проблема национального субъекта
Именно здесь появляется слабость движения.

Кто является сверхцелым?

Америка?

Германия?

Германо-американская общность?

Это создаёт проблему двойной национальной лояльности.

То есть Bund имеет:

очень высокую генеалогическую близость к нацизму,

но его способность создать самостоятельный американский фашистский проект слабее, чем у Silver Shirts.

Квалификация
German American Bund: классическое фашистское / национал-социалистическое движение диаспорально-транснационального типа.

Генотипическая плотность: высокая.

Генеалогическая близость: максимальная.

Уверенность: A.

15.2. William Dudley Pelley и Silver Legion
Silver Legion — намного более интересный случай именно для автономного американского фашизма.

Организация была создана Пелли в 1933 году, практически одновременно с приходом Гитлера к власти; современная исследовательская литература прямо описывает её как организацию, созданную для продвижения фашизма в США.

Американизация фашизма
Silver Shirts не просто говорят:

«давайте станем Германией».

Они соединяют:

американский протестантский милленаризм;

белое превосходство;

антисемитизм;

антикоммунизм;

конспирологию;

лидерский культ;

фашистский корпоративизм;

американскую национальную символику.

Это значительно важнее простого подражания нацизму.

Получается:

американский культурный материал + фашистская политическая сборка.

Враг
Особенно высокую плотность приобретает антисемитизм.

Современное исследование публикаций Silver Shirts обнаруживает не просто предрассудок, а детализированную риторику программного физического уничтожения евреев; автор квалифицирует этот материал как самостоятельную американскую форму фашистского элиминационизма.

Это чрезвычайно важно для нашего сравнительного проекта.

Геноцидная идея могла формироваться внутри американского фашизма не просто как импортированная немецкая калька.

Квалификация
Все обязательные элементы присутствуют:

сверхцелое;

иерархия;

враг;

антиплюрализм;

вождизм;

насилие;

национальное преобразование.

Silver Legion: классический американский фашизм христианско-расового и конспирологического фенотипа.

Уровень: движение.

Уверенность: A/B.

15.3. Black Legion
Black Legion особенно интересен как гибрид:

KKK-наследие + фашистская радикализация + вигилантизм.

Специальное сравнительное исследование прямо применяет к нему понятие vigilante fascism, рассматривая организацию как американский гибрид, выросший из нативистской и клановской традиции.

Здесь сильны:

тайная организация;

насилие;

антикоммунизм;

белый нативизм;

враждебность к политической и этнической множественности;

парамилитарная самоорганизация.

Но значительно слабее:

целостная государственная программа;

массовая национальная телеология;

реалистический проект захвата государства.

Квалификация
Black Legion: вигилантный фашизм / высокоплотная локальная фашистская практика.

Уверенность: B.

Это позволяет ввести понятие:

вигилантный фашизм
То есть:

фашистская организация, которая ещё не контролирует государство и не обязательно располагает развитой партийной программой, но практически присваивает себе право определять коллективного врага и применять к нему внесудебное политическое насилие.

15.4. Чарльз Кофлин и Christian Front
Чарльз Кофлин был одним из наиболее влиятельных американских политических радиопроповедников 1930-х годов и развивал всё более антисемитскую и антикоммунистическую политическую риторику. USHMM документирует его связь с Christian Front — милитаризованной организацией, часть членов которой была арестована в 1940 году по подозрению в заговоре с целью насильственных действий против государственных институтов.

Здесь особенно значим:

христианский антикоммунистический враг + антисемитская конспирология + массовая медиамобилизация.

Но личная политическая система Кофлина и Christian Front не совпадают полностью.

Поэтому:

Кофлин — важный производитель американской фашистогенной и частично фашистской массовой среды;

Christian Front — более высокая организационно-насильственная ступень.

Рабочая квалификация
Кофлинизм:

высокоплотный профашистский / фашизирующий массовый политико-религиозный комплекс.

Уверенность: B/C.

Christian Front:

вероятное фашистское либо протофашистское милитаризированное движение.

Уверенность: B.

15.5. America First: особенно опасный классификационный случай
Здесь необходим максимальный самоконтроль.

America First Committee включал:

изоляционистов;

консерваторов;

людей, опасавшихся новой мировой войны;

националистов;

антисемитов;

политиков с различной степенью симпатии к европейскому фашизму.

Поэтому формула:

«America First Committee был фашистским движением»

слишком груба.

Современная литература спорит о степени фашистской нагрузки этой традиции и указывает на близость части её политиков и активистов к более явно фашистским организациям, однако сама коалиция была шире прямого фашистского сектора.

Здесь действует наш принцип:

контакт с фашистами ; фашизм.

И:

неинтервенционизм ; фашизм.

Даже:

симпатия к некоторым авторитарным режимам

сама по себе ещё недостаточна.

Квалификация
America First Committee в целом: гетерогенное антиинтервенционистское движение, внутри которого существовали сильные националистические, антисемитские и профашистские сегменты.

Полная фашистская квалификация целого: не подтверждена.

Это чрезвычайно важный отрицательный случай.

15.6. Американский фашизм как сеть, а не партия
Из американского материала возникает новая морфологическая возможность.

Вместо:

одной большой фашистской партии

мы видим:

радиопроповедника;

антисемитскую прессу;

парамилитарную организацию;

этнический Bund;

Silver Shirts;

клановскую инфраструктуру;

интеллектуалов;

фашистских симпатизантов в политическом классе.

Исследования антидемократической мысли 1930–1950-х показывают, что отдельные американские интеллектуалы прямо рассматривали итальянский и германский фашизм как модель будущей революции против либеральной демократии.

Следовательно, появляется:

сетевой фашистский комплекс
где:

генотипические функции распределены между несколькими организациями и коммуникационными центрами, но не собраны в одну национальную партию.

Это не означает автоматически:

«США были фашистскими».

Напротив.

Это означает:

в нефашистском государстве может существовать заметная фашистская экосистема.

Глава 16. Ку-клукс-клан: границы фашистской квалификации
Это одна из самых важных глав второго тома.

Потому что Ку-клукс-клан почти идеально провоцирует нас на ошибку.

Перед нами:

белое превосходство;

расовый террор;

парамилитарная традиция;

религиозно-расовая исключительность;

ритуал;

тайная организация;

внутренний враг;

конспирология;

политическое насилие;

культ национальной чистоты.

Кажется:

что ещё нужно?

Но Паспорт запрещает вывод по степени морального отвращения.

Необходимо установить:

является ли KKK фашизмом — или мощнейшим фашистогенным предшественником и соседом фашизма?

16.1. Сначала необходимо разделить два Клана
Первый Klan периода Реконструкции XIX века и второй массовый Klan, возрождённый в 1915 году, — исторически связанные, но не идентичные политические объекты.

Первый использовал организованный белый террористический вигилантизм для подавления политических прав освобождённых афроамериканцев и разрушения режима Реконструкции. Современная историография прямо рассматривает его как парамилитарную систему расового политического террора.

Но основным объектом этой главы является:

второй Klan 1915–1920-х годов.

Именно он непосредственно соприкасается с эпохой возникновения европейского фашизма.

16.2. Национальный масштаб второго Клана
Второй Klan не был исключительно южным движением.

В 1920-е годы он превратился в масштабную национальную социально-политическую организацию, распространившуюся по многочисленным регионам США. Его центральными лозунгами были белое превосходство, протестантская солидарность, жёсткий «Americanism», нативизм и борьба с теми группами, которые считались чуждыми американскому национальному ядру.

Враговой комплекс значительно расширился по сравнению с первым Кланом:

афроамериканцы;

католики;

евреи;

иммигранты;

часть левых;

нарушители протестантской моральной нормы.

16.3. Сверхцелое
Здесь присутствует чрезвычайно сильный кандидат:

белая протестантская Америка.

Не Америка как равноправное гражданское сообщество.

А:

«настоящая» Америка, обладающая нормативной расовой и конфессиональной сердцевиной.

Исследования второго Клана показывают, что он усилил распространённые представления о белом превосходстве и протестантской гегемонии, превратив их в ритуализированную массовую политику страха и привилегированной принадлежности.

Это очень близко нашей категории:

национализация лояльности.

И одновременно:

конфессионализация лояльности.

16.4. Иерархия своих и чужих
Здесь плотность практически максимальна.

Полноценный американец:

белый;

native-born;

протестант;

морально соответствующий норме.

Другие граждане могут юридически иметь паспорт США, но символически занимают более низкое место в национальной иерархии.

Это великолепный пример:

иерархического гражданства без формального уничтожения гражданства
Человек остаётся гражданином закона.

Но политическое движение утверждает:

он менее аутентичный член нации.

16.5. Внутренний враг
Враг здесь категориален.

Он часто виновен не:

в конкретном поступке,

а:

в принадлежности.

Католик подозрителен потому, что якобы подчинён Риму.

Еврей — потому что принадлежит еврейству.

Чернокожий — потому что нарушает расовую иерархию самим требованием равенства.

Иммигрант — потому что не принадлежит «старой Америке».

Это очень высокая плотность фашистогенной функции.

16.6. Политическая религия или политизированный протестантизм?
В отличие от Железной гвардии, Klan не строит отдельную новую религию.

Он претендует на защиту:

протестантской христианской Америки.

Ритуал;

крест;

присяга;

тайная инициация;

одежда;

мифическое братство

придают движению сакральный характер.

Но здесь сакрализуется не только государство.

Сакрализуется:

расово-конфессиональная община, объявляющая себя истинным национальным субъектом.

16.7. Насилие
Нельзя ни преуменьшать, ни упрощать.

Второй Клан существенно различался регионально. Исследования северных организаций подчёркивают их массовую ориентацию на выборы и общественную политику, тогда как южные и некоторые локальные структуры значительно чаще прибегали к вигилантизму и насилию.

Следовательно, неверны обе формулы:

«второй KKK был просто мирным электоральным движением»;

и

«вся его деятельность сводилась к террору».

Правильнее:

массовая электорально-вигилантная организация с резко различавшейся региональной интенсивностью насилия.

16.8. Демократия — главный классификационный узел
И вот здесь возникает решающая проблема.

Большая часть второго Клана не предлагает заменить всю американскую конституционную систему:

единственной Klan-партией;

новым корпоративным государством;

единоличным вождём;

революционной диктатурой.

Напротив, Klan способен стремиться:

овладеть существующей демократией через выборы, местные институты и общественное давление.

Современное сравнительное исследование американского фашизма именно это считает важным отличием: северный Klan был массовым движением, добивавшимся серьёзного политического влияния главным образом через электоральную политику, тогда как небольшие фашистские группы 1930-х значительно сильнее ориентировались на насилие и антидемократический революционный проект.

Это чрезвычайно важный отрицательный параметр.

16.9. Но разве расовая демократия не является фашизмом?
Нет — не автоматически.

Именно здесь нужно сохранить разработанное нами различие:

расовый порядок организует позиции категорий;

фашистская система организует весь политический процесс вокруг сакрализованного преобразующего сверхцелого.

Klan может стремиться:

исключить группы из полноценного demos,

при этом не стремясь:

уничтожить сам механизм конкурентной политики среди нормативно признанных «своих».

Получается форма:

эксклюзивной демократии
или точнее:

расово-конфессионально ограждённой демократии
где демократическое:

«мы решаем»

сохраняется,

но радикально сужается:

кто входит в «мы».

16.10. Трансформационная телеология
Именно здесь второй сильный пробел.

Klan хочет:

защитить;

очистить;

восстановить;

сохранить

«настоящую Америку».

Но далеко не всегда стремится создать качественно новый тотальный политический порядок.

То есть его телеология часто:

реставрационно-охранительная

сильнее, чем:

революционно-трансформационная.

После японского анализа мы уже знаем, что реставрация может скрывать революцию.

Поэтому одного слова «restore» недостаточно.

Нужно спросить:

какой объём институтов должен быть уничтожен и перестроен?

Для второго Klan ответ обычно слабее, чем для BUF, NSDAP или Железной гвардии.

16.11. Вождизм
Klan имеет иерархию и лидеров.

Но отсутствует фигура:

единственного суверенного интерпретатора национальной воли

сопоставимого с:

Hitler;

Mussolini;

Mosley;

Codreanu.

Это ещё один снижающий параметр.

16.12. Экономическая модель
Klan не предлагает столь же интегрированной альтернативной экономической организации общества.

Внутри движения присутствуют разные социальные интересы и политические коалиции.

Здесь отсутствует единый корпоративный или национально-социальный проект уровня европейских фашизмов.

16.13. Что тогда является KKK?
Теперь можно вернуться к классификации.

Обязательные функции:

сверхцелое — да;

деавтономизация личности — частично;

иерархическая граница — чрезвычайно сильно;

категориальный враг — чрезвычайно сильно;

антиплюрализм — частично и асимметрично;

легитимация насилия — регионально высокая;

тотальная трансформационная телеология — недостаточно выражена.

Следовательно, связная полная архитектура:

не доказана.

Квалификация второго KKK
массовый расово-конфессиональный нативистский фашистогенный комплекс с выраженными протофашистскими функциями и региональными зонами высокой вигилантно-фашистской плотности.

Полная квалификация как зрелого фашистского движения: спорна и, по нашему Паспорту, пока избыточна.

Уверенность в фашистогенном / протофашистском статусе: A/B.

Это соответствует и значительной части сравнительной литературы, которая одновременно подчёркивает прямые генеалогические связи между вторым Klan и последующими американскими фашистскими организациями и сохраняет важные различия между ними.

16.14. А первый Klan?
Первый Klan гораздо сильнее по параметру:

парамилитарного категориального насилия.

Но значительно слабее по параметрам:

массовой современной партии;

целостной идеологии нового государства;

мобилизационной политической современности;

трансформационного сверхпроекта.

Поэтому для нашей ретроспективной системы наиболее экономная формула:

фашистогенный белый расовый парамилитарный комплекс / предыстория вигилантного протофашизма.

Не:

первый исторический фашизм.

Такой вывод требует слишком сильного анахронического расширения категории.

16.15. Главное открытие Клана
KKK показывает, что:

фашизм не является единственной политической системой, способной производить жесточайшую расовую иерархию, категориального врага и политическое насилие.

Это чрезвычайно важно.

Иначе:

рабство;

колониализм;

Jim Crow;

погром;

этническая депортация

автоматически стали бы:

фашизмом.

Но тогда понятие перестало бы что-либо различать.

Поэтому:

Клан является не аргументом за максимальное расширение фашизма, а важнейшим инструментом установления его границы.

Глава 17. Фашизм внутри либеральной демократии
После Британии и США мы можем поставить вопрос в максимально чистой форме:

если государство остаётся либерально-демократическим, как внутри него вообще может существовать фашизм?

Ответ прост только на первый взгляд.

Фашизм существует не только как:

режим.

Он может существовать как:

идеология;

движение;

субкультура;

медиасеть;

парамилитарная организация;

локальная практика;

фракция крупной партии;

вигилантный комплекс;

состояние части общества.

Именно поэтому:

демократическое государство и фашистское движение логически совместимы.

Несовместимы их конечные нормативные проекты, но они способны довольно долго существовать в одной политической системе.

17.1. Ошибка государственного редукционизма
Если определить фашизм только как:

«государственный режим типа Италии или Германии»,

мы вынуждены сказать:

пока Мосли не стал премьером, британского фашизма не существовало.

Это очевидно бессмысленно.

BUF существовала.

Silver Shirts существовали.

Bund существовал.

Но:

Британия не была фашистским государством.

И:

США не были фашистским государством.

Следовательно:

тип субъекта и тип окружающей политической системы должны классифицироваться отдельно.

17.2. Демократическая среда как пространство инкубации
Либеральная демократия предоставляет:

свободу слова;

свободу собраний;

свободу ассоциаций;

выборы;

партийную регистрацию;

печать;

судебные гарантии.

Этими инструментами пользуются демократы.

Но ими способны пользоваться и антидемократы.

Получается парадокс:

плюралистическая система предоставляет политическую автономию движению, которое отрицает право на такую же автономию своим противникам.

Назовём это:

асимметрией плюралистического доступа
Демократ говорит:

«ты имеешь право организоваться, хотя я считаю тебя неправым».

Фашист может отвечать:

«я имею право организоваться сейчас, но после моей победы твоя организация будет нелегитимна».

Именно этот разрыв важнее вопроса:

участвует ли фашист в выборах?

17.3. Участие в выборах не доказывает демократизм
Это один из принципиальных выводов.

Политическое движение может:

участвовать в выборах;

вести кампанию;

создавать газеты;

занимать муниципальные должности;

использовать парламент

и одновременно считать:

политическую сменяемость власти исторической ошибкой.

Следовательно, наш параметр демократии должен спрашивать не:

«участвует ли движение в выборах?»

а:

«признаёт ли оно право противника победить и законно управлять?»

Это гораздо более точный тест.

17.4. Принцип взаимной легитимности
Можно сформулировать его так:

Минимальное доказательство политического плюрализма — признание права оппонента оставаться законным участником политического сообщества и при соблюдении общих процедур прийти к власти.

Фашистская логика ломает именно этот принцип.

Оппонент перестаёт быть:

неправильным гражданином.

Он становится:

предателем;

антинацией;

паразитом;

заговорщиком;

внутренним врагом.

Отсюда путь:

политическое различие ; моральное исключение ; категориальное исключение ; правовое исключение ; физическое исключение.

17.5. Не вся антилиберальная политика является фашистской
Но нельзя сделать обратную ошибку.

Движение может:

критиковать либерализм;

требовать сильного государства;

ограничивать отдельные свободы;

выступать за традиционную мораль;

быть националистическим

и всё ещё не пересекать фашистский порог.

Поэтому ключ остаётся прежним:

связная архитектура обязательных функций.

17.6. Демократия может содержать недемократические социальные пространства
Американский случай показывает ещё более сложную конструкцию.

Государство может иметь:

выборы;

Конституцию;

парламент;

суды

и одновременно сохранять локальные или региональные порядки, в которых определённые группы фактически лишены полноценной политической субъектности.

Следовательно:

демократичность государственного центра не гарантирует одинаковой демократичности всей социальной ткани.

Именно в таких пространствах способны возникать:

вигилантизм;

расовая политическая полиция снизу;

локальное исключение;

неформальная иерархия гражданства.

17.7. Сегментарная фашизация
Здесь нужно ввести новое понятие:

сегментарная фашизация
Это:

возникновение фашистской или высокоплотной протофашистской архитектуры в отдельном социальном, территориальном или институциональном сегменте государства без фашистской перестройки политической системы в целом.

Например:

локальная парамилитарная организация;

региональная расовая система;

фашистская молодёжная среда;

часть полиции;

политическая милиция;

район с высокой властью вигилантов.

Это не даёт права сказать:

«всё государство фашистское».

Но запрещает сказать:

«фашизма здесь нет, потому что парламент продолжает заседать».

17.8. Демократическая оболочка и антидемократическое ядро
Фашистское движение внутри демократии может пройти несколько стадий.

I. Субкультурная
тексты ; символы ; малые группы.

II. Организационная
партия ; сеть ; лидер ; дисциплина.

III. Массовая
митинги ; электоральная база ; медиасреда.

IV. Вигилантная
собственное насилие ; охрана ; запугивание ; неформальное полицейское право.

V. Институциональная
проникновение в администрацию ; полицию ; армию ; суды ; крупную партию.

VI. Режимная
уничтожение взаимной легитимности ; государственная монополизация воли ; фашистское государство.

Не каждый случай проходит весь путь.

Большинство исторических фашистских движений его не прошли.

Именно это показывает Британия и США.

17.9. Демократические тормоза
Почему Мосли не стал британским Муссолини?

Почему Silver Shirts не стали американской NSDAP?

Ответ нельзя свести к:

«британцы и американцы просто более демократичны».

Такое объяснение культурно-эссенциалистично.

Нужно изучать конкретные тормоза:

устойчивость крупных партий;

конкурирующие массовые организации;

профсоюзы;

гражданское общество;

антифашистскую мобилизацию;

правоохранительные структуры;

избирательные механизмы;

способность государства сохранять легитимность;

отсутствие коалиции элит, готовой передать фашистам власть.

Сравнительные исследования межвоенных демократий показывают, что одинаковые экономические и международные кризисы не приводили автоматически к диктатуре; значение имели структура партий, общественных ассоциаций и способность институтов поддерживать демократический порядок.

17.10. Британский тест: демократическая самозащита
Public Order Act 1936 даёт нам почти лабораторный пример.

Британское государство не объявило:

«раз фашисты участвуют в политике, демократия отменяется».

Оно ограничило конкретные формы:

политической униформы;

частных военизированных организаций;

опасных процессий.

Это можно назвать:

адресной демократической самозащитой
То есть:

демократия ограничивает инструмент разрушения демократического порядка, не уничтожая автоматически саму систему политического плюрализма.

Но и здесь необходима осторожность.

Любое понятие «защиты демократии» способно использоваться властью для подавления законной оппозиции.

Следовательно, защитительная мера должна быть:

правовой;

общей;

проверяемой;

пропорциональной;

ориентированной на конкретное антиправовое действие,

а не:

на идеологическую нелояльность как таковую.

17.11. Cable Street и общественная самозащита
Попытка BUF провести шествие через районы лондонского Ист-Энда в октябре 1936 года встретила массовое антифашистское сопротивление и привела к крупным столкновениям; политические последствия этого и других эпизодов усилили давление в пользу регулирования политизированных парамилитарных процессий.

Этот случай показывает второй уровень защиты:

не государственный,

а:

общественный антифашизм.

Но общественная самозащита также требует отдельного анализа, потому что насильственная эскалация двух уличных лагерей способна сама разрушать правовой порядок.

17.12. Американский тест: интеграция вместо захвата
В США Klan показывает ещё одну траекторию.

Антиэгалитарное движение способно не идти:

против выборов,

а:

через выборы.

Оно может добиваться:

местного влияния;

законов;

кадрового проникновения;

общественного давления,

не отменяя формально существующую Конституцию.

Так возникает:

демократически опосредованное исключение
То есть:

большинство или организованная часть большинства использует демократические институты, чтобы уменьшить фактическое равенство некоторых категорий граждан.

Это ещё не обязательно фашизм.

Но это важнейшая фашистогенная инфраструктура.

17.13. Либеральная демократия не является противоположностью фашистогенной среды
Здесь нужно сделать фундаментальное различение.

Либерально-демократический режим может одновременно содержать:

расизм;

ксенофобию;

этнические иерархии;

политическое насилие;

антисемитизм;

сегрегацию;

вигилантизм;

фашистские движения.

Следовательно:

демократический статус государства не превращает всё происходящее внутри него в демократическое.

Но столь же ошибочно:

обнаружить расизм и объявить весь режим фашистским.

Правильный анализ должен двигаться по уровням.

17.14. Модель вложенных политических морфологий
Предлагаю для Метапаспорта новую схему:

Государство
; режим
; институты
; партии и движения
; локальные практики
; социальная среда
; повседневные взаимодействия

На каждом уровне статус может различаться.

Например:

государство — либерально-демократическое;

режим — демократический;

партия X — фашистская;

движение Y — протофашистское;

региональная практика Z — расово-вигилантная;

часть социальной среды — микрофашизированная.

Никакого противоречия нет.

17.15. Фашизм как паразит демократии?
Слово «паразит» выразительно, но теоретически слишком морально нагружено.

Точнее говорить:

инструментальное использование плюрализма
Фашистское движение способно использовать:

права;

институты;

выборы;

медиа;

суды

для собственного роста, не принимая универсального принципа:

те же права навсегда принадлежат и моему противнику.

Именно отсутствие взаимности является ключом.

17.16. Фашизация не начинается с отмены выборов
Это один из важнейших выводов всей книги.

Она может начинаться значительно раньше:

противник перестаёт быть законным;

группа перестаёт быть просто отличной;

гражданство становится условным;

насилие становится объяснимым;

исключение становится допустимым;

чрезвычайность становится нормальной.

Мы уже сформулировали эту цепочку:

неприемлемое ; спорное ; допустимое ; нормальное ; ожидаемое.

А теперь можем добавить:

демократические институты способны ещё формально существовать на нескольких первых стадиях этого процесса.

17.17. Поэтому выборы — запаздывающий индикатор
Если ждать момента:

когда выборы отменены,

чтобы диагностировать фашизацию,

может оказаться, что наиболее важные предварительные процессы уже завершены.

Необходимо раньше измерять:

легитимность оппозиции;

язык врага;

категориальное гражданство;

автономию институтов;

политическое насилие;

парамилитаризацию;

уровень общественного согласия с исключением.

Это и есть преимущество морфодинамического профиля.

17.18. Фашизм внутри демократии и микрофашизация
Теперь мы можем соединить Части IV второго тома с будущим третьим томом.

Если крупное фашистское движение ещё отсутствует, могут развиваться:

бытовое категориальное исключение;

нормализация презрения;

этническая и религиозная иерархия принадлежности;

конспирологический враг;

оправдание неравного права;

терпимость к политическому насилию.

То есть:

микрофашизация предшествует организационному фашизму, но не обязана к нему привести.

Отсюда:

микрофашизация ; социальная среда фашизации ; политическая мобилизация ; институциональный фашизм

является возможной траекторией,

но не:

историческим законом.

17.19. Почему Британия и США не стали фашистскими режимами
Именно отрицательный результат здесь особенно ценен.

Фашистские движения существовали.

Фашистская пропаганда существовала.

Расовая и антисемитская среда существовала.

Некоторые движения обладали высокой генотипической плотностью.

Но:

фашистская сборка не захватила государственное целое.

Следовательно, необходимо искать не только:

причины фашизма,

но и:

условия его остановки.

Это совершенно новый объект Метапаспорта.

17.20. Антигенотипический тормоз
Предлагаю ввести понятие:

антигенотипический тормоз
Это институт или социальная структура, препятствующая сборке обязательных функций фашизма в единую политическую систему.

Например:

реальная сменяемость власти;

автономный суд;

федеральный или территориальный баланс;

независимые общественные организации;

профсоюзы;

развитые партии;

свободная пресса;

сильные конкурентные центры элит;

правовые ограничения парамилитарного насилия;

массовая общественная делегитимация фашизма.

Отдельный тормоз может быть слабым.

Но их сеть препятствует:

синхронизации генотипа.

17.21. Фашистская синхронизация
Это ещё одно понятие, которое дает нам англо-американский материал.

В США многие элементы присутствовали:

расовая иерархия;

KKK;

Silver Shirts;

Bund;

антисемитская массовая пропаганда;

вигилантизм;

антидемократические интеллектуалы.

Но они не были собраны в один политический центр.

Следовательно:

генотипическая плотность общества ; генотипическая синхронизация государства
Фашистский режим возникает не просто потому, что:

много плохих элементов присутствует одновременно.

Необходим механизм их:

политической синхронизации.

То есть:

сверхцелое + враг + лидерство + движение + исключение + насилие + государство

должны начать работать как единая самоподдерживающаяся система.

Это один из самых важных результатов всего второго тома.

Промежуточная классификация Части IV
Объект Рабочая квалификация Уровень Уверенность
British Union of Fascists классический британский фашизм движение A
German American Bund классический национал-социалистический фашизм диаспорального типа движение A
Silver Legion американский христианско-расовый фашизм движение A/B
Black Legion вигилантный фашизм / локальная фашистская практика высокой плотности движение / практика B
Кофлинизм фашизирующий профашистский массовый комплекс медиадвижение / среда B/C
Christian Front вероятный фашизм / развитый протофашизм движение B
America First Committee гетерогенный антиинтервенционизм с профашистскими сегментами; фашистская квалификация целого не подтверждена движение B
Второй KKK массовый расово-конфессиональный фашистогенный комплекс / выраженный протофашизм движение / среда A/B
Первый KKK расово-парамилитарная предыстория / фашистогенный вигилантный комплекс практика / движение B
Великобритания как режим либеральная демократия с собственным фашистским движением государство A
США как режим либеральная демократия с фашистскими, протофашистскими и расово-вигилантными сегментами государство A
Главные результаты Части IV
1. Фашизм и либеральная демократия способны сосуществовать на разных уровнях
Самое важное:

наличие фашистского движения не делает государство фашистским.

И обратно:

демократический режим не означает отсутствия фашизма внутри общества.

Отсюда для всех дальнейших Паспортов становится обязательным вопрос:

каков уровень квалификации?

2. Возникает понятие генотипической синхронизации
Раньше мы говорили:

обязательные функции должны присутствовать и взаимно усиливаться.

Теперь можем уточнить:

они должны быть не просто представлены в обществе, но синхронизированы единым политическим контуром.

Иначе мы можем иметь:

расизм в одном институте;

авторитаризм в другом;

насилие в третьем;

вождизм в маленькой партии;

конспирологию в массмедиа,

но не:

фашистское государство.

3. KKK демонстрирует предел расового критерия
Клан чрезвычайно близок к фашизму по ряду функций.

Но именно поэтому он полезен.

Если мы автоматически объявим его фашизмом только за:

расизм;

врага;

форму;

насилие;

ритуал,

то потеряем различие между:

белым супремасистским нативизмом

и

полноценной фашистской политической сборкой.

Второй Klan поэтому становится одним из важнейших отрицательно-пограничных контрольных случаев Метапаспорта.

4. Возникает вигилантный фашизм
Black Legion и отдельные американские среды показывают возможность фашистской функции:

без государственного суверенитета.

Частная организация присваивает себе:

право определить врага;

право расследовать его «нелояльность»;

право наказать;

право применять насилие.

То есть создаётся:

микрогосударство исключения внутри формального правового государства.

Это понятие будет чрезвычайно полезно позднее.

5. Возникает сегментарная фашизация
Фашизация способна охватывать:

регион;

организацию;

институт;

социальную среду

без захвата государства в целом.

Это позволяет избежать двух ошибок:

«есть один фашист — значит, страна фашистская»

и

«страна демократическая — значит, фашизма внутри неё быть не может».

6. Появляется необходимость изучать не только причины победы, но причины поражения фашизма
До сих пор классические исследования естественно спрашивали:

почему победили Муссолини и Гитлер?

Англо-американский материал заставляет спрашивать:

почему не победили Мосли, Пелли, Bund и другие?

Это не второстепенный вопрос.

Без него мы не знаем, какие институциональные механизмы действительно:

разрывают фашистогенную цепь.

Уточнение Метапаспорта после Части IV
Теперь наша модель должна включать уже не одну, а три характеристики плотности.

I. Генотипическая плотность
Сколько обязательных функций присутствует и насколько они связаны?

II. Генотипическая синхронизация
Насколько эти функции собраны в одном политическом центре и взаимно усиливают друг друга?

III. Генотипическая проницаемость государства
Насколько фашистская сборка получила доступ к:

праву;

армии;

полиции;

бюрократии;

образованию;

экономическому управлению;

медиа;

повседневному регулированию?

Это позволяет описать принципиально разные случаи.

BUF:

высокая плотность + высокая внутренняя синхронизация движения + низкая государственная проницаемость.

Silver Shirts:

высокая плотность + средняя организационная синхронизация + практически нулевая государственная проницаемость.

KKK:

средне-высокая плотность отдельных функций + высокая массовость + низкая полнота генотипа + местами существенная институциональная проницаемость.

NSDAP после 1933 года:

чрезвычайно высокая плотность + чрезвычайно высокая синхронизация + чрезвычайно высокая государственная проницаемость.

Именно последняя комбинация производит:

фашистский режим.

Новая формула перехода от движения к государству
После семнадцати глав мы можем предварительно записать:

фашистогенная социальная среда
; генотипически плотное движение
; политическая синхронизация функций
; проникновение в государственные институты
; устранение антигенотипических тормозов
; монополизация коллективной воли
; институционализация врага и исключения
; фашистский режим.

Но британский и американский материал показывает:

цепь может быть разорвана практически на любом этапе.

А значит, фашизация — не судьба.

Главный вывод Части IV
Англо-американский материал разрушает один из самых устойчивых мифов сравнительной истории:

будто либеральная демократия и фашизм принадлежат к двум абсолютно непересекающимся мирам.

Нет.

Фашизм способен:

родиться внутри демократии;

пользоваться её свободами;

участвовать в её выборах;

создавать собственную прессу;

собирать массовые митинги;

строить парамилитарные организации;

проникать в местные институты;

и всё это время государство может формально оставаться демократическим.

Рубеж проходит в другом месте:

получит ли фашистская структура возможность превратить собственное отрицание взаимной политической легитимности в государственное право.

Поэтому главный урок Британии и США звучит не:

«демократия исключает фашизм».

И не:

«либеральная демократия неизбежно порождает фашизм».

А значительно точнее:

Демократия может содержать фашизм как движение. Фашистским режимом она становится лишь тогда, когда антидемократическое движение получает возможность синхронизировать свои функции с государственной властью и уничтожить институциональные механизмы, позволяющие Другому оставаться законным участником общего политического мира.

Именно поэтому наиболее глубокий показатель перехода к фашизму — не рубашка, не салют и даже не само слово fascism.

Это момент, когда:

политический противник перестаёт обладать правом быть противником и превращается в категорию, существование которой само по себе объявляется препятствием подлинной коллективной воле.

Здесь заканчивается просто радикальная политика.

И начинается политическая грамматика фашизма.

*********

ЧАСТЬ V. РУССКИЙ ФАШИЗМ
Эта часть имеет для нашего исследования особое значение.

До сих пор мы рассматривали итальянский, германский, румынский, венгерский, хорватский, японский, китайский, британский и американский фенотипы. Теперь мы сталкиваемся с историческим явлением, которое одновременно принадлежит русской политической истории и почти целиком формируется за пределами территории самого российского государства.

Это создает первый парадокс:

русский фашизм классической эпохи существовал прежде всего не в России, а в русской эмиграции.

Он возникал в Харбине, Берлине, Париже, на Балканах, в Соединённых Штатах и внутри транснациональных эмигрантских сетей. Исследования русской эмиграции показывают при этом чрезвычайно широкий спектр реакций на итальянский Fascism: одни эмигранты воспринимали его как опасную реакционную диктатуру, другие — как возможный антибольшевистский образец, третьи занимали промежуточные позиции. Поэтому русская эмиграция вообще не может быть квалифицирована как фашистская среда целиком.

Это требует предельно ясного разграничения:

русский фашизм ; русский национализм;

русский фашизм ; Белое движение;

русский фашизм ; русская эмиграция;

антикоммунизм ; фашизм;

монархизм ; фашизм.

Но внутри этого огромного и неоднородного политического мира действительно возникли организации, которые сами называли себя фашистскими, изучали итальянский и германский опыт, создавали фашистскую символику, формулировали собственные доктрины национальной революции, вождизма и нового государства и пытались объединить русские фашистские организации разных континентов.

Поэтому здесь нам не приходится доказывать само существование исторического явления «русский фашизм».

Нам необходимо выяснить другое:

что именно в нём было русским, что — фашистским, что — импортированным, а что возникло в результате собственной русской политической рекомбинации.

Именно поэтому Часть V должна стать одной из ключевых лабораторий нашего различия:

генеалогия ; морфология.

Глава 18. Русский фашизм в эмиграции
1. Фашизм без собственного государства
Большинство классических фашизмов развивалось внутри государства, которое движение собиралось захватить.

Италия:

движение внутри Италии ; захват итальянского государства.

Германия:

движение внутри Германии ; захват германского государства.

Румыния:

движение внутри Румынии ; борьба за румынское государство.

Русский эмигрантский случай устроен иначе.

Политическое движение находится:

вне государства, которое оно собирается преобразовать.

Это позволяет ввести новую категорию:

экстерриториальный фашизм
Под ним мы будем понимать:

фашистское движение, политический субъект которого связывает себя с определённой страной или нацией, но организационный центр которого находится вне территории предполагаемого будущего государства.

Для такого движения государство существует прежде всего как:

проект возвращения.

2. Травма поражения
Русская эмигрантская крайне правая возникает после:

революции;

Гражданской войны;

разрушения прежнего политического порядка;

поражения Белого движения;

эмиграции;

утраты собственности;

социального статуса;

родины;

иногда семьи.

Но сама эта травма ещё ничего не доказывает.

Большинство эмигрантов, переживших поражение, фашистами не стали.

Исследование межвоенной эмиграции показывает, что социалисты-революционеры, меньшевики, либералы, монархисты, военные организации, евразийцы, младороссы и другие группы реагировали на европейский фашизм совершенно различным образом; даже среди офицерства РОВС фашизм мог вызывать симпатию, но непосредственное вступление в фашистские партии оставалось ограниченным.

Следовательно:

эмигрантская травма — условие радикализации, но не её политическая форма.

3. От реставрации к национальной революции
Белая эмиграция первоначально содержит мощные реставрационные компоненты:

монархизм;

антибольшевизм;

военную традицию;

идею освобождения России.

Но русские фашисты постепенно заявляют:

простого возвращения дореволюционной России недостаточно.

Исследование формирования харбинского движения показывает, что русские фашисты прямо трактовали итальянский фашизм как возможный «третий путь» между простой реставрацией старого режима и советским коммунизмом; уже к концу 1920-х в их текстах появляется проект «национальной революции» и формула «Бог, Нация, Труд».

Именно здесь происходит морфологически важный переход:

контрреволюция ; новая революция справа.

Это напоминает сформулированную нами ранее охранительную протофашизацию, но теперь движение делает ещё один шаг.

Оно уже не только защищает прошлое.

Оно хочет:

создать Новую Россию.

4. Эмиграция как политическая лаборатория
Эмиграция лишена возможности немедленно проверить собственные фантазии государственной практикой.

Это имеет двойственный эффект.

С одной стороны, движение слабее:

у него нет территории;

армии;

налогов;

полиции;

суверенного законодательства.

С другой стороны, политический проект освобождается от огромного количества реальных ограничений.

Не приходится ежедневно отвечать:

как управлять деревней;

как договариваться с меньшинствами;

как обеспечивать бюджет;

как разрешать социальные конфликты;

как действовать при массовом несогласии.

Отсюда возникает возможный механизм, который мы можем назвать:

эмигрантской радикализацией дистанции
Это авторская гипотеза, которую необходимо будет проверять сравнительно:

чем дальше политическое движение находится от реальной сложности общества, которым намерено управлять, тем легче оно может радикализировать идеальный образ будущего государства.

Не эмиграция автоматически производит экстремизм.

Но политическая дистанция способна снижать цену утопического максимализма.

5. Политика возвращения
Русский эмигрантский фашизм строится вокруг необычной палингенетической структуры.

Не:

государство переживает упадок и должно возродиться.

А:

настоящее государство захвачено враждебной силой, а подлинная Россия существует потенциально и должна быть освобождена.

Отсюда:

Россия настоящая
; революционное похищение
; большевистская оккупация исторического тела
; освобождение
; национальная революция
; Новая Россия.

Можно назвать это:

палингенезой возвращения
или ещё точнее:

эмигрантской палингенезой возвращения
Здесь движение считает себя:

зародышем будущего политического порядка, находящимся временно вне его территории.

6. Международная среда
Русские эмигрантские крайне правые существовали внутри плотной транснациональной среды.

Майкл Келлог показал существенные контакты части антибольшевистской и антисемитской русской эмиграции с германскими v;lkisch-кругами и ранним национал-социалистическим окружением в начале 1920-х; эти связи не позволяют изображать интеллектуальный обмен как чисто односторонний экспорт германских идей к русским.

Позднее уже итальянский Fascism и германский национал-социализм становятся для части русской эмиграции источниками:

политического языка;

организационных моделей;

символов;

представлений о национальной революции;

корпоративизме;

лидерстве;

массовой мобилизации.

Русские фашисты воспринимали сам фашизм как международное явление, которое должно получать различные национальные формы в зависимости от истории и культуры конкретного народа.

Это чрезвычайно важно.

Они сами фактически формулировали нашу идею:

общий политический тип ; различные национальные фенотипы.

7. Русский фашизм как транснациональный проект
Парадоксально, но крайне националистическое движение организационно оказывается очень транснациональным.

Харбинский центр заявлял о создании отделений в различных странах Европы, Азии, Америки и других регионов; исследовательская литература предупреждает, что партийные оценки масштабов нельзя принимать без критики, однако присутствие международной сети сомнений не вызывает.

В 1934 году была предпринята попытка объединения харбинской организации Родзаевского с американской организацией Вонсяцкого. Позже Родзаевский попытался построить более широкий Российский национальный фронт, объединяющий антикоммунистические и фашистские эмигрантские структуры, но этот проект также распался.

Получается:

национализм объекта + транснациональность организации.

Это ещё один аргумент против представления фашизма как исключительно замкнутого национального явления.

8. Не вся крайне правая эмиграция является фашистской
Здесь особенно важен отрицательный контроль.

Российская эмиграция содержала:

монархистов;

военные союзы;

правых православных;

интегральных националистов;

евразийцев;

солидаристов;

младороссов;

собственно фашистов.

Историография показывает, что границы между некоторыми группами остаются спорными. Например, отношение евразийства к фашистскому спектру оценивается исследователями по-разному; младороссы соединяли монархические, фашистские и даже социально-революционные элементы; РОВС при наличии симпатизантов фашизма не превратился в фашистскую партию.

Следовательно:

одинаковый антикоммунизм не означает одинаковой политической морфологии.

9. Предварительная классификация
Русский фашизм в эмиграции как общее явление — это не один объект, а семейство движений.

Поэтому:

русская эмиграция — не фашистская;

эмигрантский русский национализм — не автоматически фашистский;

внутри эмиграции существовал самостоятельный классический русский фашистский комплекс.

Его наиболее развитые формы:

Российская / Всероссийская фашистская партия в Харбине;

организация Анастасия Вонсяцкого в США;

связанные транснациональные движения и фракции.

Главная формула главы:

Русский фашизм возник не потому, что русская эмиграция была фашистской. Он возник потому, что часть эмигрантской крайне правой попыталась превратить поражение контрреволюции в программу новой национальной революции.

Глава 19. Российская фашистская партия в Харбине
Харбин — центральный случай русского классического фашизма.

Он особенно важен потому, что здесь совпадают:

самоназвание;

развитая организация;

собственная теоретическая литература;

международная сеть;

лидер;

символика;

национальная революционная телеология;

проект будущего государства;

практическое сотрудничество с иностранной военной державой в борьбе против СССР.

Исследования формирования партии показывают постепенный рост фашистских кружков в харбинской студенческой среде 1920-х и организационную консолидацию Российского фашистского движения в начале 1930-х. В 1934 году организация после своего второго съезда приняла всероссийское название; Родзаевский постепенно утвердился как её основной лидер.

1. Идентификация
Объект:

Российская фашистская партия / Всероссийская фашистская партия и связанное с ней движение в Маньчжурии 1930-х годов.

Основной политический центр:

Харбин.

Главный лидер:

Константин Родзаевский.

Основной печатный орган:

Наш путь.

Архивная коллекция Джона Стефана в Hoover Institution содержит материалы американских ведомств, судебные документы, переписку, печать и фотографии, относящиеся как к организации Родзаевского в Китае, так и к организации Вонсяцкого в США.

2. Классификационный статус
Здесь нет необходимости начинать с вопроса:

«действительно ли они называли себя фашистами?»

Называли.

Следовательно, в отличие от ретроспективных случаев, мы имеем:

N; = фашизм.

Но аналитический статус всё равно должен устанавливаться отдельно:

N; = ?

Рабочая гипотеза:

классический русский фашизм.

3. Исторический генезис
Харбин создал особую среду:

крупное русскоязычное эмигрантское население;

наследие Китайско-Восточной железной дороги;

антисоветская эмиграция;

непосредственная близость к советскому Дальнему Востоку;

рост японского военного влияния;

создание Маньчжоу-го.

Исследование Такэси Накасимы показывает, что движение формировалось в тесном взаимодействии с конфликтами внутри русской харбинской среды и позднее получило существенную поддержку японской военной миссии, активно сотрудничая с ней.

4. Первичные источники
Ключевой корпус должен включать:

партийные программы;

Азбуку фашизма;

труды Родзаевского;

Наш путь;

партийные уставы;

материалы съездов;

пропаганду;

молодёжные издания;

японские полицейские и военные документы;

эмигрантскую прессу;

советские разведывательные материалы — с обязательной критикой их происхождения.

Особенно важно:

не реконструировать русских фашистов только через документы их врагов.

Мы располагаем достаточно развитым корпусом собственной фашистской саморефлексии.

5. Картина мира
Харбинский фашизм объявляет либеральное прошлое недостаточным, коммунизм — разрушительным, а простую реставрацию старого режима — неспособной дать будущее.

Фашизм предлагает:

третью революционную Россию.

В ранних программных разработках движение определяло себя как религиозное, национальное и трудовое и использовало формулу:

«Бог — Нация — Труд».

Это уже не просто антисоветизм.

Здесь появляется положительный проект альтернативного порядка.

6. Национальный миф
Основная структура:

великая историческая Россия
; революционная катастрофа
; большевистское порабощение
; эмигрантское изгнание
; антибольшевистская борьба
; национальная революция
; Новая Россия.

Особенность этого мифа:

поражение Белого движения превращается не в аргумент за возвращение в 1913 год, а в доказательство необходимости более радикального правого проекта.

7. Идеальный человек
Новый русский фашист должен быть:

дисциплинирован;

религиозен;

национально предан;

антикоммунистичен;

трудоспособен;

готов к конспиративной и революционной борьбе;

подчинён организации.

Харбинское движение особенно активно работало с молодёжью; исследовательская литература отмечает заметную привлекательность партии среди подростков и молодых взрослых русской эмиграции.

8. Исторический субъект
Именно здесь возникает чрезвычайно интересное противоречие.

С одной стороны, партийная риторика содержала выраженный руссоцентрический национализм и лозунги типа «Россия для русских».

С другой стороны, тексты русских фашистов могли определять российскую нацию значительно шире — как исторически сложившееся органическое объединение народов России, связанных общей государственной и исторической судьбой.

То есть внутри одного проекта сталкиваются:

этническая русскость

и

имперско-государственная российскость.

Это принципиально важно для будущего третьего тома.

9. Свои и чужие
Нормативный «свой»:

русский;

патриот;

антибольшевик;

религиозно и национально лояльный;

готовый участвовать в национальной революции.

Но партия одновременно пытается включать в будущую Россию различные народы бывшей империи.

Возникает структура:

формально широкое государственное сверхцелое + фактически руссоцентрическая нормативная иерархия.

Это потенциально один из наиболее важных русских вариантов:

имперски включающая, но этнокультурно иерархическая принадлежность.
10. Внутренний враг
Главный политический враг:

большевизм.

Но при Родзаевском антикоммунизм тесно соединяется с радикальным антисемитизмом.

Еврейство превращается в значительной части его идеологии в конспирологическую категорию, через которую объясняются:

революция;

коммунизм;

финансовая власть;

международные заговоры.

Различие с Вонсяцким по еврейскому вопросу впоследствии стало одной из причин конфликта между двумя русскими фашистскими центрами.

11. Внешний враг
Главным государственным противником является:

СССР.

Но здесь происходит существенная подмена:

советское государство

и

Россия

разводятся.

Фашисты претендуют на то, что борются:

не против России,

а:

за «истинную Россию» против существующего российского государства.

Это позволяет им оправдывать сотрудничество с иностранными державами как:

средство национального освобождения.

12. Япония: союзник или хозяин?
Это один из ключевых параметров.

Харбинская партия активно сотрудничала с японской военной миссией и пользовалась её поддержкой; японское покровительство способствовало расширению влияния организации в Маньчжурии.

Но из этого нельзя автоматически сделать вывод:

РФП была только японской марионеткой.

У неё существовала собственная идеология, собственный проект России и собственные политические амбиции.

Правильнее говорить:

идеологически самостоятельное движение с высокой зависимостью от внешнего стратегического покровителя.

Это ещё один пример необходимости отдельной оси:

суверенная автономия фашистской сборки.

13. Этническая и расовая доктрина
Антисемитизм чрезвычайно силён.

Но полный перенос германской расовой онтологии был бы ошибкой.

Русский вариант соединяет:

дореволюционные антисемитские репертуары;

конспирологию;

антибольшевизм;

религиозный анти-иудаизм;

европейский фашистский и национал-социалистический расизм.

То есть возникает:

рекомбинированная русская модель категориального врага.

14. Модель государства
Будущая Россия должна пройти:

национальную революцию.

Плюралистическая партийная демократия рассматривается как неспособная выразить единство национальной воли.

Фашистская организация мыслит себя не одной из партий будущей России, а:

политическим авангардом её преобразования.

Это принципиально отличает движение от обычной антисоветской эмигрантской партии.

15. Демократия и плюрализм
Генотипическая плотность высока.

Если только одна организация выражает истинное национальное освобождение, конкурентный политический проект легко превращается в:

измену национальной революции.

Следовательно:

множественность перестает быть нормальным состоянием политического сообщества.

Здесь пятый обязательный элемент нашего генотипа выражен существенно.

16. Насилие
Партия существовала не только как издательское общество.

Исследования документируют сотрудничество с японскими структурами в разведывательной и антисоветской деятельности, попытки засылки активистов и пропаганды через советскую границу и планы использования русских эмигрантов в будущем конфликте с СССР.

Следовательно:

национальная революция не была исключительно метафорой.

Движение предполагало практическое насильственное свержение советской власти.

17. Экономика
Формула:

«Бог — Нация — Труд»

показывает стремление встроить труд в национальное сверхцелое.

Русский фашизм не сводится к восстановлению дореволюционного капитализма.

Он стремится представить будущий порядок как:

социально интегрированный;

национально регулируемый;

антикоммунистический;

антилиберально-индивидуалистический.

Именно здесь европейская корпоративистская идея получает русскую переработку.

18. Религия
Православие занимает важное место.

Но нужно различать:

Православие как религию

и

политическую инструментализацию православной идентичности русским фашистским движением.

Сам лозунг «Бог — Нация — Труд» демонстрирует включение религиозного принципа непосредственно в политическую триаду движения.

Это сближает русский фенотип не столько с германским нацизмом, сколько с некоторыми религиозно-национальными формами Восточной Европы.

19. Культура
Будущая Россия должна одновременно:

возродить национальную культуру;

очистить её от большевизма;

воспитать нового человека;

восстановить историческую преемственность.

Но это не просто культурный консерватизм.

Традиция должна быть:

мобилизована для революционного будущего.

Именно это отличает фашистскую работу с традицией от простого охранительства.

20. Гендер, семья и поколение
Наиболее сильным организационным измерением становится не столько оригинальная гендерная доктрина, сколько:

поколенческая политика.

Партия активно стремится привлечь молодых эмигрантов, не переживших дореволюционную Россию как взрослые.

Для них «старая Россия» уже является не личной памятью, а:

политическим мифом, который можно реконструировать значительно свободнее.

Это делает молодёжный русский фашизм важным феноменом эмигрантской палингенезы. Сам факт значительного молодёжного участия отмечен исследователями движения.

21. Экспансионизм
В отличие от германского Lebensraum, центральная пространственная задача:

возвращение России.

Это прежде всего:

восстановление;

освобождение;

великодержавное возрождение.

Но вопрос границ «исторической России» потенциально содержит экспансионистский компонент, поскольку имперская пространственная модель способна вступать в конфликт с самоопределением народов бывшей империи.

Поэтому этот параметр необходимо анализировать не лозунгом, а конкретной картографией будущего государства.

22. Массовая психология
Основные эмоциональные ресурсы:

поражение;

изгнание;

унижение;

ненависть к большевизму;

ностальгия;

страх исчезновения русской эмиграции;

ожидание грядущей войны.

Все они преобразуются в одну надежду:

мы не изгнанники навсегда — мы авангард возвращения.

Это психологически чрезвычайно сильная конструкция.

23. Пропаганда, символ и ритуал
Партия использовала:

фашистскую терминологию;

свастику;

имперскую символику;

вождистскую организацию;

собственную прессу;

ритуалы;

униформизированные формы политической принадлежности.

Но именно сочетание:

европейского фашистского символа

с

российской имперской символикой

особенно хорошо демонстрирует механизм политической рекомбинации.

24. Практика против риторики
И здесь главный парадокс.

Риторика:

Россия должна стать великой и независимой.

Практика:

партия становится существенно зависимой от японского военного покровительства.

Отсюда вопрос:

можно ли освободить национальное сверхцелое средствами другой империи, не превратив предполагаемую независимость в зависимость?

Это внутреннее противоречие русского эмигрантского фашизма, а не внешний аргумент, который мы можем просто проигнорировать.

25. Репрессии
Партия не получила собственного российского государственного аппарата.

Следовательно, нельзя приписывать ей репрессии гипотетического будущего режима как совершившийся факт.

Но можно исследовать:

идеологию исключения;

конспиративную дисциплину;

насильственную национальную революцию;

практику разведывательно-диверсионной борьбы.

То есть:

репрессивная способность ограничена отсутствием государства; репрессивная телеология исследуема по программе и практике движения.

26. Исторический результат
Русский эмигрантский фашизм не выполнил обещанной национальной революции.

К концу 1930-х его положение ухудшалось; германо-советский пакт, изменение японской стратегии и затем германское нападение на СССР разрушали прежние расчёты и вызывали кризис среди части русских эмигрантов. Исследования описывают после 1938–1941 годов резкое ослабление политической перспективы харбинского движения.

В конечном счёте проект:

«война принесёт нам Россию»

столкнулся с совершенно иной реальностью:

война превращала Россию в объект иностранного вторжения.

27. Национальная специфика
Главные особенности русского харбинского фенотипа:

эмигрантская палингенеза;

антибольшевистская национальная революция;

православный компонент;

руссоцентризм;

имперское понимание России;

радикальный антисемитизм;

соединение свастики с российской исторической символикой;

геополитическая ставка на Японию;

отсутствие собственной территории.

28. Инвариантное ядро
1. Сакрализованное сверхцелое: Россия / русская нация — да.

2. Деавтономизация личности: да.

3. Иерархия принадлежности: да.

4. Экзистенциальный враг: большевизм, соединённый у Родзаевского с антисемитской конспирологией — да.

5. Монополия подлинной национальной воли: да.

6. Легитимация насильственной национальной революции: да.

7. Трансформационная телеология: Новая Россия — да.

Сильнейшие контраргументы
Партия:

не получила власти в России;

зависела от японской поддержки;

имела сравнительно ограниченную социальную базу;

идеализировала страну, которой фактически не управляла.

Но эти аргументы показывают:

ограниченность реализации,

а не:

отсутствие фашистской морфологии движения.

Итоговая квалификация
Российская / Всероссийская фашистская партия в Харбине — классический русский фашизм эмигрантского, экстерриториального типа.

Генотипическая плотность: очень высокая.

Генеалогическая близость к международному фашизму: очень высокая.

Уровень: движение / партия, но не суверенный российский режим.

Уверенность: A.

Ключевой вывод:

Харбин показывает, что полноценный фашистский проект может сформироваться даже без контроля над национальной территорией, если движение уже строит себя как зародыш будущего государства.

Глава 20. Константин Родзаевский
Родзаевского необходимо исследовать отдельно от партии.

Потому что:

идеология движения ; биография лидера,

а:

биография лидера ; автоматическое объяснение движения.

Но персональный Паспорт позволяет понять, как русский эмигрантский фашизм:

теоретизировал сам себя.

1. Не просто руководитель, а производитель доктрины
Родзаевский стал центральной фигурой харбинской партии и одним из главных её публицистов и идеологов. Современные исследования связывают его подъём с харбинской студенческой фашистской средой и последующим превращением партии в наиболее значимую организацию этого направления среди русских эмигрантов Маньчжурии.

Это отличает его, например, от фигуры, которая просто возглавляет уже готовую организацию.

Он участвует в:

самоконструировании русского фашизма как доктрины.

2. Русский фашизм как самостоятельный национальный фенотип
Для Родзаевского недостаточно сказать:

«мы русские последователи Муссолини».

Задача:

создать русский фашизм.

Это означает соединить:

международную фашистскую идею

с:

русской историей;

религией;

имперским прошлым;

антибольшевизмом;

эмигрантской политикой;

национальной революцией.

Исследование транснационального русского фашизма именно поэтому подчёркивает, что харбинский вариант не был простым повторением итальянского Fascism, хотя его представители хорошо знали европейскую фашистскую дискуссию.

3. Радикальный антисемитизм
Именно у Родзаевского антисемитизм становится одним из наиболее сильных компонентов картины мира.

Это принципиально важно по двум причинам.

Во-первых:

он усиливает модель тотального объяснительного врага.

Во-вторых:

он показывает, что внутри русского фашизма существовали различные фенотипы — поскольку Вонсяцкий именно такой универсализированный антисемитизм не принимал.

Следовательно:

антисемитизм чрезвычайно важен для родзаевского фашизма, но не может быть признан обязательным признаком любого русского фашизма.

4. Вождь и организация
Родзаевский постепенно превращается в центральный политический интерпретатор движения.

Но его вождизм необходимо анализировать относительно:

японских покровителей;

атамана Семёнова;

других эмигрантских лидеров;

Вонсяцкого;

внутренней партийной структуры.

Именно эти конфликты показывают:

вождизм существует не в вакууме — его нужно политически завоевать внутри самой фашистской среды.

5. Россия и Япония
У Родзаевского появляется особенно сильное противоречие:

национальный суверенизм

и

стратегическая зависимость от японской военной силы.

Японская военная миссия оказывала харбинским фашистам значительную поддержку, а партия сотрудничала с японскими структурами в антисоветской деятельности.

Отсюда:

иностранная сила становится инструментом предполагаемого национального освобождения.

Этот механизм повторится в истории разных националистических движений и поэтому заслуживает отдельного понятия:

внешнеопорная национальная революция
То есть:

движение претендует на восстановление суверенитета собственной нации, используя военную или политическую силу иностранного государства.

6. Главный структурный риск внешнеопорной революции
Формула внутренне нестабильна:

чем больше иностранная держава необходима для победы,

тем больше она получает возможность:

определять условия этой победы.

Поэтому:

суверенистская цель способна производить зависимую практику.

Это фундаментальный парадокс не только Родзаевского, но вообще эмигрантских и коллаборационистских национальных проектов.

7. Родзаевский и конец проекта
Особенно интересен последний политико-идеологический поворот Родзаевского.

В августе 1945 года он написал письмо Сталину, в котором радикально переосмысливал собственный предыдущий путь и пытался увидеть в сталинской системе осуществление части тех национально-государственных задач, которые ранее связывал с русским фашизмом. После возвращения на советскую территорию он был арестован, предан суду вместе с рядом других деятелей эмигрантской антисоветской среды и расстрелян 30 августа 1946 года.

Но этот эпизод нельзя трактовать слишком просто.

Мы не можем без дополнительных доказательств точно определить, в какой мере письмо было:

искренней переоценкой;

попыткой спасения;

политической капитуляцией;

адаптацией к очевидной победе СССР;

или комбинацией нескольких мотивов.

8. Позднее самоописание не переписывает предыдущий Паспорт
Это важнейший методологический принцип.

Если человек в T; говорит:

«я теперь понимаю свою деятельность иначе»,

это является важным фактом T;.

Но оно не изменяет автоматически:

T;, T;, T;.

Поэтому:

позднее обращение Родзаевского к Сталину не делает его прежний фашизм несуществующим.

Точно так же ранний фашизм не позволяет нам сказать:

любое позднее его высказывание обязательно было скрыто фашистским.

Мы должны сохранять временную структуру объекта.

9. Удивительный сравнительный вопрос
Родзаевский в конце своего пути ставит перед нами сложный вопрос:

может ли фашист воспринять иной режим как функционального исполнителя части собственной национальной программы, даже если этот режим генеалогически и идеологически является его смертельным противником?

Этот вопрос особенно важен для Метапаспорта.

Он предполагает различать:

идеологическую идентичность

и

функциональную проекцию на чужой режим.

Человек может сказать:

«это не моя первоначальная идеология, но этот режим осуществил часть целей, которые я считал своими».

Это ещё не делает два режима одинаковыми.

10. Итоговый персональный статус
Родзаевский:

не просто русский националист;

не просто белый эмигрант;

не просто антикоммунист;

не просто японский клиент.

Он является:

самостоятельным русским фашистским идеологом и организатором классической эпохи.

Квалификация
Идеологическая принадлежность: классический русский фашизм.

Самоидентификация: фашистская.

Генотипическая определённость его политической доктрины: очень высокая.

Уверенность: A.

Но:

Родзаевский ; русский национализм вообще.

И:

Родзаевский ; русская эмиграция.

Это различение должно быть повторено предельно ясно.

Глава 21. Анастасий Вонсяцкий
Если Родзаевский дает нам наиболее идеологически связный русский эмигрантский фашизм, то Вонсяцкий — великолепный пример того, зачем нам вообще нужен Паспорт.

Потому что при Вонсяцком совпадают:

фашистское самоназвание;

свастика;

титул вождя;

партийная дисциплина;

восхищение фашистскими режимами;

антикоммунизм;

но одновременно появляются:

отрицание антисемитизма;

декларации будущей демократии;

заявления о лояльности американской Конституции;

критика германской и японской гегемонии.

То есть:

самоназвание абсолютно ясное, а морфология — значительно менее однозначная.

1. Идентификация
Вонсяцкий, ветеран Белого движения, оказался в США и в 1933 году создал собственную Русскую национально-революционную трудовую и рабоче-крестьянскую партию фашистов; штаб располагался в его имении в Коннектикуте. Он принял лидерский титул, организация выпускала издание Фашист и строила международные эмигрантские связи.

2. Самоидентификация: максимальная
Здесь никаких сомнений.

Название партии:

фашистское.

Название газеты:

Фашист.

Членский документ содержал лозунг:

«Бог, Нация, Труд».

Организационная эмблематика соединяла свастику с российским двуглавым орлом. В заявлении на вступление член обязывался подчиняться распоряжениям высших партийных органов и соблюдать конспиративную дисциплину.

Следовательно:

генеалогический индекс максимален.

3. Партия как школа фашистского человека
Вонсяцкий публично характеризовал собственную организацию как школу фашистского воспитания и призывал активистов готовиться к борьбе против советского режима. В его прессе германский национал-социализм в определённый период представлялся важной опорой международного антикоммунистического движения.

Поэтому было бы ошибкой свести всю организацию к:

эксцентрической игре богатого эмигранта.

Политическая самоидентификация была реальной.

4. Но насколько глубока доктрина?
Вот здесь начинается проблема.

Исследование русского транснационального фашизма отмечает, что сам Вонсяцкий мог относиться к термину «фашизм» значительно прагматичнее, чем Родзаевский, воспринимая его в значительной степени как популярный международный язык радикального антикоммунизма.

Следовательно:

фашистское слово может быть сильнее фашистской теории.

Это прямо подтверждает наш принцип:

самоназвание имеет высокий генеалогический, но ограниченный морфологический вес.

5. Вонсяцкий и Родзаевский
В 1934 году две организации предприняли попытку объединиться.

Но союз оказался непрочным.

Исследования связывают конфликт с:

личным соперничеством;

отношением к атаману Семёнову;

степенью зависимости от японского окружения;

и особенно с антисемитизмом Родзаевского, который Вонсяцкий не разделял в его обобщающей форме.

Это чрезвычайно важный сравнительный факт.

6. Фашизм без антисемитизма?
Вонсяцкий дает прямой положительный тест.

Он может:

называть себя фашистом;

использовать свастику;

строить вождистскую организацию;

проповедовать национальную революцию;

восхищаться фашистскими державами

и одновременно:

отвергать антисемитизм как универсальную основу движения.

Исследование его ранних публикаций показывает, что его критика антисемитизма предшествовала расколу с Родзаевским и не обязательно была только поздней тактической адаптацией.

Следовательно:

антисемитизм не является обязательным элементом фашистского генотипа.

Это один из важнейших результатов всей Части V.

7. Демократическая декларация 1940 года
Но возникает ещё более серьезная проблема.

В 1940 году Вонсяцкий публично заявлял:

что не поддерживает германскую или японскую гегемонию;

что хочет предоставить русскому народу возможность избрать собственное правительство;

что его партия не является антисемитской;

что организация лояльна Конституции США.

Если принять эти заявления буквально и как окончательное описание режима, то обязательный элемент:

антиплюрализм

оказывается существенно ослаблен.

8. Риторика или реальная ревизия?
Мы не должны выбирать ответ заранее.

Возможны минимум четыре версии.

Версия A
Вонсяцкий всегда понимал «фашизм» лишь как радикальный антикоммунизм и никогда не обладал зрелой фашистской доктриной.

Версия B
Он был фашистом, но после начала мировой войны начал де-факто пересматривать идеологию.

Версия C
Демократическая риторика была адаптацией к американской политической среде.

Версия D
Его идеология изначально была внутренне противоречивым гибридом.

На данном материале наиболее безопасна:

D с возможными элементами B и C.

Но это авторская интерпретация, а не установленный факт.

9. Институциональная структура
С другой стороны, организация обладала:

лидерской иерархией;

конспиративной дисциплиной;

обязательностью распоряжений высших органов;

фашистской символикой;

идеей национально-революционного воспитания.

Поэтому она была значительно более антилиберальной внутри, чем некоторые поздние демократические заявления Вонсяцкого позволяют предположить.

Мы снова видим необходимость двойного Паспорта:

заявляемый будущий режим;

реально существующая организация.

10. Отношение к Германии
Отношение также менялось.

В 1937 году партийная печать Вонсяцкого представляла гитлеровскую Германию как важный центр антикоммунистической борьбы. К 1940 году Вонсяцкий уже публично дистанцировался от германской и японской гегемонии.

То есть идеологический объект необходимо периодизировать:

T; ; T; ; T;.

Одного статического ярлыка недостаточно.

11. Американская политическая среда
В отличие от Родзаевского, Вонсяцкий действует внутри:

либеральной демократии.

Это резко меняет стратегию.

Он может:

издавать фашистскую газету;

создавать организацию;

выступать публично;

строить международные контакты,

пока не пересекает определённые правовые границы.

Американский случай поэтому соединяется с предыдущей Частью IV:

русский эмигрантский фашизм становится одной из форм фашизма внутри либеральной демократии.

12. Дело 1942 года
Здесь необходима особенно точная формулировка.

Вонсяцкий был привлечён к ответственности вместе с рядом лиц по делу о заговоре с целью нарушения Espionage Act; он признал вину и получил пятилетний срок. При этом ретроспективная история дела, опубликованная FBI, прямо отмечает, что следствие и процесс не установили фактической передачи разведывательных сведений за границу.

Следовательно, неправильно писать просто:

«Вонсяцкий был доказанным германским шпионом».

Точнее:

он был осуждён за заговор по делу, связанному с контактами и содействием лицам германского пронацистского круга; установленной фактической передачи разведданных FBI в своём историческом обзоре не фиксирует.

Это пример нашей дисциплины доказательства.

13. Генотипический тест
Проверим семь функций.

Сверхцелое: национальная Россия — да.

Подчинение личности организации: да.

Иерархическая принадлежность: присутствует, но слабее родзаевской.

Экзистенциальный враг: коммунизм — максимально.

Антиплюрализм: противоречив; внутри партии силён, в поздней модели будущего государства ослабляется.

Легитимация насильственной революции: да.

Трансформационная телеология: да, но менее разработана, чем у Родзаевского.

Именно пятый пункт создаёт основную проблему.

14. Итоговая квалификация
Организацию Вонсяцкого нельзя классифицировать только по свастике.

Но и поздней демократической декларацией нельзя отменить:

вождизм;

конспиративную иерархию;

фашистское воспитание;

собственную идентификацию;

революционный антикоммунизм.

Поэтому:

Всероссийская фашистская организация Вонсяцкого — вероятный русский фашизм эмигрантского персоналистско-кадрового типа, но с существенно более низкой идеологической связностью, чем харбинский вариант.

Генотипическая плотность: средне-высокая.

Генеалогическая близость: максимальная.

Уверенность: B.

Сам Вонсяцкий:

фашистский лидер по самоидентификации и значительной части организационной практики, но идеологически эклектичный и изменяющийся случай.

Главный вывод
Родзаевский показывает, как фашистское самоназвание может совпадать с чрезвычайно плотной фашистской доктриной. Вонсяцкий показывает, почему самого самоназвания всё равно недостаточно.

Глава 22. Русский национализм и классический фашистский импорт
Теперь мы можем поставить главный вопрос всей Части V.

Был ли русский фашизм просто иностранным импортом?

Ответ:

нет.

Но столь же неправильным был бы противоположный ответ:

он полностью вырос из собственно русской традиции независимо от Италии и Германии.

Правильная модель значительно сложнее.

1. Почему слово «импорт» недостаточно
Импорт предполагает:

готовый политический товар возник в стране A;

затем был перенесён без существенного изменения в страну B.

История русского фашизма устроена иначе.

В неё входят:

дореволюционный русский национализм;

черносотенные элементы;

антисемитские и конспирологические репертуары;

монархизм;

православная политическая символика;

Гражданская война;

Белое движение;

эмигрантский антибольшевизм;

итальянский Fascism;

германский национал-социализм;

японский империализм;

специфика русской диаспоры.

Исследования русско-германских крайне правых сетей даже показывают, что часть антибольшевистских и антисемитских идей русской эмиграции сама участвовала в формировании среды раннего германского национал-социализма.

Следовательно, движение идей было:

не односторонним, а циркулярным.

2. Транснациональная петля радикализации
Предварительно её можно представить так:

позднеимперские русские крайне правые репертуары
;
революция и Гражданская война
;
эмигрантские антибольшевистские сети
;
контакт с германской v;lkisch-средой
;
рост итальянского и германского фашизма
;
заимствование фашистской политической сборки русскими эмигрантами
;
рекомбинация с русскими религиозными, национальными и имперскими элементами
;
русский эмигрантский фашизм.

Важно:

это не единая линейная причинность.

Это модель циркуляции, которую каждый конкретный элемент ещё требуется доказывать источниками.

3. Импортируются не только идеи
Можно выделить четыре уровня фашистского импорта.

I. Лексический импорт
Само слово:

фашизм.

II. Символический импорт
Свастика;

униформа;

салют;

вождистская эстетика.

III. Организационный импорт
иерархическая партия;

молодёжные организации;

корпоративные структуры;

авангард национальной революции.

IV. Генотипический импорт
более глубокая архитектура:

сверхцелое ; враг ; единая воля ; исключение ; насилие ; национальное преобразование.

Именно последний уровень имеет решающее значение.

4. Можно импортировать символ без генотипа
Политическое движение может:

носить форму;

использовать салют;

хвалить Муссолини;

и оставаться по глубокой структуре:

консервативным;

монархическим;

авторитарным;

но не фашистским.

И наоборот, как показал японский материал:

значительная часть генотипических функций может воспроизводиться без буквального европейского костюма.

Отсюда:

импорт символики имеет низкий доказательный вес; импорт политической архитектуры — высокий.

5. Младороссы как пограничный контроль
Это особенно видно на примере младороссов.

Их мировоззрение соединяло:

монархизм;

русский национализм;

элементы фашизма;

социально-революционные идеи;

представление об «органической демократии».

Современная историография рассматривает это движение именно как эклектический постреволюционный феномен, а не как случай, который можно без остатка записать в харбинский тип.

Следовательно:

фашистское влияние ; фашистская классификация.

6. РОВС как другой отрицательный контроль
У части белого офицерства фашизм мог вызывать симпатии.

Но исследования РОВС указывают, что при существовании подобных настроений сравнительно немногие офицеры вступали непосредственно в фашистские партии, а сама организация сохраняла собственную военную и политически неопределённую традицию.

Следовательно:

антибольшевистская военная авторитарность ; автоматически фашизм.

7. Евразийство
Ещё сложнее евразийский случай.

Историография действительно спорит, насколько евразийство близко фашистскому политическому спектру: одни исследователи выявляют существенные структурные пересечения, другие считают более точным сравнение с европейской консервативной революцией.

Это идеальный будущий контрольный Паспорт.

Но нельзя:

записывать всё евразийство в фашизм задним числом.

8. Иван Ильин и аналогичная проблема
Интерес Ивана Ильина к фашизму является реальным предметом исследовательской литературы, однако вопрос о его итоговой типологической квалификации также обсуждается и не должен решаться одним цитатным фрагментом. Новейшая историография прямо формулирует вопрос о границе между фашизмом и специфической утопией Белого движения.

Именно поэтому:

интерес к Fascism ; автоматически принадлежность к полноценному фашистскому генотипу.

Здесь снова требуется отдельный Паспорт.

9. Русское национальное содержание
Что же русские фашисты добавляют к международной фашистской архитектуре?

Минимум семь компонентов.

Первый — православная символика.

Второй — революционный антибольшевизм.

Третий — память Гражданской войны.

Четвёртый — представление о России как великодержавном историческом целом.

Пятый — особая проблема соотношения русской этничности и многонациональной российской государственности.

Шестой — эмигрантская палингенеза возвращения.

Седьмой — у родзаевского крыла радикальный антисемитский конспирологический комплекс.

Ни один из этих элементов сам по себе не является фашизмом.

Фашизм возникает из:

способа их сборки.

10. Особенно важна русская имперская проблема
Мы вновь возвращаемся к вопросу, возникшему ещё в первом томе:

кто является субъектом России?

Русский этнос?

Все граждане и народы общего государства?

Православно-русское историческое ядро?

Имперская политическая общность?

Русский фашизм не устраняет это противоречие.

Наоборот — он радикализирует его.

У Родзаевского рядом существуют:

руссоцентрическая нормативность

и

представление России как исторического государственного организма многих народов.

Именно это делает русский фашистский материал чрезвычайно важным для последующих томов.

11. Фашистский ответ на проблему многонациональности
Фашистский ответ потенциально выглядит так:

многообразие допускается,

но:

только внутри единого иерархически определённого национально-государственного сверхцелого.

То есть народ может:

существовать;

сохранять культуру;

быть частью России,

но нормативный центр определяет:

какой идентичности принадлежит право толковать Россию целиком.

Именно здесь проходит путь к:

национализации лояльности.

12. Фашизм и русский этноцентризм
Необходимо особенно строго различить:

русский культурный центр

и

политическую монополию русскости.

Первое естественно для огромной роли русского языка и культуры в истории государства.

Второе возникает тогда, когда:

степень этнокультурного соответствия русскому большинству превращается в показатель степени политической полноценности человека.

Именно такая логика будет затем исследоваться в третьем томе как один из потенциальных механизмов саморазрушения многонациональной России.

Но:

сама русская идентичность не является фашистской.

Фашистской становится определённая политическая архитектура её абсолютизации.

13. Классический фашистский импорт как рекомбинация
Поэтому я бы отказался от слишком механической формулы:

«фашизм был импортирован в русскую эмиграцию».

Точнее:

транснациональная фашистская рекомбинация
Определение:

процесс, при котором транснационально распространяющиеся фашистские идеи, организационные формы и символы соединяются с местными национальными, религиозными, социальными и историческими репертуарами, формируя новый фенотип, который нельзя полностью свести ни к внешнему образцу, ни к местной предыстории.

Это понятие, вероятно, понадобится нам во всём втором томе.

14. Тогда становятся возможны четыре комбинации
Генеалогическая близость Генотипическая плотность Возможный результат
высокая высокая полноценная национальная разновидность фашизма
высокая низкая фашистская мимикрия / поверхностное заимствование
низкая высокая конвергентный фашистский фенотип
низкая низкая нефашистский случай
Теперь можно разместить русский материал.

Харбинская партия
высокая генеалогия + очень высокая морфология.

Вонсяцкий
максимальная генеалогическая самоидентификация + средне-высокая, но противоречивая морфология.

Младороссы
существенная фашистская рецепция + спорная итоговая морфология.

Белая эмиграция вообще
отдельные фашистогенные элементы и контакты + отсутствие единого фашистского генотипа.

Это очень наглядно.

15. Русский фашизм как доказательство против национального эссенциализма
Из этой части вытекает ещё один принципиальный вывод.

Русский фашизм:

существовал.

Но из этого не следует:

«русские фашистичны».

Ровно так же существование:

итальянского фашизма;

германского национал-социализма;

румынской Железной гвардии;

британского BUF;

американских фашистов

не превращает соответствующие народы в носителей политической сущности.

Правильный субъект классификации:

идеология;

организация;

движение;

режим;

практика.

Никогда:

народ как таковой.

Промежуточная классификация Части V
Объект Рабочая квалификация Уровень Уверенность
Русская эмиграция в целом политически крайне неоднородная среда; фашистская квалификация неприменима социально-политическая среда A
Эмигрантский русский фашистский комплекс классическое транснациональное фашистское семейство движения / сети A
РФП / ВФП Родзаевского классический русский фашизм экстерриториального типа движение / партия A
Константин Родзаевский классический русский фашистский идеолог и лидер идеология / лидерство A
Организация Вонсяцкого вероятный русский фашизм персоналистско-кадрового типа движение B
Анастасий Вонсяцкий самоидентифицированный, но идеологически эклектичный русский фашистский лидер лидер / идеология B
Младороссы гибридный монархически-национальный комплекс с существенными фашистскими влияниями; полный статус требует отдельного Паспорта движение C/B
РОВС военно-антибольшевистская организация с отдельными профашистскими симпатиями; не фашистская организация как целое организация B/A
Евразийство спорный нефашистский / пограничный идеологический комплекс; требует отдельного сравнительного теста интеллектуальное движение C
Главные результаты Части V
1. Появляется экстерриториальный фашизм
До сих пор мы чаще исследовали:

движение ; государство.

Русский случай даёт:

движение вне государства ; проект будущего государства.

Следовательно, отсутствие собственной территории:

не исключает фашистскую квалификацию движения.

2. Для движения без государства нужно исследовать проектируемое государство
Это методологически чрезвычайно важно.

Мы не можем спросить у Родзаевского:

«как функционировала фашистская Россия?»

Она не существовала.

Но можем спросить:

какой должна была быть власть;

кто считался полноправным членом политического целого;

кто становился врагом;

допускался ли плюрализм;

какое место отводилось насилию;

как должна была происходить национальная революция.

Следовательно:

нереализованность проекта не делает его политически неопределимым.

3. Самоназвание получает окончательно ограниченный статус
Харбин:

самоназвание и морфология совпадают.

Вонсяцкий:

самоназвание очевидно, морфология значительно противоречивее.

Отсюда наш принцип теперь подтверждён исторически:

самоназвание способно подтвердить генеалогию, но не заменить генотипический анализ.

4. Антисемитизм окончательно переходит из инварианта в усилитель
Германия:

центральный.

Родзаевский:

центральный.

Вонсяцкий:

отвергает универсализированный антисемитизм, сохраняя фашистскую самоидентификацию и значительную часть фашистской организационной структуры.

Следовательно:

антисемитизм может чрезвычайно усиливать фашистский генотип, но не является его универсально обязательной функцией.

Более глубокий инвариант:

производство категориального экзистенциального врага.

Кем он будет:

евреем;

коммунистом;

этническим меньшинством;

либералом;

религиозной группой;

«предателем»,

— это уже фенотипический вопрос.

5. Эмиграция позволяет отделить нацию от территории
Русские фашисты считают себя представителями России:

находясь вне России.

Получается:

нация как воображаемое политическое сверхцелое оказывается способна существовать для движения независимо от реально существующего государства и населения.

Это чрезвычайно важно.

Потому что появляется опасность:

воображаемая Россия начинает противопоставляться реальной России.

Реальные граждане страны могут быть объявлены:

заблудшими;

порабощёнными;

искажёнными;

недостаточно национальными.

А эмигрантская идеология — считать себя:

подлинным голосом народа, который с ней никогда не голосовал.

6. Это можно назвать узурпацией отсутствующего мандата
Предлагаю новый термин:

палингенетическая узурпация представительства
Это политический механизм, при котором движение утверждает:

«народ пока не может говорить своей истинной волей, поэтому эту волю выражаем мы».

Очень фашистская логика.

Она снимает проблему реального согласия.

Если население не поддерживает движение, можно ответить:

оно обмануто;

подавлено;

развращено;

не осознало собственную сущность.

Следовательно, лидер и организация оказываются:

более аутентичным народом, чем сам реально существующий народ.

Это один из сильнейших механизмов антиплюрализма.

7. Внешний покровитель не отменяет национализма
Харбин показывает ещё один важный принцип.

Фашистское движение может быть:

крайне националистическим

и одновременно:

глубоко зависеть от иностранной державы.

Противоречия здесь нет на уровне субъективной идеологии.

Движение объясняет:

иностранная помощь является временным инструментом национального освобождения.

Но объективно возникает риск:

национальный суверенизм становится каналом иностранного влияния.

Это чрезвычайно важный механизм для дальнейших томов.

8. Возникает понятие внешнеопорного квазипатриотизма
В семитомнике мы пока должны использовать его осторожно, поскольку основная теория квазипатриотизма будет разработана позднее.

Но морфологическая проблема уже видна:

движение может субъективно считать себя самым радикальным патриотом страны и одновременно строить стратегию её будущего на военной мощи другой державы.

То есть:

субъективная интенсивность патриотизма ; объективная автономность политической функции.

Это напрямую свяжет исторический материал второго тома с будущей отдельной книгой о квазипатриотизме.

9. Русский фашизм оказывается не доказательством «вечного русского фашизма», а доказательством обратного
Мы видим историческую сборку.

Она требует:

революционной травмы;

эмиграции;

международной циркуляции идей;

антибольшевизма;

конкретных организаций;

лидеров;

геополитического покровительства;

переработки европейского Fascism;

локальной русской традиции.

То есть фашизм возникает:

не из национальной души,

а:

из определённой политической архитектуры, собранной в определённых исторических условиях.

Это один из сильнейших антиэссенциалистских результатов всего проекта.

10. И одновременно русский случай укрепляет нашу теорию генотипа
Потому что национальный костюм здесь чрезвычайно своеобразен:

Православие;

Белая эмиграция;

двуглавый орёл;

Харбин;

Маньчжурия;

антибольшевистское возвращение;

историческая Россия.

Внешне это далеко и от Рима, и от Нюрнберга.

Но внутри харбинского движения снова появляется та же связная цепь:

сакрализованная Россия
; национально дисциплинированный человек
; иерархия принадлежности
; категориальный враг
; единая национальная воля
; насильственная революция
; Новая Россия.

Вот это и есть сильнейший аргумент в пользу морфологического подхода.

Уточнение Метапаспорта после Части V
После русского материала следует добавить несколько новых измерений.

I. Территориальная локализация движения
внутри предполагаемого государства / вне его.

II. Проектируемая государственность
Если движение не имеет власти:

какой режим оно намерено построить?

III. Суверенная автономия
насколько собственная программа зависит от иностранного патрона?

IV. Тип палингенезы
Теперь мы имеем минимум:

возрожденческую;

реставрационную;

территориально-ревизионистскую;

государственно-воскресительную;

эмигрантскую палингенезу возвращения.

V. Степень совпадения самоназвания и морфологии
Особенно важна после сравнения:

Родзаевский ; Вонсяцкий.

VI. Представительский мандат
Новый вопрос:

на каком основании движение считает себя подлинным голосом сверхцелого?

Выборы?

массовое участие?

религия?

история?

раса?

революционная элита?

харизма?

эмигрантская претензия?

Это может стать новым мощным параметром.

Финальный вывод Части V
Русский фашизм классической эпохи оказывается одновременно:

русским;

европейским;

азиатским по геополитической среде;

транснациональным по организационным связям;

эмигрантским по социальной базе;

революционным по политической телеологии.

Поэтому бессмысленны две противоположные формулы.

Первая:

«русский фашизм был просто иностранной идеологией, не имевшей отношения к русской политической традиции».

Вторая:

«русский фашизм естественно вырос из самой русской национальной идеи».

Исторический материал не подтверждает ни одну.

Значительно точнее:

Русский фашизм возник как транснациональная рекомбинация: европейская фашистская политическая архитектура соединилась с частью дореволюционных русских крайне правых репертуаров, травмой революции и Гражданской войны, эмигрантским антибольшевизмом, православно-национальной символикой, имперским представлением о России и конкретной геополитикой межвоенного мира.

Именно поэтому русский фашизм был:

не копией Италии;

не копией Германии;

не продолжением Черной сотни в новой форме;

не Белым движением под другим названием.

Он был новым политическим синтезом.

И теперь мы можем сформулировать главное открытие Части V:

Фашистский импорт становится национальным фашизмом не в тот момент, когда движение заимствует чужую рубашку, символ или слово, а в тот момент, когда оно перестраивает собственную национальную историю, врагов, религию, государственность и представление о будущем в связную фашистскую архитектуру.

И ещё жёстче:

Русский фашизм начинается не со свастики над Харбином. Свастика лишь делает его видимым. Он начинается там, где поражение превращается в миф национального воскресения, политический противник — в экзистенциального врага, многообразная Россия — в объект единой нормативной воли, а организация эмигрантов объявляет себя носителем более подлинной России, чем реально существующая Россия и живущие в ней люди.

Это, думаю, и должно стать смысловым центром всей Части V.

*********


ЧАСТЬ VI. ИВРИТСКИЙ И ЕВРЕЙСКИЙ РАДИКАЛИЗМ
Эта часть должна быть одной из методологически наиболее дисциплинированных во втором томе.

Причина в том, что здесь особенно легко совершить сразу несколько противоположных ошибок.

Первая — политически или морально исходить из того, что фашистское движение не могло возникнуть внутри еврейского национального движения, поскольку евреи сами стали главной жертвой германского национал-социализма.

Вторая — обнаружить реально существовавшие фашистские идеи у отдельных сионистских радикалов и ретроспективно распространить их:

на весь ревизионистский сионизм;

на сионизм вообще;

на еврейское население Палестины;

на евреев как народ;

тем более — на последующее Государство Израиль.

Обе ошибки противоречат нашей методологии.

Исторический статус народа как жертвы фашизма не делает невозможным возникновение фашистского движения среди представителей этого народа. Но существование такого движения никогда не превращает народ в фашистский.

Именно поэтому название части сознательно разводит два уровня:

ивритский радикализм — политическая культура формировавшегося ивритоязычного общества подмандатной Палестины;

еврейский радикализм — более широкое поле национальных движений, апеллировавших к еврейскому народу, его истории, государственности и освобождению.

Само выражение Hebrew fascism существует в академической историографии: Дан Тамир использовал его для сравнительного анализа небольшого, но реального радикального фашистского течения внутри еврейско-сионистской политики Палестины 1920–1940-х годов. При этом он специально отличает эту исследовательскую задачу от политической практики, когда левые оппоненты называли «фашистами» ревизионистов вообще.

Поэтому в этой части объектами будут не «евреи» и даже не «сионизм».

Объекты значительно уже:

ревизионистский сионизм как неоднородная политическая семья;

максималистское течение внутри него;

Абба Ахимеир;

Brit HaBirionim;

круги, которые можно квалифицировать как «ивритский фашизм»;

Авраам Штерн;

Лехи на различных стадиях его истории.

И только после этого мы сможем определить, где проходит граница между радикальным национализмом, национально-освободительным революционизмом, терроризмом и собственно фашистской морфологией.

Глава 23. Ревизионистский сионизм и европейский политический контекст
Первая задача — не начинать с Ахимеира.

Мы должны сначала установить политическое пространство, внутри которого его движение стало возможным.

Ревизионистский сионизм формируется вокруг Владимира — Зеэва — Жаботинского в середине 1920-х годов как оппозиция более постепенной политике руководства Всемирной сионистской организации. Он выступал за значительно более активное создание еврейского политического центра, массовую миграцию, военную и организационную подготовку, а его молодёжное движение Betar особенно широко распространилось в Восточной Европе, прежде всего в Польше.

Но уже здесь необходимо сказать:

ревизионистский сионизм ; фашизм.

Это не оговорка вежливости.

Это результат исторического анализа.

1. Почему возникла фашистская аналогия
Межвоенный ревизионизм действительно обладал рядом внешних и внутренних черт, делавших сравнение с европейской радикальной правой почти неизбежным:

военизированная эстетика;

молодёжная дисциплина;

марши;

униформизация;

культ национальной энергии;

радикальный антикоммунизм;

идея национального возрождения;

особое значение политического лидерства;

враждебность к социалистической гегемонии в сионистском движении.

Исследования польского Betar показывают, что молодёжная среда ревизионизма всерьёз обсуждала авторитаризм, военную силу и формы политической дисциплины, характерные для межвоенной Восточной Европы. Но эта же историография предостерегает против упрощённой формулы «Жаботинский = фашист»: его политический язык был внутренне противоречив, а последователи могли извлекать из него очень разные выводы.

2. Италия действительно была реальным политическим ориентиром
Отношения ревизионистов с фашистской Италией не являются мифом.

Они включали реальные политические контакты и институциональное сотрудничество. В 1934 году в Чивитавеккье была открыта морская школа под эгидой Betar; отношения ревизионистских структур с Италией в 1930-е годы были достаточно тесными, чтобы стать отдельным предметом исторического исследования.

Это серьёзный генеалогический показатель.

Но:

контакт с фашистским государством ; фашистская морфология движения.

Советский Союз сотрудничал с нефашистскими государствами.

Фашистская Италия могла сотрудничать с националистическими движениями, которые не являлись её идеологическими копиями.

Поэтому сам факт Чивитавеккьи доказательством недостаточен.

3. Жаботинский — главный отрицательный тест
Именно Жаботинский мешает превратить ревизионизм в однозначный фашистский случай.

Его политическая мысль действительно содержала:

национальный максимализм;

военную дисциплину;

монографическую концентрацию на создании государства;

жёсткое понимание конфликта с арабским населением.

Но рядом с этим существовали:

индивидуализм;

правовое мышление;

представление о защите меньшинств;

идея политических прав;

нежелание сводить человека к простой клетке коллективного организма.

Дмитрий Шумский, например, реконструирует у Жаботинского проект еврейского государства как государства национальностей, а современное исследование его отношения к демографическим перемещениям подчёркивает устойчивое значение защиты прав меньшинств в его мышлении.

Особенно важен ещё один исторический факт.

В ходе кризиса внутри самого ревизионистского движения Жаботинский последовательно отвергал насильственный захват власти внутри Всемирной сионистской организации, даже когда конфликт с политическими противниками был чрезвычайно острым.

Это имеет высокий диагностический вес.

Фашистская архитектура предполагает:

оппонент не обладает равным правом выражать альтернативную коллективную волю.

У Жаботинского мы видим гораздо более противоречивую конструкцию.

4. Поэтому особенно важно отделить Жаботинского от максималистов
Радикальное крыло ревизионизма постепенно становится правее самого основателя движения.

Ахимеир;

Йехошуа Йевин;

Ури Цви Гринберг;

часть связанных с ними активистов

уже не просто требовали большей решительности в достижении сионистской цели.

Они начинали переосмысливать саму модель политики.

Вместо:

более сильной национальной партии,

возникает идея:

национально-революционного авангарда.

Вместо:

политического конкурента,

появляется:

предатель или препятствие национальному возрождению.

Вместо:

парламентской организации,

появляется восхищение:

дисциплиной, вождём, революционной элитой и фашистской мобилизацией.

Именно поэтому политический путь Ахимеира нельзя автоматически приписывать Жаботинскому.

5. Модель вложенного радикализма
Для Паспорта полезна следующая конструкция:

сионизм
; ревизионистский сионизм
; ревизионистский максимализм
; ахимеировский фашистский контур
; Brit HaBirionim.

Каждый следующий уровень:

уже предыдущего

и

структурно радикальнее.

Следовательно, квалификация нижнего уровня не может автоматически переноситься вверх.

Это тот же принцип, который мы уже применяли к:

Falange ; весь франкизм;

Скрещённые стрелы ; весь режим Хорти;

русская фашистская партия ; русская эмиграция.

6. Ревизионизм как политическая экосистема
Правильнее понимать межвоенный ревизионизм как идеологически неоднородную правонационалистическую экосистему, внутри которой были возможны:

либерально-националистические;

авторитарные;

милитаристские;

революционные;

фашистские

варианты.

Исследовательская литература именно поэтому остаётся неоднозначной. Одни авторы выявляли фашистские компоненты в самом мышлении Жаботинского, другие подчёркивали его индивидуализм и либеральные основания, а новейшие исследования сознательно уходят от простой дихотомии «фашист или демократ».

7. Первый итоговый статус
Ревизионистский сионизм в целом
структурный статус: радикальный националистический политический комплекс, содержащий авторитарные и фашистские течения;

полная фашистская квалификация движения в целом: не подтверждается;

генеалогическая близость к европейской радикальной правой: существенная;

генотипическая неоднородность: высокая;

уверенность: A.

Ревизионистский максимализм
структурный статус: высокоплотное фашизирующееся течение, отдельные представители которого пересекают собственно фашистский порог;

уверенность: B/A.

Ключевой вывод:

Ревизионистский сионизм создал политическую среду, внутри которой мог возникнуть ивритский фашизм, но сам целиком к ивритскому фашизму не сводится.

Глава 24. Абба Ахимеир
Ахимеир — центральная фигура этой части, потому что здесь мы имеем необычно сильное совпадение:

фашистской самоидентификации;

интеллектуального влияния европейского кризиса либерализма;

национально-революционной телеологии;

вождистского и антиплюралистического мышления;

организационной попытки превратить идею в политическое действие.

При этом даже его случай требует отрицательного теста.

1. От социализма к революционной правой
Абба Ахимеир начинал политическую и интеллектуальную жизнь далеко не на крайнем правом фланге. Его последующая эволюция была связана, среди прочего, с Освальдом Шпенглером: докторская диссертация, защищённая в Вене в 1924 году, была посвящена его взглядам на Россию. Исследование Питера Бергамина показывает, что увлечение Ахимеира фашистской политической идеей началось раньше, чем традиционно предполагалось, и было связано с более глубокой революционной философией истории.

Это важно.

Ахимеир не просто:

«перешёл из социалистов в националисты».

Он переносит в правый национализм сам принцип:

революционного разрыва с существующим порядком.

2. «Из записной книжки фашиста»
Здесь генеалогический материал необычно прямой.

21 сентября 1928 года Ахимеир опубликовал статью, в заголовке которой использовал формулу «из записной книжки фашиста». Это не позднейшая обвинительная этикетка противника, а его собственный политический язык.

Следовательно:

N; — историческое самоназвание — содержит прямую фашистскую самоидентификацию.

Но наш Паспорт уже научил нас:

этого недостаточно.

Теперь необходимо проверить N; — аналитическую структуру.

3. Что именно Ахимеир берёт из фашизма
По Бергамину, Ахимеира полезно понимать не просто как ученика Муссолини, а как революционера, для которого фашизм становился способом политического действия — modus operandi национальной революции.

Это очень существенное уточнение.

Если фашизм используется лишь как:

униформа;

риторика;

эстетика,

он может оказаться поверхностным импортом.

Но у Ахимеира глубже.

Он принимает:

необходимость национального единства;

революционную элиту;

дисциплину;

отрицание пассивной политики;

культ действия;

идею принципиального преобразования национального сообщества.

То есть внешний импорт постепенно становится морфологическим.

4. Сверхцелое
Высшим субъектом становится:

возрождающаяся еврейско-ивритская нация.

Не отдельный индивид.

Не социальный класс.

Не существующие политические партии.

Политика оценивается через вопрос:

служит ли она национальному возрождению?

Это создаёт первый обязательный элемент генотипа.

5. Новая нация, а не только новое государство
Ахимеировский проект нельзя свести к:

«нужна еврейская государственность».

Государство должно возникнуть как результат:

революционной перековки национального сообщества.

Именно это отличает его от обычного национального движения.

Задача:

не только получить суверенитет,

но:

произвести более цельный, дисциплинированный и политически мобилизованный народ.

Работы Дана Тамира показывают, что стремление к тесной социальной интеграции — фактически к превращению разнородного общества в единую мобилизованную политическую общность — было одним из наиболее заметных признаков ахимеировского и близкого ему круга.

6. Внутренний противник превращается в проблему нации
Особенно важен язык в отношении:

социалистического сионизма;

либерального руководства;

сторонников компромиссной или постепенной политики.

В обычном плюралистическом пространстве это:

другие стратегии национального движения.

В максималистской логике возникает соблазн превратить их в:

помеху самой национальной судьбе.

Именно этот переход:

оппонент ; препятствие ; предатель

является одним из сильных фашистских индикаторов.

Материалы радикальной ревизионистской прессы начала 1930-х демонстрируют жёсткую направленность против либеральных и социалистических сионистских лидеров.

7. Британия как колониальный враг
Для Ахимеира британский мандат всё больше превращается из:

временного международно-правового режима

в:

препятствие национальному освобождению.

Отсюда переход:

политическая критика ; сопротивление ; нелегальная деятельность.

Brit HaBirionim становится первой организационной попыткой придать этой логике постоянную форму.

8. Но Ахимеир не становится еврейским нацистом
Это чрезвычайно важное различие.

Фашизм:

; национал-социализм.

И ахимеировская самоидентификация с фашистской политикой:

; принятие германского антисемитизма.

Напротив, архивные материалы Института Жаботинского фиксируют среди акций Brit HaBirionim в 1933 году выступление против нацистской Германии, включая снятие нацистского флага с германского консульства в Иерусалиме.

Этот факт очень важен морфологически:

еврейский фашист мог быть противником нацизма именно потому, что фашистский генотип не равен германскому расовому фенотипу.

9. Значение вождизма
В максималистской среде возникает особое отношение к политическому лидеру.

Но и здесь необходимо провести различие.

Ахимеир мог желать значительно более сильного руководства Жаботинского, чем сам Жаботинский был готов осуществлять.

Это показывает:

культ лидера способен производиться последователями снизу, даже если предполагаемый лидер не полностью принимает роль, которую ему предлагают.

Для общей теории фашизма это чрезвычайно интересно.

Вождь — не только человек.

Это:

функция монополизации коллективной воли.

10. Насилие
Ахимеирский радикализм постепенно движется от:

публицистики;

к бойкоту;

нелегальной организации;

колониальному сопротивлению.

Но нельзя приписывать Ахимеиру преступление только потому, что его риторика была радикальной.

После убийства Хаима Арлозорова Ахимеир был привлечён к делу, однако в мае 1934 года суд освободил его от обвинения, связанного с убийством, из-за недостаточности доказательств. Он оставался под стражей уже по отдельному делу о Brit HaBirionim.

Это важнейший пример нашей доказательной дисциплины:

политический экстремизм обвиняемого ; доказательство конкретного убийства.

11. При этом нелегальная организация — установленный факт
После оправдания по делу Арлозорова Ахимеир был судим по делу Brit HaBirionim. Архив Института Жаботинского хранит протоколы процесса участников организации; его апелляция закончилась тюремным приговором, а исторические сообщения фиксируют сокращение первоначального срока с 21 до 18 месяцев.

Здесь мы имеем переход:

идеология ; организация ; незаконная политическая деятельность.

Но не:

идеология ; доказанное политическое убийство.

12. Проверка семи обязательных функций
Сакрализованное коллективное сверхцелое — да.

Деавтономизация личности — выражена через идею дисциплинированной национальной революции.

Иерархическая граница принадлежности — выражена прежде всего политико-национально, а не нацистски-расово.

Экзистенциальный враг — британское господство и внутренние противники радикального национального проекта постепенно приобретают такую функцию.

Монополизация подлинной коллективной воли — значительно выражена.

Легитимация нелегальной борьбы и принуждения — да.

Трансформационная телеология — чрезвычайно сильно: национальное возрождение через революцию.

13. Сильнейшая альтернативная квалификация
Необходимо сформулировать её максимально серьёзно:

Ахимеир — не фашист в строгом типологическом смысле, а революционный максималистский сионист, который сознательно заимствовал фашистскую риторику и методы как инструменты национально-освободительной борьбы.

Это сильный контраргумент.

Бергамин фактически подводит нас близко к нему, когда подчёркивает революционную основу мышления Ахимеира и инструментальную сторону его отношения к фашизму.

Но этот контраргумент не снимает:

антиплюрализма;

вождизма;

сверхцелого;

революционной интеграции;

фашистской самоидентификации;

организационной практики.

Поэтому более слабое определение уже не вполне объясняет случай.

Итоговая квалификация Ахимеира
Структурный статус: вероятный собственно фашистский идеологический профиль высокой плотности.

Национальный фенотип: ивритский / еврейско-национальный революционный фашистский максимализм.

Генеалогическая близость: очень высокая и открыто заявленная.

Генотипическая плотность: высокая.

Уровень: идеолог ; организатор ; лидер малой радикальной фракции.

Уверенность: B/A.

Ключевой вывод:

Ахимеир важен не потому, что употребил слово «фашист». Он важен потому, что за этим словом постепенно складывается связная революционная архитектура национального сверхцелого, дисциплины, врага, вождистской организации и нового политического порядка.

Глава 25. Brit HaBirionim
Если Ахимеир даёт нам идеологию, то Brit HaBirionim даёт первый настоящий организационный тест.

Организация была создана Ахимеиром и его единомышленниками около 1930 года как радикальная, полуподпольная антибританская фракция внутри ревизионистской среды; современная интеллектуальная биография Ахимеира прямо характеризует её как самоидентифицировавшееся фашистское течение ревизионистского движения.

1. Почему малая организация всё равно может быть фашистской
Brit HaBirionim не была:

NSDAP;

PNF;

Железной гвардией.

Она была небольшой.

Это потенциальный аргумент против классификации.

Но после анализа китайских «Синих рубашек» и американского Black Legion мы уже знаем:

масштаб — не то же самое, что тип.

Малая организация может иметь:

высокую генотипическую плотность

при:

низкой социальной распространённости.

Поэтому необходимо отдельно измерять:

тип

и

масштаб.

2. Практика
Архивные материалы фиксируют среди действий Brit HaBirionim:

бойкот переписи населения 1931 года;

протестные акции против британской политики;

конфликт вокруг политико-интеллектуальной среды Еврейского университета;

антинацистскую акцию против германского дипломатического присутствия.

То есть это не просто кружок чтения Муссолини.

Организация пыталась:

перенести революционную политику в пространство прямого действия.

3. Новый тип политической легитимности
Brit HaBirionim не ждёт:

парламентского большинства;

согласия всех сионистских партий;

легитимации колониальной администрации.

Она исходит из другого принципа:

историческое право национального авангарда может быть выше существующей процедуры.

Именно это делает её значительно ближе к фашистскому типу.

4. Национальная элита
Малое число участников не воспринимается как слабость, если движение считает себя:

носителем исторической истины большинства, которое ещё не осознало собственную волю.

Это знакомая нам структура:

палингенетическая узурпация представительства.

Меньшинство заявляет:

мы представляем не сегодняшние предпочтения народа,

а:

его будущую истинную сущность.

5. Внутренний враг
Крайне важна направленность не только против британцев.

Если бы Brit HaBirionim была только:

подпольной антиколониальной организацией,

фашистская классификация оставалась бы гораздо слабее.

Но радикальная ревизионистская среда одновременно вырабатывает:

враждебность к части собственного сионистского политического поля.

Либеральные и социалистические лидеры начинают рассматриваться не просто как люди с ошибочной стратегией, а как препятствие национальному возрождению. Материалы прессы максималистов показывают эту тенденцию достаточно ясно.

Это уже внутренняя генотипическая функция.

6. При этом есть важный ограничитель
Brit HaBirionim:

не захватила государство;

не стала массовой партией;

не сформировала законченной экономической системы;

не получила возможности институционализировать собственную модель гражданства;

не создала крупной парамилитарной армии.

Следовательно, мы не должны называть её:

зрелым фашистским режимом.

Объект:

движение / фракция.

7. Жаботинский как внешний тормоз
Особенно показательно, что более широкий ревизионизм не был полностью поглощён радикалами.

Жаботинский сохранял принципиальные ограничения на насильственный захват власти внутри сионистской политики.

Значит:

фашистская фракция возникла внутри нефашистского или структурно неоднородного политического семейства.

Это почти идеальный пример нашей модели вложенных морфологий.

8. Генотипический тест Brit HaBirionim
Сверхцелое: национальное возрождение — да.

Личность: подчиняется революционной дисциплине — да.

Свои/чужие: политико-национальная граница высока.

Враг: британская власть плюс внутренний антинациональный противник — да.

Плюрализм: существенно делегитимирован.

Насилие / нелегальное действие: признаётся допустимым.

Палингенеза: чрезвычайно выражена.

9. Сильнейшая альтернатива
Революционно-националистическая подпольная организация антиколониального типа, использовавшая фашистский политический язык, но не достигшая уровня полноценного фашистского движения.

Это серьёзный диагноз.

И именно масштабы организации сохраняют его конкурентоспособность.

Но термин «протофашизм» здесь тоже несколько слаб.

Почему?

Потому что:

фашистская генеалогия уже существует;

самоидентификация существует;

значительная часть обязательной морфологии существует.

То есть мы не имеем «фашизм до фашизма».

Мы имеем:

малый фашизм без государственного масштаба.

Итог Brit HaBirionim
Структурный статус: вероятный ивритский фашизм кадрово-революционного типа.

Уровень: малая фракция / полуподпольное движение.

Генотипическая плотность: высокая.

Государственная проницаемость: практически отсутствует.

Массовость: низкая.

Уверенность: B.

Полезный новый термин:

микрофашистское движение высокой плотности
То есть не «микрофашизация» повседневности, а:

небольшая организация, внутри которой почти весь фашистский генотип уже собран, но социальный масштаб остаётся малым.

Глава 26. «Ивритский фашизм» как историографическая категория
Теперь можно рассмотреть сам термин.

Он особенно полезен потому, что одновременно:

открывает реальный исторический объект

и

создаёт опасность огромного семантического расширения.

1. Категория существует в академической историографии
Дан Тамир специально поставил вопрос о Hebrew fascism in Palestine и исследовал группу активистов подмандатной Палестины через сравнительную теорию generic fascism.

В статье 2014 года он анализировал:

Итамара Бен-Ави;

Аббу Ахимеира;

Ури Цви Гринберга;

Йехошуа Йевина;

Вольфганга фон Вайсля;

Цви Колица;

Авраама Штерна

и обнаруживал у них выраженное стремление к социальной интеграции национального сообщества, сопоставимое с другими межвоенными фашистскими движениями.

В монографии 2018 года Тамир уже прямо исследовал возможность существования полноценного ивритского фашистского движения в Палестине, подчёркивая при этом, что прежняя практика лейбористских сионистов называть «фашистами» всех ревизионистов сама по себе ничего не доказывает.

2. Но историография не едина
И это принципиально важно.

Сам Тамир отмечает, что Эран Каплан не квалифицирует части ревизионистского движения как фашистские. Джозеф Хеллер, исследовавший праворадикальные и подпольные организации, также приходил к значительно более ограниченной оценке масштабов собственно фашистской тенденции в еврейской Палестине.

Питер Бергамин занимает ещё более тонкую позицию:

Ахимеир действительно проходит через фашистскую самоидентификацию и создаёт радикальную фракцию, но глубинным ядром его личности и политики может быть прежде всего революционность, тогда как фашизм частично выступает политической технологией этой революции.

То есть перед нами настоящий историографический спор, а не вопрос терминологической цензуры.

3. Что означает «ивритский»
Особенно важна терминология.

В межвоенной Палестине слова:

«еврейский»;

«ивритский / Hebrew»;

«Израиль»;

«народ Израиля»

могли употребляться пересекающимся образом.

Тамир специально отмечает, что Ахимеир, Йевин, Гринберг и фон Вайсл не проводили между ними того жесткого разделения, которое позднее пытался проводить более радикальный Авраам Штерн, стремившийся сильнее отделить местную новую «ивритскую» общность от диаспорного еврейства.

Поэтому наше выражение:

«ивритский фашизм»

не должно означать:

«фашизм иврита»,

или:

«фашистскую сущность ивритской культуры».

Это историко-аналитическое сокращение для:

небольшого фашистского политического контура внутри формирующегося ивритоязычного общества подмандатной Палестины.

4. Почему не «еврейский фашизм» без уточнения
Формально такое словосочетание возможно:

существовал британский фашизм;

русский фашизм;

румынский фашизм;

мог существовать и еврейский.

Но здесь особенно велик риск смыслового скачка:

еврейский фашист

;

еврейский фашизм

;

евреи и фашизм

;

«еврейский народ фашистский».

Последний переход логически недопустим.

Поэтому термин «ивритский фашизм» имеет дополнительное методологическое преимущество:

он локализует объект:

во времени;

в пространстве;

в политической культуре;

в конкретном языковом и организационном поле.

5. Историографическая карта
Можно выделить четыре позиции.

Позиция A — широкая
В межвоенной ивритской правой существовало настоящее фашистское течение; его можно анализировать как одну из национальных разновидностей generic fascism.

Это линия Тамира.

Позиция B — ограничительная
Фашистское влияние было реальным, но оставалось маргинальным и недостаточным, чтобы говорить о значимом самостоятельном фашизме всей ревизионистской среды.

Такой подход близок Хеллеру.

Позиция C — функционально-революционная
Ахимеир и его круг действительно сознательно использовали фашистский опыт, но ключевой категорией может быть революционный национальный максимализм, а не фашизм как окончательная сущность.

Эта проблема особенно ясно возникает у Бергамина.

Наша позиция
Мы не выбираем между ними декларативно.

Мы разделяем объекты.

Ревизионизм вообще — не фашизм.

Максималистский контур — высокая фашизация.

Ахимеир — вероятный фашистский идеолог высокой плотности.

Brit HaBirionim — вероятное малое кадровое фашистское движение.

Штерновский этап — отдельный и ещё более сложный случай.

6. Почему такая категория всё-таки нужна
Если мы полностью запретим термин:

«ивритский фашизм»,

то потеряем способность сравнивать реально существовавшие:

вождизм;

революционный национализм;

политическую сакрализацию;

фашистскую самоидентификацию;

антиплюрализм;

культ действия

с аналогичными структурами в других странах.

Тогда еврейская история получит методологический иммунитет, которого мы не предоставляем ни итальянцам, ни русским, ни британцам.

Это нарушило бы симметрию.

7. Но если расширить термин слишком сильно
Если же мы скажем:

«раз существовали Ахимеир и Штерн, значит ревизионистский сионизм был фашизмом»,

мы совершим противоположную ошибку.

Это будет:

методологическая коллективизация политической принадлежности.

То есть именно тот интеллектуальный механизм, который мы критикуем внутри самого фашизма:

качество части переносится на целое.

Итог категории
Предлагаю использовать в томе формулу:

ивритский фашистский контур подмандатной Палестины

как наиболее строгий уровень.

А термин:

«ивритский фашизм»

использовать там, где конкретный Паспорт пересекает наш порог.

Определение:

Ивритский фашизм — совокупность небольших национально-революционных течений внутри и вокруг межвоенного ревизионистского сионизма, в которых европейская фашистская генеалогия соединялась с проектом еврейско-ивритского национального возрождения, формируя высокоплотную антиплюралистическую, вождистскую и мобилизационную политическую архитектуру.

Глава 27. Лехи и проблема границ фашистской классификации
Лехи — значительно труднее Ахимеира.

Потому что это уже не только публицистический кружок.

Перед нами:

вооружённое подполье;

национально-освободительная война;

террор;

мессианская политическая поэзия;

революционная теория;

контакты с фашистскими державами;

а затем — глубокая идеологическая эволюция после гибели основателя.

Поэтому один Паспорт на весь период 1940–1949 годов будет методологической ошибкой.

1. Возникновение
Организация Авраама Штерна возникла в 1940 году в результате раскола внутри Irgun.

Ключевой причиной стал вопрос о прекращении вооружённой борьбы против Британии после вступления Великобритании в войну с нацистской Германией: Штерн и его сторонники считали британское господство главным непосредственным препятствием еврейской независимости и продолжили подпольную борьбу. Сам Штерн был убит британской полицией в феврале 1942 года.

Это создаёт первую периодизацию:

T;: Штерн, 1940–1942.

T;: постштерновское восстановление Лехи.

T;: Лехи 1944–1948.

T;: распад и политическое наследие после создания Израиля.

2. Национально-освободительный характер — установленный факт
Лехи позиционировала борьбу как войну за освобождение от британского господства.

Исследования организации прямо характеризуют её как подпольное движение, проводившее террористическую кампанию против британской власти и объяснявшее её национальным освобождением.

Это означает:

терроризм ; фашизм.

Национально-освободительное движение может использовать террор и не быть фашистским.

Следовательно, нам требуется второй уровень доказательства.

3. «Принципы возрождения»
И здесь морфологическая плотность резко возрастает.

Штерн формулирует «Принципы возрождения» — программный набор положений, связывающих:

народ;

землю;

историческую миссию;

освобождение;

собирание изгнанников;

возрождение языка;

государственную власть;

национальную войну;

религиозно-историческое завершение национального проекта.

Историография рассматривает эти принципы как фундаментальный документ штерновской политической идеологии.

Здесь мы имеем уже не просто:

«британцы должны уйти».

А:

какой должна стать национальная общность после их ухода.

4. Палингенеза
Само понятие:

возрождение

находится в центре.

Нация должна не просто получить юридический суверенитет.

Она должна:

вернуться в историю;

восстановить власть;

преобразиться;

собрать рассеянное население;

создать новый политический порядок.

Это чрезвычайно высокая палингенетическая плотность.

5. Сверхцелое
Высшим субъектом является:

ивритско-израильская национальная общность в её исторической миссии.

Индивидуальная жизнь получает смысл через:

борьбу;

служение;

жертву;

восстановление родины.

Шломо Шпиро именно поэтому говорит о национальном и мессианском основании штерновской концепции политического насилия.

6. Жертва и смерть
У Штерна особенно сильна поэтика:

подпольщика;

неизвестного солдата;

смерти;

национального самопожертвования.

Это сближает штерновский фенотип с:

Железной гвардией,

хотя религиозный и культурный материал совершенно иной.

Функция одна:

личность подтверждает принадлежность к сверхцелому готовностью пожертвовать собой полностью.

7. Но главный вопрос — политический плюрализм
Здесь нужно быть очень осторожными.

Штерн стремится к крайне высокой национальной консолидации.

Однако даже в его черновых материалах, которые приводит Тамир, рядом с идеей национального единства сохраняется признание того, что полная однородность невозможна и различия взглядов могут оставаться.

Это важный антигенотипический остаток.

Следовательно, нельзя просто написать:

«Лехи хотела полностью тоталитарного общества»

без анализа конкретного периода и текста.

8. Контакты с Италией и Германией
Это наиболее скандальная часть истории, и именно поэтому она требует особенно точной формулировки.

Сохранились проекты контактов штерновской организации с Италией и Германией. Исследование Дана Тамира указывает, что проект соглашения с Италией датирован сентябрём 1940 года, а предложение о возможном сотрудничестве с Германией было передано германскому дипломату в Бейруте в январе 1941 года и поступило в германское посольство в Анкаре.

Следовательно, утверждение:

«Штерн искал возможность сотрудничества с державами Оси против Британии»

— исторически обоснованно.

Но отсюда не следует автоматически:

«Штерн разделял германский антисемитизм».

И тем более:

«евреи сотрудничали с Гитлером».

Субъектом была конкретная крайне малая подпольная организация.

9. Геополитическая логика Штерна
В основе находился принцип:

враг моего непосредственного колониального врага может быть временным союзником.

С точки зрения Штерна:

Британия блокирует создание еврейского государства;

поэтому необходимо искать любого внешнего партнёра, готового помочь её вытеснить.

Это типичная:

внешнеопорная национально-освободительная революция.
Мы уже увидели подобный механизм у русских эмигрантских фашистов.

10. Но здесь появляется чрезвычайно тяжёлое противоречие
В 1941 году нацистская Германия уже была государством системного антиеврейского преследования.

Поэтому попытка договориться с ней в рамках еврейского национального освобождения показывает, насколько далеко радикальная логика:

«главный враг здесь и сейчас»

может отделиться от более широкого анализа политической реальности.

Это не аргумент против еврейского национального освобождения как такового.

Это аргумент о:

радикальном стратегическом монологизме Штерна.

Одна цель — изгнание Британии — начинает подчинять оценку почти всех остальных политических обстоятельств.

11. Фашизм или антиколониальный макиавеллизм?
Вот сильнейший контраргумент.

Можно сказать:

Лехи не была фашистской; это была крайне радикальная национально-освободительная организация, готовая ситуативно сотрудничать с любым государством против колониального врага.

Такой диагноз обладает реальной объяснительной силой.

Сам контакт с Германией:

не доказывает фашизма.

Во время войн самые разные государства заключают тактические союзы с идеологическими противниками.

Поэтому главные доказательства нужно искать:

не в Берлине,

а:

в устройстве собственного штерновского проекта.

12. И там действительно обнаруживается фашистская плотность
У штерновского круга присутствуют:

палингенеза;

сакрализованное национальное сверхцелое;

революционный авангард;

культ жертвы;

антиматериализм;

готовность к политическому террору;

вождистская символика;

сильное стремление к общественной интеграции.

Именно поэтому Дан Тамир включает Авраама Штерна в свой сравнительный анализ ивритского фашизма и проводит смысловую линию от ахимеировской «записной книжки фашиста» к штерновским «Принципам возрождения».

13. Но Лехи после Штерна меняется
И вот здесь единый ярлык начинает разрушаться.

После смерти Штерна организация продолжает существовать под новым руководством.

Однако её политические линии расходятся.

Джозеф Хеллер показывает сложную попытку соединения правых и левых революционных элементов внутри позднейшего Лехи. Дан Тамир, ссылаясь на Хеллера, прямо отмечает необычную идеологическую траекторию организации: от поддержки фашистских моделей в военный период — к последующим симпатиям части среды к сталинизму и коммунизму.

Следовательно:

Лехи-1941 ; Лехи-1947.

Это один из лучших примеров нашей морфодинамики.

14. После смерти лидера распадается единая идеологическая функция
Штерн выполнял роль:

поэта;

теоретика;

лидера;

интерпретатора исторической миссии.

После его гибели руководство становится коллективнее, а внутри Лехи начинают сосуществовать разные интерпретации национальной революции. Тамир указывает на сосуществование этих разных тенденций при Натане Йеллин-Море и Исраэле Эльдаде.

Следовательно, один из центральных элементов генотипа:

монополизированное толкование единой воли

ослабевает.

15. Террор остаётся, фашистская структура может меняться
Это очень важный методологический урок.

Организация может:

продолжать вооружённые действия,

но:

становиться менее фашистской по политической морфологии.

Следовательно:

терроризм ; постоянный индикатор фашизма.

Если идеология:

смещается;

плюрализируется;

принимает иные социальные проекты;

меняет понятие врага,

то политический тип может изменяться даже при сохранении насильственной тактики.

16. Генотипический профиль: Штерновский этап
T;: 1940–1942
Сверхцелое: чрезвычайно сильно.

Деавтономизация личности: высокая.

Иерархия принадлежности: выражена национально.

Экзистенциальный враг: Британия как колониальный суверен.

Монополия исторической воли: высокая.

Насилие: конститутивно.

Палингенетическая трансформация: максимально выражена.

Рабочая квалификация
вероятный ивритский фашизм национально-освободительного, мессианско-революционного типа.

Уверенность: B.

17. Почему не A
Потому что остаются реальные конкурирующие объяснения.

Во-первых:

движение чрезвычайно мало.

Во-вторых:

центральная цель — освобождение от колониального господства.

В-третьих:

полностью разработанная постреволюционная модель политического плюрализма не настолько однозначна, чтобы без остатка приравнять её к Италии или Германии.

В-четвёртых:

идеология организации быстро меняется после смерти основателя.

Поэтому категория B дисциплинирует вывод.

18. Генотипический профиль позднего Лехи
T;–T;
Сохраняются:

национальная палингенеза;

подпольная дисциплина;

насилие;

враг;

жертвенность.

Но ослабевают или фрагментируются:

единый лидер;

единственная идеологическая линия;

последовательная фашистская генеалогия;

однозначно правая социальная программа.

Следовательно:

поздний Лехи нельзя автоматически квалифицировать тем же ярлыком, что штерновский круг 1940–1942 годов.

Рабочая квалификация
радикальное национально-революционное подпольное движение с сохраняющимися фашистскими наследиями, но с высокой идеологической гибридизацией.

Уверенность: B.

19. Главный вывод по Лехи
Организация может начинаться вблизи фашистского типа и затем морфологически эволюционировать, не меняя сразу название, кадровую память или насильственную тактику.

Это чрезвычайно важно для всего Метапаспорта.

Мы получаем ещё одно доказательство:

исторический субъект нельзя классифицировать один раз навсегда.

Нужна траектория:

T; ; T; ; T;.

Глава 28. Почему наличие фашистского движения не делает «фашистским» народ
Эта глава должна завершать часть не как политическая оговорка, а как обязательный элемент методологии.

Если мы этого не сделаем, само сравнительное исследование может начать воспроизводить ту форму коллективизации, которую изучает как один из механизмов фашизма.

1. Основная логическая ошибка
Допустим, мы доказали:

Brit HaBirionim имела фашистскую морфологию.

Из этого следует:

существовало еврейское / ивритское фашистское движение.

Из этого не следует:

ревизионисты были фашистами все;

сионисты были фашистами;

евреи Палестины были фашистами;

еврейский народ был фашистским.

Это простой логический запрет:

свойство политической части не переносится на этническое целое.

2. Иначе мы должны были бы объявить фашистскими почти все европейские народы
Если наличие BUF делает:

британцев фашистским народом,

то Британия должна называться фашистской.

Если Silver Legion делает:

американцев фашистским народом,

то США должны быть фашистской страной.

Если Родзаевский делает:

русских фашистским народом,

то русская история получает такую же коллективную этикетку.

Если Железная гвардия делает:

румын фашистским народом,

то исчезает вся остальная румынская политическая история.

Абсурдность очевидна.

Следовательно, принцип должен применяться симметрично и к еврейскому случаю.

3. Жертва не получает политического иммунитета
Есть и обратная ошибка.

Можно сказать:

«евреи стали жертвами Холокоста, следовательно, еврейского фашистского движения по определению существовать не могло».

Это исторически и логически неверно.

Коллективный опыт преследования не превращает каждого последующего представителя группы в носителя одной политической идеологии.

У народа нет единого политического мозга.

Он состоит из:

либералов;

социалистов;

консерваторов;

националистов;

анархистов;

религиозных течений;

коммунистов;

фашистов;

аполитичных людей.

Именно политическое разнообразие делает возможной историю.

4. Но отсутствие иммунитета не означает переноса вины
Здесь нужен двойной запрет.

Нельзя отрицать существование фашистского движения потому, что его участники происходят из народа-жертвы.

И:

нельзя переносить вину фашистского движения на народ, из которого вышли его участники.

Оба правила обязательны одновременно.

5. Почему это особенно важно именно для нашей теории
Фашизм сам склонен производить коллективную категорию.

Он говорит:

не конкретный коммунист совершил действие;

коммунисты такие.

Не конкретный еврей;

евреи такие.

Не конкретный русский;

русские такие.

Не конкретный мигрант;

мигранты такие.

То есть:

индивидуальное действие ; категориальная сущность.

Если исследователь говорит:

«нашёл еврейского фашиста ; евреи фашисты»,

он воспроизводит тот же логический механизм, который собирался исследовать критически.

6. Поэтому народ принципиально не является единицей фашистской квалификации
Наш Паспорт применяется к:

идеологии;

тексту;

группе;

движению;

партии;

режиму;

институту;

практике;

социальной среде.

Но не к:

этносу как биологическому или историческому субъекту.

Мы должны буквально запретить строку:

«народ: фашистский».

Такой категории в Метапаспорте не должно существовать.

7. Даже общественная фашизация не равна национальной сущности
Допустим, в какой-либо исторический момент очень большая доля общества поддерживает фашистский режим.

И тогда всё равно следует писать:

высокая степень общественной фашизации.

Не:

«народ по природе фашистский».

Почему?

Потому что политические состояния:

возникают;

усиливаются;

ослабевают;

исчезают;

передаются поколениям лишь частично.

«Национальная сущность» превращает исторический процесс в биологическую судьбу.

Это несовместимо с нашей теорией.

8. Особенно показателен сам еврейский случай
В одной и той же исторической среде существовали:

социалистические сионисты;

либеральные сионисты;

религиозные движения;

двунационалисты;

коммунисты;

ревизионисты;

максималисты;

Ахимеир;

Brit HaBirionim;

Иргун;

Лехи.

Историография ревизионизма сама показывает глубокую внутреннюю разнородность этой политической семьи.

Следовательно, даже выражение:

«сионистская идеология»

в единственном числе часто оказывается слишком грубым.

Тем более бессмысленно говорить:

«политическая сущность евреев».

9. Народ может одновременно производить фашистов и антифашистов
Это нормальное состояние большого общества.

В Италии были:

фашисты;

социалисты;

коммунисты;

либералы;

католические противники режима;

партизаны.

В Германии:

нацисты;

социал-демократы;

коммунисты;

консервативные противники Гитлера;

религиозные диссиденты;

обычные люди с различными позициями.

В Британии:

BUF

и

его многочисленные противники.

В еврейской Палестине:

ахимеировские максималисты

и

их яростные противники внутри того же национального движения.

То есть:

политическая множественность находится внутри народа, а не между «политическими народами».

10. Вводим принцип морфологической неколлективизации
Предлагаю закрепить в Метапаспорте специальное правило:

Принцип морфологической неколлективизации
Политическая квалификация, установленная для идеологии, организации, движения, режима или практики, не может переноситься на этническую, религиозную или цивилизационную группу без отдельного доказательства структурной вовлечённости конкретного уровня анализа; народ как таковой не является допустимым субъектом фашистской квалификации.

Это одно из самых важных методологических правил всей работы.

11. Даже название национального фашизма должно читаться правильно
Когда мы говорим:

итальянский фашизм,

мы имеем в виду:

фашистское движение итальянского исторического фенотипа.

Не:

«фашизм итальянцев как народа».

То же:

русский фашизм;

румынский фашизм;

британский фашизм;

японский фашизм;

ивритский фашизм.

Национальное прилагательное обозначает:

историко-культурный фенотип политического движения.

Не:

коллективную моральную характеристику народа.

12. Это защищает исследование одновременно от антисемитизма и от табуирования истории
Именно двойная симметрия делает анализ устойчивым.

Мы не должны:

замалчивать Ахимеира или Штерна из опасения дать материал антисемитской пропаганде.

Но мы обязаны:

не позволить историческому исследованию использоваться через логическую подмену «отдельное движение ; весь народ».

Научный ответ здесь не цензура факта.

Научный ответ:

точная единица анализа.

Промежуточная классификация Части VI
Объект Рабочая квалификация Уровень Уверенность
Ревизионистский сионизм в целом радикально-националистическая неоднородная политическая семья; полная фашистская квалификация не подтверждена движение A
Максималистский ревизионизм фашизирующееся течение высокой плотности фракция / идеология B/A
Абба Ахимеир вероятный фашистский идеолог революционно-национального типа идеология / лидер B/A
Brit HaBirionim вероятный кадровый ивритский фашизм малая организация B
«Ивритский фашизм» обоснованная, но спорная историографическая категория для конкретного радикального контура сравнительная категория B/A
Штерновское движение 1940–1942 вероятный ивритский фашизм национально-освободительного и мессианско-революционного типа вооружённое движение B
Лехи после Штерна национально-революционное подполье с фашистским наследием и растущей идеологической гибридизацией движение B
Ревизионизм = фашизм не подтверждается обобщение A
Сионизм = фашизм не подтверждается; категориально чрезмерное обобщение обобщение A
«Евреи — фашистский народ» методологически недопустимая коллективизация этническая генерализация A
Главные результаты Части VI
1. Национально-освободительный статус не создаёт иммунитета от фашистской квалификации
Это продолжает вывод, сделанный после усташского и украинского материала.

Движение может действительно бороться:

за государственность;

против колониального режима;

за национальное самоопределение.

Но мы всё равно обязаны спросить:

какой политический порядок оно хочет создать после победы?

Освободительная цель отвечает на вопрос:

от чего?

Фашистская морфология — на вопрос:

к чему?

2. Но вооружённое национально-освободительное движение не становится фашистским из-за насилия
Лехи особенно ясно показывает:

терроризм;

подполье;

убийства;

саботаж

не являются достаточными признаками фашизма.

Иначе огромное количество:

антиколониальных;

национально-освободительных;

революционных;

левых;

религиозных

движений пришлось бы автоматически записать в фашизм.

Следовательно:

тип насилия определяется его функцией внутри общей архитектуры.

3. Фашистское течение может возникнуть внутри народа, являющегося объектом фашистского преследования
Это исторически неприятный, но теоретически очень важный результат.

Он показывает:

фашизм не является генетическим свойством «народов-агрессоров».

Это политическая форма.

А политические формы способны возникать:

внутри самых разных обществ.

Именно это подтверждает универсальность морфологического анализа.

4. Одновременно исчезает возможность коллективной вины
Если фашизм — политическая архитектура, то она принадлежит:

тем, кто её воспроизводит.

Не:

их родственникам;

этносу;

языку;

религии;

потомкам.

Следовательно:

универсализация понятия фашизма одновременно делает невозможной его этническую коллективизацию.

Это очень сильный результат.

5. Возникает понятие фашистской фракции внутри нефашистского политического семейства
Ревизионизм даёт нам прекрасный пример:

широкое движение ; радикальная фракция ; фашистский контур.

Это важно для последующих глав.

Потому что политические движения редко являются идеально однородными.

В крупной партии могут одновременно существовать:

либералы;

авторитаристы;

этнонационалисты;

фашисты.

И сам факт их совместного нахождения внутри одной организационной оболочки:

не стирает различия.

6. Фашистская самоидентификация снова оказывается сильным, но не окончательным доказательством
Ахимеир:

самоидентификация + высокая морфология.

Brit HaBirionim:

сознательная фашистская генеалогия + высокая организационная плотность.

Но широкий ревизионизм:

контакты + заимствования + радикальная эстетика

без достаточного основания для общей фашистской квалификации.

То есть:

генеалогия снова не совпадает автоматически с генотипом.

7. Лехи показывает обратный процесс — идеологическую дефашизацию без немедленного исчезновения организации
Это особенно интересно.

Организация:

сохраняет название;

кадры;

подпольную память;

насильственную практику,

но её идеология после смерти основателя становится всё менее единой и способна двигаться в совершенно иных направлениях. Историографические исследования прямо отмечают этот переход от первоначального тяготения к фашизму к последующей гибридизации, включая левые и просоветские мотивы.

Следовательно:

дефашизация возможна до прекращения насилия.

И:

насилие может пережить фашистскую идеологию.

8. Для Метапаспорта появляется новая обязательная ось: внутренняя идеологическая дисперсия
До сих пор мы измеряли:

генотипическую плотность;

синхронизацию;

государственную проницаемость;

массовость;

суверенную автономию.

Теперь нужна ещё одна величина:

идеологическая дисперсия
Она отвечает:

насколько различные сегменты одного движения действительно разделяют одну и ту же политическую архитектуру?

Низкая дисперсия:

NSDAP зрелого периода.

Высокая:

широкий ревизионизм.

Растущая во времени:

поздний Лехи.

Это позволяет избежать огромного количества ложных классификаций.

9. Появляется также показатель фракционной переносимости
То есть:

насколько характеристика радикального крыла переносима на организационное целое?

Например:

Ahimeir ; Revisionism?

Нет, переносимость низкая.

Radical Heimwehr ; весь австрийский режим?

Нет.

Falange ; Francoism?

Ограниченно.

Silver Shirts ; США?

Практически нулевая.

Это можно превратить в отдельный отрицательный тест:

Если удалить самую радикальную фракцию, сохраняет ли политическое целое фашистский генотип?

Если нет:

нельзя классифицировать целое по фракции.

Это мощнейшее методологическое усовершенствование.

10. И наконец — принцип, который должен пройти через весь семитомник
После русского, британского, американского, румынского и теперь ивритского материала мы можем окончательно закрепить:

Не существует фашистских народов. Существуют фашистские идеи, движения, организации, режимы, институты, практики и состояния общества.

Ещё точнее:

Национальное прилагательное в выражении «итальянский», «русский», «британский» или «ивритский фашизм» обозначает исторический фенотип фашизма, а не сущность народа.

И именно еврейский случай делает этот принцип особенно сильным.

Потому что он заставляет нас одновременно отказаться от двух интеллектуально удобных, но одинаково ложных убеждений:

«жертва не способна породить фашиста»

и

«если среди народа были фашисты, значит фашистским был народ».

Между ними находится единственно пригодная для нашей работы позиция:

фашизм должен быть доказан там, где существует его политическая архитектура, и остановлен ровно на той границе, где эта архитектура заканчивается.

Это, пожалуй, и должно стать главным методологическим выводом Части VI.

********

Глава 29. Украинский радикальный национализм межвоенного периода
1. Не начинать историю с ОУН
Историю украинского радикального национализма нельзя начинать с Организации украинских националистов.

ОУН, возникшая в 1929 году, была уже результатом предшествующего процесса: военного поражения, распада империй, несостоявшейся государственности, территориального раздела, политической эмиграции, подпольной борьбы, мировоззренческой радикализации и общего кризиса европейского либерального порядка.

Именно поэтому необходимо сначала рассмотреть среду, которая сделала появление ОУН возможным.

Но столь же ошибочно начинать эту историю с предположения, будто радикальный национализм являлся естественным или единственно возможным выражением украинского национального движения.

Это не так.

Межвоенный украинский национализм был множественным. В нём существовали демократические, социалистические, национал-коммунистические, консервативные, религиозные, авторитарные и революционно-радикальные направления. В польской Галиции крупнейшей легальной украинской политической организацией межвоенного времени являлось Украинское национально-демократическое объединение — УНДО, программа которого соединяла идею украинской независимости с парламентской демократией и правовым политическим процессом.

Следовательно, перед исследователем стоит не вопрос:

почему украинский национализм стал радикальным?

Гораздо точнее поставить другой вопрос:

почему внутри более широкого украинского национального движения возникло и усилилось особое революционно-националистическое течение, отрицавшее либеральную демократию, компромисс и постепенную политическую работу?

Именно эта постановка позволяет избежать исторической телеологии.

ОУН не была неизбежностью.

Радикализация была одним из возможных ответов на историческую катастрофу.

2. Поражение 1917–1921 годов как травма поколения
Первым фундаментальным фактором стало поражение украинских проектов государственности эпохи революции и гражданских войн.

После распада Российской и Австро-Венгерской империй возникло историческое окно, в котором различные украинские политические силы попытались создать собственные государственные образования. Однако борьба закончилась поражением.

После Первой мировой войны украинские земли оказались разделены прежде всего между Украинской ССР, Польшей, Румынией и Чехословакией. В марте 1923 года международное признание польского контроля над Восточной Галицией окончательно закрепило для многих западноукраинских активистов ощущение поражения предыдущего государственного проекта.

Для одного поколения это был дипломатический и политический факт.

Для другого — экзистенциальная травма.

Особенно важную роль здесь сыграла ветеранская среда. Люди, прошедшие мировую войну, распад империй, революции и украинско-польские и другие вооружённые конфликты, возвращались не в мир XIX века, а в совершенно новую Европу, где массовая политика всё чаще соединялась с военной организацией, революционным насилием и культом действия.

Возникала характерная для межвоенной Европы фигура:

солдат без победившего государства.

Он имел боевой опыт, политическую цель и организационные навыки, но не имел государства, которому мог бы служить.

Из этой среды во многом и вышло украинское революционное подполье.

3. Разделённый народ — разные политические траектории
Межвоенная украинская история развивалась не в одном политическом пространстве.

Советская Украина пережила собственную сложную траекторию. В 1920-е годы политика украинизации расширила использование украинского языка и присутствие украинских кадров в учреждениях, образовании и культуре. В начале 1930-х эта политика была свёрнута, а значительная часть связанной с ней культурной и политической элиты подверглась репрессиям.

Совершенно иной была ситуация украинцев в Польше.

Именно Восточная Галиция стала главным центром того революционного национализма, который впоследствии организационно оформится в ОУН.

Но и здесь важно избежать упрощения.

Украинское общество не делилось на польское государство и националистическое подполье. Между ними находилось огромное пространство обычной социальной и политической жизни: партии, кооперативы, церковные организации, культурные общества, школы, пресса, студенческие объединения, профессиональные структуры.

Легальные украинские партии участвовали в польской парламентской политике. Они протестовали против существующего территориального порядка, защищали украинские культурные и политические интересы и одновременно пытались использовать законные механизмы. УНДО было наиболее значительной силой такого типа.

Следовательно, существовали как минимум две принципиально различные стратегии национального действия.

Первая исходила из возможности длительной политической работы: создание институтов, участие в выборах, культурная самоорганизация, кооперация, образование, переговоры и поиск международной поддержки.

Вторая всё в большей степени исходила из прямо противоположной предпосылки:

существующий порядок принципиально нелегитимен, исправить его невозможно, следовательно, его необходимо разрушить.

Вот здесь начинается радикальный национализм как особый тип политического сознания.

4. УВО: политика после войны средствами подпольной войны
В 1920 году бывшими офицерами и участниками украинских вооружённых формирований была создана Украинская военная организация — УВО.

Среди связанных с ней фигур находились Евгений Коновалец, Андрей Мельник и другие будущие деятели организованного националистического движения. УВО использовала подпольные структуры, саботаж и политическое насилие как средства продолжения борьбы после военного поражения.

В исторической перспективе УВО чрезвычайно важна.

Она представляет собой переходную форму между армией проигравшего государственного проекта и новой революционной политической организацией.

Это уже не регулярная армия.

Но это ещё и не вполне политическая партия.

Военная логика переносится в мирную политическую среду.

Противник перестаёт рассматриваться как конкурент, которого можно победить на выборах или убедить аргументами. Он становится препятствием, которое необходимо устранить.

Организация строится не вокруг свободной дискуссии, а вокруг конспирации, дисциплины и исполнения приказа.

Компромисс перестаёт считаться нормальным механизмом политики и начинает интерпретироваться как слабость или предательство.

Именно здесь находится один из ключей к пониманию всей последующей истории.

Милитаризируется не только организация. Милитаризируется само политическое мышление.

Политика начинает восприниматься как продолжение войны.

5. Польский фактор: конфликт, репрессия и радикализующая обратная связь
Было бы серьёзной исторической ошибкой анализировать радикализацию западноукраинской среды вне политики польского государства.

Межвоенная Польша сама переживала кризис демократических институтов, национальные конфликты и авторитарную эволюцию режима.

Украинские политические организации протестовали против полонизации, ограничений культурного развития, колонизационной политики и других форм давления. Особенно тяжёлым эпизодом стала так называемая пацификация 1930 года, предпринятая после волны националистического саботажа. Она сопровождалась массовыми обысками, арестами и насилием и затронула не только подполье, но и легальные украинские учреждения и активистов.

Здесь возникает чрезвычайно важный механизм взаимного усиления.

Радикалы совершают насильственные акции.

Государство отвечает широкими репрессивными мерами.

Репрессивные меры поражают не только участников подполья, но и более широкую общественную среду.

Радикалы получают новый аргумент:

«Мы говорили, что легальные методы бессмысленны».

После этого часть молодёжи ещё сильнее разочаровывается в умеренной политике.

Возникают новые подпольщики.

Следует новая волна насилия.

Государство вновь усиливает давление.

Так формируется самоподдерживающийся контур радикализации.

Он не снимает ответственности ни с террористического подполья, ни с государства за конкретные действия.

Но он объясняет, почему политическое насилие способно воспроизводить само себя.

Для дальнейшего анализа украинского кейса этот вывод имеет принципиальное значение.

Фашизация или иной тип авторитарной радикализации общества редко является результатом одной проповеди, одной партии или одного харизматического лидера.

Она возникает как система положительных обратных связей:

страх порождает насилие; насилие порождает репрессию; репрессия порождает чувство коллективной несправедливости; чувство несправедливости легитимирует новое насилие.

Если этот цикл не разорван институтами, правом и политической субъектностью, он начинает раскручивать сам себя.

6. Дмитрий Донцов и революция мировоззрения
Одной из важнейших интеллектуальных фигур межвоенного украинского радикального национализма стал Дмитрий Донцов.

Важно подчеркнуть: Донцов не являлся членом ОУН. Однако его труды оказали огромное влияние на формирование мировоззрения значительной части молодого националистического поколения. Исследователи поэтому одновременно проводят различие между собственно идеологией ОУН и донцовским направлением и показывают их сильное интеллектуальное взаимодействие.

Эволюция Донцова сама по себе показательна.

В молодости он прошёл через социал-демократическую среду, но затем радикально отверг марксизм, социализм, либерализм и демократический рационализм. К 1920-м годам он становится одним из наиболее заметных идеологов антидемократического интегрального национализма. Его книга «Национализм», вышедшая в 1926 году, стала одним из наиболее влиятельных текстов этой среды.

Для Донцова история была прежде всего ареной столкновения воль.

Из этого вытекала принципиально иная политическая антропология.

Не компромисс.

Не процедура.

Не универсальное право.

Не согласование интересов.

А воля, вера, дисциплина, элита и борьба.

В этом отношении речь шла уже не просто об усилении национального чувства.

Менялось само определение допустимого политического действия.

7. От национального самоопределения к абсолютизации нации
Не всякий национализм является фашизмом.

Не всякое национальное движение является радикальным.

Не всякое требование независимости является антидемократическим.

Эти различия необходимо удерживать особенно строго.

Национальное самоопределение может быть встроено в универсалистскую систему права: нация требует свободы для себя и признаёт аналогичную свободу других.

Радикальный интегральный национализм делает иной шаг.

Нация превращается из одного из субъектов человеческой истории в высшую нормативную ценность, относительно которой должны оцениваться остальные институты и нормы.

Личность ценна постольку, поскольку служит нации.

Политическая организация ценна постольку, поскольку усиливает нацию.

Государство ценится как её силовое и организационное воплощение.

Моральное действие начинает оцениваться не только через универсальную этическую норму, но и через его полезность для национальной борьбы.

Именно против таких антидемократических, элитарных и аморалистических элементов донцовской концепции выступали украинские демократические и католические круги.

Здесь проходит важнейшая граница.

Патриотизм отвечает на вопрос: что я готов сделать для своей страны?

Радикальный интегральный национализм постепенно начинает отвечать на другой вопрос: что может быть оправдано интересами нации?

Разница между этими двумя вопросами огромна.

В первом случае действует моральная норма, ограничивающая политическое действие.

Во втором появляется риск того, что сама политическая цель станет источником морали.

А когда цель получает право определять добро и зло, возникает возможность оправдания практически любого средства.

8. Культ воли и «нового человека»
Ещё одной характерной особенностью радикального национализма являлась идея создания нового типа человека.

Существующий украинец воспринимался радикалами как недостаточно волевой, слишком склонный к компромиссу, провинциальности, сентиментальности или пассивному ожиданию.

Следовательно, недостаточно было создать организацию.

Необходимо было переделать человека.

В этом украинский радикальный национализм включался в значительно более широкую европейскую тенденцию межвоенной эпохи.

Фашистские, коммунистические и другие революционные движения XX века различались фундаментально, но многие из них разделяли одну структурную установку: старый человек якобы не соответствует грядущему обществу и поэтому должен быть преобразован воспитанием, дисциплиной, организацией и мобилизацией.

Донцовский национализм также стремился сформировать человека воли, веры и действия. Современные исследования его интеллектуальной биографии помещают эту концепцию в широкий контекст европейского интегрального национализма, радикализма и взаимодействия с идеями эпохи фашизма.

Отсюда возникает культ молодости.

Культ действия.

Культ риска.

Культ жертвы.

Культ дисциплинированного меньшинства.

И одновременно — презрение к «мещанской» безопасности, парламентской медлительности и компромиссу.

Это чрезвычайно важный симптом.

Политическая система становится потенциально опасной не тогда, когда требует мужества.

Любое государство нуждается в мужестве своих граждан.

Опасность начинается там, где способность к насилию превращается в доказательство морального превосходства, а готовность к компромиссу — в признак неполноценности.

9. Интегральный национализм и европейская эпоха фашизма
Возникает неизбежный вопрос:

был ли украинский радикальный национализм разновидностью фашизма?

Но отвечать на него окончательно в этой главе было бы методологической ошибкой.

Этой проблеме далее будет посвящена отдельная глава.

Здесь необходимо установить лишь исторический контекст.

Украинский интегральный национализм развивался не в интеллектуальном вакууме. Межвоенная Европа переживала стремительный рост авторитарных, ультранационалистических и фашистских движений. Донцов внимательно относился к этим процессам, а его публицистика и связанная с ним интеллектуальная среда испытывали их влияние. Энциклопедические и современные академические исследования прямо фиксируют его антидемократический национализм и интерес к фашистским образцам.

Но отношение «украинский интегральный национализм — фашизм» не сводится к простой формуле тождества.

В современной историографии существуют разные классификационные подходы.

Одни исследователи рассматривают существенную часть украинского революционного национализма как принадлежавшую к общеевропейскому семейству фашистских движений.

Другие считают, что понятие фашизма помогает объяснить многие черты, но не исчерпывает украинского случая и при чрезмерном расширении теряет аналитическую точность. Сравнительные исследования прямо отмечают одновременно наличие оснований для фашистской квалификации и ограниченность фашистской модели как универсального объяснения украинского интегрального национализма.

Поэтому нам понадобится не спор о слове, а критериальный анализ.

Необходимо будет спросить:

был ли здесь культ национального возрождения?

Был ли радикальный антилиберализм?

Присутствовал ли принцип вождизма?

Существовала ли идея организованного меньшинства, имеющего право вести массу?

Нормализовалось ли политическое насилие?

Предполагалось ли создание авторитарного государства?

Признавалась ли ценность политического плюрализма?

Как понимались права национальных меньшинств?

Как изменялись эти установки в 1920-е, 1930-е и 1940-е годы?

Как различались ОУН до раскола, ОУН-Б и ОУН-М?

Только после ответа на эти вопросы понятие «фашизм» сможет стать научной классификацией, а не политической этикеткой.

10. Радикализм как система, а не как набор лозунгов
Главный урок межвоенного периода состоит в том, что политический радикализм формируется не только в идеологии.

Он формируется как система.

В украинском случае в эту систему постепенно вошли:

память о проигранной войне;

отсутствие собственного национального государства;

жизнь значительной части национальной группы внутри государств, воспринимаемых радикалами как чужие;

ветеранское подполье;

молодёжная радикализация;

конфликт с государственными органами;

ответные репрессии;

разочарование в парламентской политике;

культ революционного действия;

идеология национальной воли;

общеевропейский кризис либерализма;

рост авторитарных и фашистских образцов;

ожидание новой большой европейской войны, которая могла разрушить существующие границы.

Каждый из этих факторов по отдельности ещё не создавал ОУН.

Но их соединение образовало радикализационную ноостему — если использовать терминологический аппарат настоящей книги: систему институтов, идей, эмоций, социальных групп, исторической памяти и механизмов действия, элементы которой взаимно усиливали друг друга.

Это понятие позволяет увидеть то, что теряется при поиске одного виновника.

Не Донцов «создал» украинский радикализм.

Не польские репрессии его «создали».

Не поражение украинской государственности его «создало».

Не ветераны его «создали».

Не общеевропейский фашизм его «создал».

Исторический феномен возник на пересечении этих процессов.

И именно такой системный подход особенно важен для всей книги.

11. От этнического самоопределения к этнополитической ловушке
В терминах более общей концепции настоящего исследования межвоенный украинский опыт позволяет увидеть опасную трансформацию этнической энергии.

Этническая идентичность сама по себе не является ни реакционной, ни прогрессивной.

Она может быть источником культуры, исторической памяти, языка, солидарности, взаимопомощи и коллективного творчества.

Она может поддерживать стремление народа к политическому самоопределению.

Но та же энергия способна войти в иной режим.

Когда национальная идентичность становится абсолютной;

когда государство начинает пониматься как собственность одного этноса;

когда политическая конкуренция превращается в борьбу за национальное существование;

когда меньшинства воспринимаются прежде всего как проблема безопасности;

когда компромисс объявляется предательством;

когда насилие получает высшее оправдание национальной необходимостью;

возникает то, что можно назвать этнополитической ловушкой.

Чем сильнее общество пытается спастись посредством радикальной этнизации политики, тем больше оно производит конфликтов, которые затем требуют ещё большей радикализации.

Возникает замкнутый контур.

Нация начинает строить государство для своей безопасности.

Затем государство начинает подавлять тех, кого считает опасными для нации.

Подавление создаёт новых врагов.

Появление врагов подтверждает исходную картину мира.

И система получает доказательства собственной необходимости из последствий собственных действий.

Такова одна из наиболее опасных политических положительных обратных связей XX века.

12. Нооэтнизм как противоположная развилка
Именно здесь украинский межвоенный материал приобретает значение для основной проблематики настоящей книги — выбора между этнополитической деградацией и нооэтническим развитием.

Нооэтнизм не должен означать уничтожение национальной идентичности.

Напротив.

Его исходная идея состоит в том, чтобы поднять этническую и национальную субъектность на уровень, на котором она перестаёт нуждаться в образе врага для собственного существования.

Примитивный радикальный этнизм говорит:

моя нация становится сильнее, если другая становится слабее.

Нооэтнизм должен исходить из иной логики:

моя нация становится сильнее, если увеличивает собственные интеллектуальные, культурные, технологические, экономические, демографические и творческие способности.

В первом случае основным ресурсом является мобилизация против врага.

Во втором — суперразвитие.

В первом высшим достижением становится победа над другим.

Во втором — превосхождение самого себя.

И поэтому анализ украинского радикального национализма нужен этой книге не для переноса исторических обвинений из XX века в XXI.

Он нужен для более фундаментальной задачи:

понять, каким образом реальная национальная энергия может быть перехвачена радикальной политической системой и превращена из энергии развития в энергию конфликта.

Без такого понимания невозможно создать убедительную теорию нооэтнизма.

13. Перед возникновением ОУН
К концу 1920-х годов основные элементы новой политической конструкции уже существовали.

Существовало поколение ветеранов.

Существовала УВО.

Существовала радикализированная молодёжная среда.

Существовало влиятельное интеллектуальное течение Донцова.

Существовал конфликт с польским государством.

Существовал общеевропейский кризис демократии.

Существовал опыт подпольного насилия.

Существовала идея революционного национального государства.

Но всё это пока оставалось множеством относительно самостоятельных элементов.

Следующий исторический шаг заключался в их организационном соединении.

В январе — феврале 1929 года в Вене состоялся учредительный конгресс Организации украинских националистов. В новую организацию вошли УВО и ряд молодёжных националистических объединений; руководителем стал Евгений Коновалец.

С этого момента начинается уже другая история.

Радикальный национализм перестаёт быть преимущественно интеллектуальной атмосферой, поколенческим протестом и совокупностью подпольных групп.

Он получает единую организационную форму.

Получает руководство.

Получает дисциплину.

Получает программу.

Получает аппарат подпольной борьбы.

Получает собственную концепцию государства.

И получает претензию говорить от имени всей украинской нации.

Именно поэтому следующий вопрос должен звучать предельно конкретно:

что представляла собой ОУН как организация, идеология и проект будущего украинского государства?

Этому посвящена следующая глава.

******

Часть VII. Украинский кейс
Глава 30. ОУН
1. От радикальной среды к политической машине
В предыдущей главе мы рассматривали украинский радикальный национализм прежде всего как среду формирования идей, идентичностей и моделей политического поведения. Теперь необходимо перейти к следующему уровню — к организации.

В этом переходе заключается принципиальное изменение.

Идея сама по себе может оставаться текстом.

Политическая эмоция — настроением.

Историческая обида — коллективной памятью.

Но организация превращает идею в структуру, структуру — в дисциплину, дисциплину — в действие.

Именно такой переход произошёл с созданием в 1929 году Организации украинских националистов.

Учредительный конгресс ОУН проходил в Вене с 28 января по 3 февраля 1929 года. Организация возникла из объединения Украинской военной организации — УВО — с несколькими молодёжными националистическими группами. Главой Провода украинских националистов стал Евгений Коновалец. Первоначальная программа ставила целью создание независимого соборного украинского национального государства посредством национальной революции; предполагался этап диктатуры, а сама ОУН отвергала партийное и классовое деление, претендуя на роль общенациональной силы.

Это принципиально.

ОУН первоначально мыслила себя не одной партией среди других.

Она претендовала на принципиально иной статус.

Не часть политической системы.

А организация, которая должна создать новую политическую систему.

Не представитель некоторой группы интересов.

А выразитель исторической воли нации.

Отсюда вытекало её отношение к плюрализму.

Если нация обладает одной исторической волей, а организация является наиболее последовательным носителем этой воли, то политический конкурент перестаёт быть просто конкурентом.

Он может оказаться человеком, который неправильно понимает интересы нации.

Затем — человеком, мешающим их осуществлению.

А затем — врагом национального дела.

Так возникает одна из фундаментальных трансформаций радикальной политики:

конкуренция превращается в моральную и экзистенциальную войну.

2. Организация как зародыш будущего государства
Для обычной демократической партии государство существует до неё.

Партия пытается получить власть внутри государственного механизма.

Для революционной организации ситуация обратная.

Будущего государства ещё нет.

Следовательно, сама организация вынуждена предварительно выполнять часть его функций.

Она создаёт иерархию.

Систему приказов.

Разведку и контрразведку.

Кадровый отбор.

Пропаганду.

Финансирование.

Санкции.

Подпольное правосудие.

Вооружённое крыло.

Собственную политическую этику.

Поэтому ОУН можно рассматривать как протогосударственную организацию.

Но именно здесь возникает важнейшая проблема.

Каким будет государство, если его институциональным зародышем является конспиративная революционная организация?

С высокой вероятностью оно наследует часть её организационной культуры.

Конспирация легко становится закрытостью власти.

Единоначалие — вождизмом.

Дисциплина — подавлением политического несогласия.

Революционная целесообразность — превосходством государственной цели над правовой нормой.

Это не означает, что подобная эволюция неизбежна.

Но институциональная память имеет значение.

Организации переносят в создаваемые ими государства собственные способы мышления и управления.

3. Национальная революция
ОУН исходила из того, что украинская государственность не может возникнуть посредством обычной парламентской процедуры внутри существующего международного порядка.

Необходим разрыв.

Революция.

Разрушение существующих государственных конструкций.

И создание нового государства.

В этой картине мира грядущая европейская война приобретала особое значение.

То, что для обычного человека означало катастрофу, для революционного националиста могло означать историческое окно.

Столкновение великих держав разрушало существующие границы.

Империи и государства слабели.

Возникал вакуум власти.

В этот момент организованное меньшинство могло попытаться осуществить государственный проект.

Перед нами характерная логика революционной политики XX века:

чем глубже общий кризис, тем больше пространство действия для хорошо организованного радикального меньшинства.

Поэтому задача ОУН состояла не только в распространении национальной идеи.

Необходимо было сохранить организацию до исторического момента, когда система международных отношений снова войдёт в фазу разрушения.

4. Насилие как политический язык
ОУН не ограничивалась пропагандой.

Политическое насилие было включено в её инструментальный репертуар.

В 1930-е годы организация проводила диверсии, экспроприации и политические убийства. Среди её жертв были польские государственные деятели Тадеуш Голувко и Бронислав Перацкий, советский консульский работник Алексей Майлов, а также украинцы, обвинённые националистами в сотрудничестве с польскими властями. Канадский Институт украинских исследований приводит оценку примерно в 60 совершённых ОУН убийств в этот период.

Здесь особенно важна последняя категория.

Насилие направляется уже не только против внешнего противника.

Оно обращается внутрь собственной национальной общности.

Возникает право организации определять:

кто настоящий представитель нации;

кто недостаточно последователен;

кто является соглашателем;

кто предателем.

Это один из ключевых признаков радикализации.

Нация перестаёт быть реальным многообразным обществом.

Она превращается в нормативную конструкцию.

А организация получает право решать, кто соответствует этой конструкции.

5. Воспитание националиста
Но политические убийства сами по себе не объясняют устойчивость ОУН.

Гораздо важнее была система формирования кадров.

Особенно сильное влияние организация приобрела среди молодёжи. По оценкам, её численность к 1939 году могла достигать нескольких десятков тысяч, хотя точных данных нет; при этом интеллектуальное и политическое влияние ОУН существенно превышало численность формального членства.

Радикальная организация предлагает молодому человеку чрезвычайно сильную конструкцию идентичности.

Она даёт ему:

историческую миссию;

ясное различение добра и зла;

сообщество посвящённых;

дисциплину;

героическую картину собственной жизни;

готовое объяснение национального поражения;

обещание великого будущего;

возможность непосредственно действовать ради него.

В период исторического унижения такая система обладает огромной мобилизационной силой.

Человек перестаёт воспринимать себя частным существом.

Он превращается в функцию исторической миссии.

Но вместе с этим возникает опасность фундаментальной редукции личности.

Человек ценен уже не сам по себе.

Он ценен как носитель национального задания.

6. Вождь и организованное меньшинство
После убийства Евгения Коновальца советским агентом в Роттердаме в 1938 году внутри ОУН обострился вопрос о власти.

Именно кризис преемственности обнаружил глубокое различие двух организационных культур.

С одной стороны — старшее эмигрантское руководство.

С другой — молодые кадры подполья, прошедшие тюрьмы, диверсии и непосредственную борьбу в Западной Украине.

В августе 1939 года собрание ОУН в Риме избрало Андрея Мельника руководителем и закрепило за ним титул «вождя», причём его ответственность формулировалась как ответственность перед Богом, нацией и собственной совестью. Уже в феврале 1940 года сторонники Степана Бандеры создали альтернативный революционный провод. Раскол вскоре стал необратимым.

Это был не просто конфликт двух амбициозных лидеров.

Проявился более глубокий системный конфликт:

кто обладает правом интерпретировать волю нации?

Если демократического механизма разрешения спора нет, остаются другие источники легитимности:

революционный авторитет;

стаж борьбы;

жертвенность;

организационная сила;

харизма;

контроль над кадрами.

Так сама антилиберальная конструкция организации производит внутренний кризис.

Когда отвергнута процедура, вопрос о власти решает соотношение организованных сил.

7. Германский фактор
Особое место занимает отношение ОУН к Германии.

Здесь примитивные формулы одинаково плохо описывают реальность.

Формула «ОУН была просто немецкой организацией» неверна.

Но столь же неверна формула, согласно которой между украинскими националистами и нацистской Германией не существовало серьёзного сотрудничества.

Обе ветви ОУН рассчитывали, что будущая германо-советская война разрушит Советский Союз и создаст возможность украинской государственности. Поэтому они искали тактическое взаимодействие с Германией. ОУН-Б сформировала при германском содействии батальоны «Нахтигаль» и «Роланд». Однако конечные политические цели сторон принципиально расходились: украинские националисты хотели собственного государства, тогда как нацистское руководство не собиралось признавать независимую Украину.

30 июня 1941 года во Львове ОУН-Б провозгласила восстановление украинской государственности.

Берлин этого не принял.

Бандера и ряд его соратников были арестованы.

Репрессии затронули затем и структуры ОУН-М; многие мельниковцы были арестованы и убиты германскими властями, а сам Мельник впоследствии оказался в Заксенхаузене.

Следовательно, отношение ОУН к нацистской Германии невозможно свести ни к слову «союзник», ни к слову «враг».

Исторически существовала меняющаяся комбинация:

идеологических пересечений;

тактического сотрудничества;

надежды использовать Германию;

попыток создать украинскую государственность;

конфликта с германским имперским проектом;

германских репрессий;

последующего вооружённого сопротивления.

Именно эта сложность должна быть сохранена.

Потому что история становится пропагандой в тот момент, когда противоречивый объект превращают в одно слово.

8. Главный структурный итог
ОУН создала то, чего не смог создать межвоенный радикальный национализм в виде разрозненных кружков:

устойчивую машину воспроизводства националистического действия.

Она соединяла идеологию и организацию.

Историческую память и дисциплину.

Этническую идентичность и государственный проект.

Молодёжную социализацию и подполье.

Жертвенность и насилие.

Политическую программу и военную подготовку.

Именно поэтому ОУН стала значительно более важным историческим явлением, чем позволяла бы предположить её численность.

Но она одновременно несла внутреннее противоречие.

Организация создавалась для освобождения нации.

Однако её исходная политическая модель ограничивала политическую свободу внутри самой нации.

ОУН стремилась дать украинцам государство.

Но оставался открытым вопрос:

какое именно государство они должны были получить?

Демократическое государство граждан?

Авторитарное государство организованной национальной элиты?

Революционную диктатуру?

Корпоративное национальное государство?

Ответ оказался не единым.

И поэтому следующей фазой истории стал раскол.

Глава 31. ОУН-Б и ОУН-М
1. Два национализма внутри одной организации
Раскол ОУН в 1940 году традиционно персонализируется.

Бандера против Мельника.

Но персонализация скрывает структуру.

За двумя лидерами стояли разные поколения, разные формы политического опыта и разные представления о революционном действии.

Старшее руководство в значительной степени находилось в эмиграции.

Оно обладало опытом армейской организации, дипломатических контактов и длительной политической работы.

Молодые западноукраинские кадры получили иной опыт.

Подполье.

Польская тюрьма.

Конспирация.

Террор.

Непосредственное столкновение с государственным аппаратом.

Для них революция была не перспективой отдалённого будущего.

Она была способом существования.

Поэтому раскол оказался одновременно поколенческим, организационным, идеологическим и стратегическим. Это отмечается и в историографии самой ОУН: после смерти Коновальца противоречия между зарубежным Проводом и молодыми подпольными кадрами Западной Украины вышли наружу, а в 1940–1941 годах организационное размежевание окончательно оформилось в ОУН-Б и ОУН-М.

2. Мельниковская модель
ОУН-М ориентировалась на Андрея Мельника.

Она в большей степени сохраняла преемственность старого Провода.

В ней было больше организационного консерватизма, военной иерархии и надежды на внешнеполитическую комбинацию.

Для мельниковцев германский фактор первоначально представлялся возможным инструментом реализации украинского проекта.

Это также оказалось трагической иллюзией.

Нацистская Германия не собиралась создавать суверенное украинское государство.

Стратегия использования великой державы обернулась попыткой великой державы использовать украинских националистов.

Когда противоречие стало очевидным, начались репрессии.

Мельниковские активисты, пытавшиеся создавать украинские общественные и политические структуры на оккупированных территориях, в том числе в Киеве, подверглись германским арестам и казням. Сам Мельник сначала находился под домашним арестом, а в 1944 году был отправлен в концлагерь Заксенхаузен.

Таким образом, наличие раннего сотрудничества с Германией не отменяет последующего конфликта.

Равно как последующий конфликт не отменяет раннего сотрудничества.

История требует удерживать оба факта одновременно.

3. Бандеровская модель
ОУН-Б представляла собой более молодую и революционно ориентированную часть движения.

Если мельниковцы больше доверяли международной комбинации, то бандеровцы делали ставку на революционный факт.

Не ждать, пока Германия разрешит создание украинского государства.

Создать его и поставить Германию перед свершившимся фактом.

Именно такой логикой объясняется акт 30 июня 1941 года.

Но эта стратегия столкнулась с реальным нацистским проектом Восточной Европы.

Германскому руководству не требовалось независимое украинское государство.

Поэтому акт был отвергнут, а Бандера и другие руководители были арестованы.

Этот эпизод имеет фундаментальное значение для понимания радикального национализма.

Идеологические сходства не означают совпадения государственных интересов.

Два ультранационалистических проекта вполне могут быть смертельными противниками именно потому, что каждый рассматривает собственную нацию как высшую ценность.

Националистическая солидарность национализмов — противоречивое понятие.

Радикальный национализм естественным образом производит конкуренцию национальных абсолютов.

4. Самая трудная проблема: 1941 год
Здесь исследование входит в наиболее болезненную область.

Лето 1941 года было временем не только попыток украинского государственного строительства.

Это было начало массового уничтожения евреев на территории Украины.

В львовском погроме начала июля 1941 года участвовали германские силы, представители создававшейся местной милиции, украинские националистические активисты и другие местные жители. Число убитых исчислялось по меньшей мере сотнями, а по некоторым оценкам — тысячами. Источники Мемориального музея Холокоста США прямо указывают на участие активистов ОУН-Б в насилии.

Это нельзя вычёркивать из истории ОУН-Б.

Но и здесь необходима точность.

Из участия части членов и активистов ОУН-Б в антисемитском насилии не следует коллективная вина всех украинцев.

Не следует вина каждого члена ОУН.

Не следует, что Холокост был украинским проектом.

Холокост являлся нацистским государственным проектом массового уничтожения, осуществлявшимся германскими структурами при различной степени участия коллаборационистов из многих стран и народов оккупированной Европы.

Но и обратная редукция недопустима.

Нельзя превращать установленные случаи участия украинских националистов и вспомогательных структур в нацистском насилии в «советскую выдумку».

Научное исследование не выбирает между коллективным обвинением и коллективным оправданием.

Оно устанавливает конкретных субъектов, конкретные структуры, конкретные решения и конкретные преступления.

5. Война меняет идеологию
К 1943 году ситуация стала радикально иной.

Надежда на германское создание украинской государственности исчезла.

Советская власть возвращалась на запад.

Для вооружённого движения требовалась массовая социальная база.

Причём не только среди жителей Галиции, сформированных межвоенным польско-украинским конфликтом, но и среди населения советской Украины, имевшего совершенно иной политический опыт.

Именно здесь начинается важная идеологическая коррекция ОУН-Б.

На Третьем чрезвычайном большом сборе в августе 1943 года организация официально осудила как национал-социалистические фашистские концепции, так и большевистский коммунизм, декларировала свободу слова, печати и мысли, права национальных меньшинств и перешла от единоличного руководства к коллегиальному.

Как понимать этот поворот?

Существуют по меньшей мере три объяснения.

Первое: реальная демократическая эволюция под влиянием опыта войны.

Второе: преимущественно тактическая корректировка, необходимая для расширения социальной базы.

Третье: сочетание обоих процессов.

И именно третья гипотеза представляется наиболее продуктивной.

Большие политические организации редко меняются только потому, что «поняли ошибку».

Но столь же редко программная адаптация является полностью фиктивной.

Изменяются обстоятельства.

Меняется состав.

Возникают новые внутренние группы.

Новые идеи начинают действовать независимо от первоначально тактического мотива.

Следовательно, организация 1943 года уже не полностью тождественна организации 1939 или 1941 года.

Но эта эволюция не аннулирует предшествующий период.

Исторический субъект способен меняться, оставаясь ответственным за свою историю.

6. Раскол как лаборатория авторитарной политики
Сам конфликт Бандеры и Мельника показывает ещё одну закономерность.

Организации, отрицающие политический плюрализм вовне, часто оказываются неспособны институционализировать плюрализм внутри себя.

Если существует одна национальная истина, то почему должно существовать два национальных провода?

Если нация имеет одну волю, кто имеет право её выражать?

Если революционная дисциплина является высшей добродетелью, что делать с несогласным революционером?

Поэтому борьба между близкими радикальными движениями нередко бывает ожесточённее борьбы между далёкими политическими конкурентами.

Конкурирует не только программа.

Конкурирует право на монопольное представительство истории.

7. Разные траектории после войны
После войны эволюция двух направлений продолжилась.

ОУН-М в послевоенный период постепенно очистила свою программу от ряда прежних фашистских и вождистских элементов: ограничила власть руководителя, признала равенство перед законом, независимость суда, свободу совести, слова, печати и политической оппозиции.

В ОУН-Б возник другой спор: между теми, кто считал демократические изменения 1943 года необходимым развитием движения, и зарубежным бандеровским руководством, которое относилось к части этих изменений значительно более настороженно.

Следовательно, нельзя говорить об одной неизменной идеологии ОУН на протяжении десятилетий.

Перед нами развивающееся семейство организаций.

И это станет чрезвычайно важным в главе о фашистской квалификации.

8. Два наследства
Из раскола ОУН вышли два наследства.

Первое — историческое.

Организации, кадры, эмигрантские структуры, политические тексты.

Второе — мифологическое.

Бандера.

Мельник.

Национальная революция.

Подпольщик.

Политзаключённый.

Повстанец.

Жертвенность.

Антисоветское сопротивление.

И второе наследство в XXI веке окажется иногда влиятельнее первого.

Потому что массовая историческая память наследует прошлое не в виде архивов.

Она наследует его в виде символов.

А символ способен пережить идеологию, из которой появился.

И получить совершенно новое значение.

Глава 32. УПА
1. Армия государства, которого не существовало
Украинская повстанческая армия занимает в украинской исторической памяти особое положение.

Её нельзя понять, рассматривая исключительно как военную организацию.

УПА была попыткой создать вооружённую силу национального движения в ситуации, когда собственного признанного государства не существовало.

Отсюда парадокс.

Армия обычно подчиняется государству.

Здесь же вооружённая организация должна была способствовать возникновению государства.

Поэтому УПА одновременно являлась:

партизанской армией;

частью революционного движения;

протогосударственным институтом;

инструментом территориального контроля;

символом национального сопротивления.

И именно эта многослойность объясняет, почему её историческая оценка столь конфликтна.

2. УПА возникла не одномоментно
Историческая реальность сложнее школьной даты рождения.

В 1942–1943 годах на Волыни и Полесье действовали несколько украинских вооружённых формирований. Существовали подразделения Тараса Бульбы-Боровца, отряды, связанные с ОУН-М, а затем быстро растущие формирования ОУН-Б. В течение 1943 года бандеровское направление установило контроль над основной частью вооружённого националистического движения, частично поглотив, частично разоружив конкурирующие структуры. Роман Шухевич стал ключевым военным руководителем УПА.

Это важно для понимания её генезиса.

УПА не была просто «армией Бандеры».

Бандера в этот период находился в германском заключении.

Но политическое руководство движения формировалось ОУН-Б, а организационная связь между ОУН-Б и УПА была фундаментальной.

Одновременно сама повстанческая армия неизбежно становилась шире партийного ядра.

Армия, ведущая территориальную партизанскую войну, нуждается в тысячах людей, инфраструктуре, разведке, продовольствии, медицинской помощи, связи, укрытии.

Она перестаёт быть кружком идеологически одинаковых людей.

3. Война нескольких войн
Главная ошибка при описании УПА — попытка определить её через единственного противника.

«УПА воевала против немцев».

Верно, но недостаточно.

«УПА воевала против СССР».

Верно, но недостаточно.

«УПА воевала против поляков».

Также верно, но недостаточно.

История УПА была войной, внутри которой существовало несколько различных войн.

Против германских оккупационных структур.

Против советских партизан.

Против возвращавшейся советской власти.

Против польского подполья.

Против конкурирующих украинских вооружённых структур.

И, что наиболее трагично, против части гражданского населения, рассматривавшегося в логике этнотерриториальной борьбы как препятствие будущему национальному государству.

Именно последняя линия превращает историю УПА из истории исключительно национально-освободительной борьбы в значительно более сложную историю.

4. Германский противник
С 1942–1943 годов вооружённые формирования украинских националистов действительно вступали в столкновения с германскими силами.

Нацистский режим оказался несовместимым с украинским государственным проектом.

Изымались продовольствие и рабочая сила.

Население подвергалось террору.

Националистические структуры преследовались.

Немецкая оккупация всё очевиднее воспринималась как ещё одна форма внешнего господства.

ОУН-Б требовалось одновременно сохранять вооружённый потенциал перед возвращением Советского Союза.

Отсюда двойственная стратегия.

С одной стороны — нападения на германские структуры и освобождение территорий от непосредственного контроля.

С другой — прагматические локальные контакты, обмены и ситуативные договорённости там, где это соответствовало тактическим интересам.

Партизанская война редко укладывается в чистую дипломатическую категорию «союзник — враг».

5. Советский противник
В конечном счёте именно советское направление стало центральным для долгосрочной истории УПА.

Возвращение СССР означало возвращение государства, которое украинские националисты считали главным препятствием независимости.

Здесь столкнулись две несовместимые легитимности.

Для советской системы УПА была вооружённым антигосударственным подпольем.

Для самих повстанцев советская власть была внешним имперским режимом, а они — национально-освободительным движением.

Так возникает классическая ситуация гражданско-национальной войны:

каждая сторона считает себя государством или носителем будущего государства;

следовательно, противник превращается не просто в военного врага, а в нелегитимного носителя власти.

После возвращения советской администрации вооружённое подполье продолжало борьбу ещё несколько лет, хотя возможности организованного сопротивления постепенно сокращались под воздействием массовых операций советских органов безопасности.

6. Крестьянская армия и проблема добровольности
Любая массовая партизанская армия существует внутри социальной среды.

Отсюда ещё одна проблема историографии.

Если население помогает повстанцам, означает ли это массовую поддержку?

Иногда — да.

Но не всегда.

Подпольная армия может одновременно получать добровольную помощь и применять принуждение.

Может опираться на общественную солидарность и проводить мобилизацию.

Может защищать деревню от одного противника и требовать от неё продовольствия.

Может восприниматься как «наша армия» частью жителей и как источник угрозы другой частью.

Поэтому категорию народной поддержки нельзя измерять только количеством продовольствия, переданного партизанам, или числом людей в подпольной сети.

Необходимо устанавливать спектр мотиваций:

идейность;

патриотизм;

страх;

семейные связи;

местная солидарность;

месть;

принуждение;

отсутствие альтернативы.

Это универсальная проблема исследования любых повстанческих войн.

7. Политическая эволюция
Создание массовой повстанческой армии само начало изменять политическое движение.

ОУН-Б больше не могла оставаться исключительно западноукраинской конспиративной организацией.

Она претендовала на общеукраинский масштаб.

Но население центральной и восточной Украины имело другой политический опыт.

Для человека, пережившего сталинскую систему, предложение заменить коммунистическую диктатуру националистической диктатурой было далеко не очевидно привлекательным.

Это стало одним из факторов программной ревизии 1943 года: отказа от части прежней риторики, декларирования политических свобод и прав национальных меньшинств.

Возникает важная закономерность:

массовая политика способна умерять идеологию кадровой секты.

Чтобы говорить от имени миллионов, необходимо учитывать существование миллионов разных людей.

Однако существует и обратная закономерность:

война способна радикализовать массовую политику.

И обе тенденции действовали одновременно.

8. Главное противоречие УПА
Здесь возникает центральное противоречие исторического образа УПА.

Для одной памяти это армия, продолжавшая борьбу за украинскую независимость после поражения других государственных проектов.

Для другой — организация, связанная с массовым этническим насилием.

Обе памяти опираются на реальные исторические элементы.

Ошибка начинается тогда, когда один элемент используется для уничтожения другого.

Если УПА боролась против советской власти, из этого не следует, что любые её действия были освободительными.

Если подразделения УПА участвовали в массовом убийстве польских гражданских лиц, из этого не следует, что вся её многолетняя история сводится исключительно к этим убийствам.

Научная история обязана выдерживать морально неприятную сложность.

Одна и та же организация способна вести борьбу за политическое самоопределение и совершать преступления.

Одно не аннулирует другое.

Но одно также не оправдывает другое.

9. От армии к мифу
В советской Украине УПА десятилетиями существовала преимущественно как отрицательный образ.

«Бандит».

«Изменник».

«Фашистский пособник».

В эмигрантской националистической памяти возник зеркальный образ.

«Герой».

«Повстанец».

«Рыцарь».

«Несломленный борец за свободу».

После распада СССР эти две памяти столкнулись внутри одного политического пространства.

Именно поэтому постсоветский спор об УПА оказался настолько острым.

Это был спор не только о прошлом.

На самом деле задавался вопрос:

кто имеет право быть предком современной украинской государственности?

Советская Украина?

Украинская Народная Республика?

Националистическое подполье?

Диссиденты?

Майдан?

Армия независимой Украины?

Политическая нация всегда создаёт генеалогию.

Но от качества этой генеалогии зависит качество будущего.

Есть огромная разница между памятью:

«они боролись за независимость, поэтому мы изучаем всю их историю»

и памятью:

«они боролись за независимость, поэтому всё совершённое ими автоматически оправдано».

Первое является историческим взрослением.

Второе — мифологизацией.

Глава 33. Этническое насилие и национальное государство
1. Самый трудный вопрос
Теперь мы подходим к центральной проблеме всей украинской исторической части.

Не просто к вопросу о насилии.

Война всегда содержит насилие.

Перед нами более глубокий вопрос:

что происходит, когда проект национального государства соединяется с представлением, что государственная территория должна быть максимально этнически однородной?

Именно здесь национальное самоопределение способно превратиться в свою противоположность.

Право одного народа на свободу начинает осуществляться через отрицание права другого народа оставаться на своей земле.

2. Волынь
В 1943 году на Волыни началась организованная кампания массового насилия против польского гражданского населения, связанная прежде всего с ОУН-Б и УПА; позднее насилие распространилось на Восточную Галицию.

В современной академической литературе для описания этой политики широко употребляется понятие этнической чистки. Тимоти Снайдер связывает её возникновение не с одной причиной, а с сочетанием революционного национализма, распада государственных структур, последовательных оккупаций, предшествующего польско-украинского конфликта и радикализации людей, уже имевших опыт массового насилия.

И здесь принципиально важно избежать эвфемизма.

Гражданских людей убивали не потому, что каждый из них был вооружённым противником.

Их этническая принадлежность становилась основанием политической классификации.

Польское население рассматривалось как социально-демографическая опора будущей польской претензии на территорию.

Следовательно, из радикальной этнотерриториальной логики мог возникнуть вывод:

нет населения — нет территориальной претензии.

Вот точка, в которой национальное государство превращается из проекта политического самоопределения в проект этнической инженерии.

3. Почему сосед становится угрозой
До националистической эпохи этнически смешанная территория могла существовать столетиями.

Люди конфликтовали.

Сотрудничали.

Заключали браки.

Торговали.

Ходили в разные церкви.

Говорили на разных языках.

Но современное национальное государство принесло новое политическое измерение демографии.

Перепись населения становится аргументом.

Школа становится аргументом.

Язык администрации становится аргументом.

Количество деревень становится аргументом.

Этническая карта становится аргументом.

Если будущая граница зависит от того, кто составляет большинство, сосед другой национальности приобретает геополитическое значение.

Он больше не просто сосед.

Он потенциальный бюллетень будущего плебисцита.

Будущий чиновник чужого государства.

Доказательство чужого права на территорию.

А в экстремальной революционной логике — препятствие.

Это один из наиболее опасных переходов современности.

Человек превращается в единицу этнодемографической карты.

4. Контур взаимного насилия
Польское население и польские вооружённые формирования также совершали ответные убийства украинского гражданского населения.

Позднее последовали советско-польские обмены населением, депортации, а в 1947 году — операция «Висла», в ходе которой коммунистические польские власти принудительно расселили десятки тысяч украинцев по западным и северным территориям Польши.

Однако признание взаимного и последующего насилия не означает симметризации каждого исторического эпизода.

Причинность, масштаб, время, организаторы и цели необходимо изучать отдельно.

Фраза «насилие совершали все» исторически почти бесполезна.

Вопрос всегда должен звучать:

кто, когда, против кого, по какому решению, с какой целью и в каком масштабе?

Только такой анализ сохраняет ответственность конкретного субъекта.

5. Еврейский вопрос и разрушение моральной границы
Ещё более радикальным был общий контекст Холокоста.

На территории современной Украины нацисты и их союзники уничтожили не менее полутора миллионов евреев. Германские структуры являлись организаторами и основными исполнителями политики уничтожения; в преступлениях участвовали также различные местные вспомогательные формирования и коллаборационисты. Одновременно существовали украинцы, спасавшие евреев, иногда рискуя жизнью всей семьи.

Поэтому категория коллективной этнической вины здесь особенно недопустима.

Но Холокост создавал вокруг националистического подполья ещё одну чрезвычайно опасную среду.

Сам факт массового уничтожения гражданских людей по этническому признаку становился наблюдаемой реальностью.

То, что до войны могло казаться невозможным, оказалось возможным.

Соседние государства исчезали.

Целые населения депортировались.

Миллионы людей убивались.

Европа оказалась лабораторией чудовищной социальной инженерии.

В такой среде моральная граница возможного резко смещается.

Человек начинает мыслить категориями, которые в нормальном обществе казались бы безумными:

переселить;

очистить;

ликвидировать;

изменить этнический состав;

решить вопрос территории окончательно.

Это не оправдание преступления.

Это объяснение среды, в которой преступная идея перестаёт казаться немыслимой.

6. Национальная свобода и свобода личности
Здесь возникает фундаментальная философская проблема.

Кто является субъектом свободы?

Нация?

Или человек?

Ответ «только человек» недостаточен, поскольку народы действительно способны подвергаться национальному угнетению.

Ответ «только нация» ещё опаснее, поскольку конкретного человека легко принести в жертву абстрактному коллективному субъекту.

Поэтому зрелая национальная теория должна удерживать два уровня одновременно:

право народа на коллективное самоопределение и неотчуждаемое право личности, в том числе личности другой национальности.

Если второй уровень исчезает, национальное освобождение может породить национальное угнетение.

Освободившийся раб способен создать собственную систему рабства.

Сам факт прежней жертвы не предоставляет морального иммунитета будущему действию.

Это одно из наиболее трудных правил исторической этики.

7. Этническое государство как машина положительной обратной связи
Теперь можно построить более общую модель.

Предположим, государство определяется как государство одной этнической группы.

Возникает вопрос о меньшинствах.

Если меньшинства воспринимаются как равноправные граждане, модель постепенно превращается в гражданско-национальную.

Но если они понимаются как потенциальная «пятая колонна», начинается другой процесс.

Недоверие вызывает дискриминацию.

Дискриминация вызывает отчуждение.

Отчуждение усиливает автономистские или оппозиционные настроения.

Эти настроения подтверждают первоначальное подозрение большинства.

Следует новая дискриминация.

Мы снова получаем самоусиливающийся контур.

Государство создаёт угрозу теми методами, которыми якобы защищается от угрозы.

И затем использует созданную угрозу как доказательство правильности исходной политики.

Это одна из наиболее устойчивых машин этнополитической радикализации.

8. Территория или люди?
Национализм часто отвечает:

территория принадлежит народу.

Но эта формула скрывает вопрос:

какому именно народу принадлежит смешанная территория?

Польская деревня рядом с украинской.

Еврейский городок между ними.

Русский промышленный город.

Крымскотатарское село.

Венгерская община.

Румынская.

Белорусская.

Греческая.

Если каждую территорию необходимо привести в соответствие с одной этнической картой, возникает бесконечная логика передела.

Именно поэтому современная политическая цивилизация постепенно выработала иной принцип:

граница государства не требует этнической однородности населения.

Человек может принадлежать к иной этнической, языковой или религиозной группе и оставаться полноправным гражданином.

Кажется, что это простая идея.

Но большая часть европейской истории XX века была посвящена кровавому обучению именно этой простоте.

9. Украинский урок шире Украины
Волынская трагедия — не доказательство специфической жестокости украинцев.

Такое объяснение было бы примитивным этническим расизмом.

XX век предлагает множество сравнительных случаев:

Балканы.

Анатолия.

Центральная Европа.

Кавказ.

Индийский субконтинент.

Руанда.

Бывшая Югославия.

Каждый конкретный случай уникален.

Но механизм повторяется.

Сначала определяется «исторически наша» территория.

Затем определяется «наше» население.

Потом обнаруживается несоответствие между территорией и населением.

Наконец возникает соблазн устранить несоответствие изменением не карты, а людей.

Это и есть момент превращения национального проекта в проект этнической чистки.

10. Нооэтническая альтернатива
Для нашей общей концепции здесь находится одна из важнейших развилок.

Архаический этнонационализм измеряет силу народа количеством территории, этнической однородностью и способностью вытеснить конкурента.

Нооэтническая модель должна измерять её иначе.

Способностью народа создавать высокоразвитую культуру.

Науку.

Технологии.

Образование.

Экономику.

Искусство.

Человеческий капитал.

Качественные институты.

Привлекательный образ будущего.

Тогда сосед другой национальности перестаёт уменьшать национальную силу.

Он может её увеличивать.

Возникает принципиально иной тип государства:

сильная национальная культура без необходимости этнически очищенного государства.

Такой переход и является одной из фундаментальных предпосылок суперразвития.

Глава 34. Историографический спор о фашистской квалификации
1. Почему одного слова недостаточно
Теперь можно вернуться к вопросу, который сознательно откладывался в предыдущих главах.

Была ли ОУН фашистской организацией?

Был ли украинский интегральный национализм разновидностью фашизма?

Можно ответить одним словом.

«Да».

Или:

«Нет».

Оба ответа будут недостаточны.

Потому что сначала необходимо определить, что именно называется фашизмом.

Если фашизм — только итальянский режим Муссолини, ОУН очевидно не является итальянским фашизмом.

Если фашизм — любое авторитарное националистическое движение, категория становится настолько широкой, что утрачивает аналитическую ценность.

Если же используется сравнительная концепция родового, или generic, fascism, вопрос становится содержательным.

Именно поэтому вокруг ОУН существует не только политический, но и настоящий академический спор. Современные исследователи обсуждают как возможность включения ОУН в более широкое семейство европейских фашистских движений, так и альтернативные понятия для радикальных движений без собственного государства; одной из таких попыток стало предложенное Александром Зайцевым понятие «усташизма».

2. Метод критериев
Вместо вопроса:

«Фашисты они или не фашисты?»

поставим другой:

какие структурные признаки фашизма существовали в ОУН в конкретный исторический период?

Нас интересуют:

ультранационализм;

миф национального возрождения после унижения;

антилиберализм;

антикоммунизм;

отрицание партийного плюрализма;

культ организованной элиты;

вождистская модель;

легитимация политического насилия;

революционный характер движения;

стремление создать нового человека;

милитаризация политики;

приоритет национального целого над автономией личности;

поиск корпоративной либо солидаристской альтернативы либеральному капитализму и марксизму.

Если проверять ОУН конца 1920-х — начала 1940-х годов по этому набору признаков, совпадения оказываются весьма значительными.

Первоначальная программа действительно предполагала революционную диктатуру, отвергала партийные разделения, подчёркивала особую роль национальной элиты; организация испытывала интерес к итальянскому фашизму, а к 1939 году в её организационной культуре появился формализованный принцип вождизма.

Поэтому утверждение о близости значительной части довоенной ОУН к европейскому фашистскому семейству имеет серьёзные исторические основания.

Называть саму постановку вопроса «исключительно советской или российской пропагандой» невозможно.

3. Но почему спор продолжается?
Потому что существуют и серьёзные различия.

Первое.

Классические фашистские движения Италии и Германии действовали внутри существующих национальных государств и стремились захватить эти государства.

У украинских националистов своего государства не было.

Их первичной задачей являлось не завоевание существующего украинского государства, а создание государства.

Второе.

ОУН существовала в разных политических фазах и менялась.

Организация 1929 года.

ОУН 1939 года.

ОУН-Б 1941 года.

ОУН-Б 1943 года.

Послевоенная ОУН-М.

Это не один неизменный объект.

Третье.

Для части радикальных движений Восточной и Центральной Европы национально-освободительная и фашистская компоненты соединялись таким способом, который плохо соответствует западноевропейской типологии.

Именно отсюда возникают попытки выделять дополнительный тип — революционный интегральный национализм безгосударственных народов.

4. Проблема изменения во времени
Это, вероятно, самое важное.

Если организация в 1939 году принимает вождистскую модель, а в 1943 году декларирует свободу слова, права меньшинств и коллегиальное руководство, можем ли мы классифицировать оба состояния одинаково?

Нет.

Но можем ли мы сказать, что позднейшая декларация стирает раннюю историю?

Тоже нет.

Следовательно, фашистская квалификация должна иметь временной индекс.

Необходимо исследовать степень фашизации конкретной организации в конкретный момент.

И тогда спор становится значительно продуктивнее.

Можно сформулировать предварительный вывод:

ОУН межвоенного периода и особенно часть её радикального крыла обладали значительным комплексом признаков, позволяющих многим специалистам относить их к фашистскому или близкому к фашизму семейству; однако дальнейшая эволюция, различия ОУН-Б и ОУН-М и программные изменения 1943 года делают некорректным описание всей многодесятилетней истории ОУН как неизменного единого фашистского феномена.

Именно такая формулировка кажется наиболее устойчивой.

5. Две политические ловушки историографии
Украинская история XX века оказалась между двумя мощными политическими машинами памяти.

Первая — советская.

Для неё националистическое подполье должно было быть полностью делегитимировано.

Поэтому «буржуазный националист», «бандеровец», «фашистский пособник» объединялись в единую отрицательную фигуру.

Различия между движениями и периодами становились ненужными.

Вторая машина формировалась частью националистической эмиграции, а позднее частью постсоветской национальной памяти.

Здесь возникал обратный соблазн.

Если ОУН и УПА боролись против СССР и за независимую Украину, значит всё компрометирующее можно объяснить советской фальсификацией.

Получаем зеркальную конструкцию.

Советский миф:

если боролся против СССР — преступник.

Апологетический национальный миф:

если боролся против СССР — герой.

История начинается после разрушения обеих формул.

6. Российская пропаганда XXI века и проблема ложного вывода
После 2014 года российский политический дискурс чрезвычайно расширил понятие «бандеровец» и «нацист».

Им начали обозначать уже не конкретную историческую организацию и не представителей современной крайне правой среды, а значительную часть украинского национального движения или украинской государственности вообще.

Историки украинского национализма отмечают парадокс: реальные тёмные страницы истории ОУН существуют, но их пропагандистская гиперболизация сама затрудняет критический разговор о них, потому что научная критика начинает восприниматься как поддержка внешней пропаганды.

Это крайне опасный эффект.

Пропагандистская эксплуатация исторического преступления не делает преступление несуществующим.

Но историческое преступление также не доказывает пропагандистский тезис о коллективной природе современного народа или государства.

Мы снова должны разделять уровни.

ОУН 1941 года — один объект.

Современное украинское государство — другой объект.

Современная крайне правая организация — третий.

Украинский гражданин, защищающий страну, — четвёртый.

Идеологическое смешение этих объектов является не исследованием, а техникой политической мобилизации.

7. Фашизм как переменная, а не штамп
Для дальнейших глав нам понадобится ещё один шаг.

Будем понимать фашизацию не как бинарное состояние:

0 — фашизма нет;

1 — фашизм есть.

А как процесс накопления определённых структурных признаков.

Общество способно становиться:

более или менее антилиберальным;

более или менее милитаризированным;

более или менее этнократическим;

более или менее вождистским;

более или менее терпимым к политическому насилию;

более или менее плюралистическим.

Следовательно, возможно исследование динамики.

Это особенно важно для XXI века.

Потому что вопрос:

«является ли Украина фашистским государством?»

слишком груб.

Гораздо содержательнее другой:

существуют ли в украинской политической системе процессы, которые можно квалифицировать как фашизирующие, каковы их сила и противодействующие им процессы?

Именно к этому вопросу мы придём после анализа постсоветской трансформации.

Глава 35. Постсоветская трансформация украинского национализма
1. 1991 год: государство появилось раньше новой идентичности
В 1991 году произошёл парадоксальный исторический поворот.

То государство, ради которого разные украинские националистические движения боролись десятилетиями, возникло не в результате победы ОУН или УПА.

Оно возникло вследствие распада СССР.

Государственный аппарат Украинской ССР превратился в аппарат независимой Украины.

Значительная часть прежней административной элиты осталась внутри новой системы.

Население было чрезвычайно неоднородным по языку, региональному опыту, исторической памяти и политической идентичности.

То есть возникло государство, но ещё не существовало единого общепринятого рассказа о его прошлом.

И началась борьба за ретроспективное происхождение государства.

2. Возвращение запрещённой памяти
Первым процессом стало возвращение ранее вытесненных исторических фигур.

Голодомор.

Украинская Народная Республика.

Репрессированное культурное возрождение.

ОУН.

УПА.

Диссиденты.

Церковные репрессии.

Для западных областей часть этой памяти никогда полностью не исчезала.

Для востока и юга она часто конфликтовала с советской системой исторических представлений.

Поэтому постсоветская Украина получила не просто конкурирующие политические партии.

Она получила конкурирующие исторические онтологии.

В одной из них Советский Союз был прежде всего государством модернизации и победы над нацизмом.

В другой — имперской системой, подавлявшей украинскую субъектность.

Обе памяти имели реальные исторические основания.

Но каждая была способна превращаться в тотальный миф.

3. Радикальные организации 1990-х
В независимой Украине возникли организации, которые непосредственно или символически наследовали радикально-националистической традиции.

Но первоначально они оставались сравнительно ограниченным сегментом политического пространства.

Украинская политика 1990-х определялась не ими.

Её формировали постсоветские элиты, региональные экономические группы, коммунисты, национал-демократы, центристские президентские проекты.

Это важнейшая отправная точка.

Независимость Украины не была результатом захвата государства радикальными националистами.

Национализм существовал внутри гораздо более сложной постсоветской системы.

4. От маргинального движения к символическому влиянию
В дальнейшем появилась новая закономерность.

Крайне правые организации могли оставаться электорально слабыми, но отдельные элементы националистического языка постепенно проникали в значительно более широкий политический центр.

Это явление можно назвать:

символический мейнстриминг без институционального захвата государства.

Наиболее заметный электоральный успех партии «Свобода» пришёлся на парламентские выборы 2012 года: около 10,4 процента голосов по пропорциональной части. Уже в 2014 году её результат снизился примерно до 4,7 процента, «Правый сектор» получил около 1,8 процента. На выборах 2019 года объединённый список националистических сил во главе со «Свободой» получил лишь около 2,15 процента.

Эти цифры чрезвычайно важны.

Они не позволяют описывать постмайданную Украину как государство, электорально захваченное крайне правыми.

Но из этого не следует, что политическое значение крайнего национализма равно его проценту на выборах.

Политическое влияние имеет несколько каналов.

Выборы — только один.

Есть улица.

Вооружённая мобилизация.

Ветеранские сети.

Общественные организации.

Историческая политика.

Медиа.

Молодёжные субкультуры.

Символический капитал.

И именно здесь украинский случай становится значительно интереснее.

5. Майданский парадокс
В событиях 2013–2014 годов крайне правые группы были заметнее, чем позволяла предположить их реальная электоральная масса.

Причина понятна.

В революционной ситуации значение определяется не только числом избирателей.

Имеют значение:

мобилизационная готовность;

дисциплина;

способность к уличному противостоянию;

структура;

готовность к риску.

Небольшая, но хорошо организованная группа может занимать значительно больше пространства революционной улицы, чем миллион пассивных сторонников умеренной партии.

Именно этим объясняется парадокс, который исследователи отмечали уже после Евромайдана: высокая визуальная и организационная заметность крайней правой среды сочеталась с её значительно меньшей электоральной поддержкой.

Из этого следуют два противоположных и одинаково неверных вывода.

Первый:

«раз крайне правые были заметны на Майдане, весь Майдан был фашистским».

Нет.

Второй:

«раз крайне правые плохо выступили на выборах, никакого их влияния не существовало».

Тоже нет.

Необходимо измерять разные виды политического капитала отдельно.

6. 2014 год: война меняет политическую экосистему
После 2014 года возник ещё один фактор — вооружённый конфликт.

Государство в первый период оказалось недостаточно готово к новой войне.

Появились добровольческие формирования.

Часть из них была связана с различными политическими и идеологическими средами, включая крайне правые.

Наиболее известным примером стало движение вокруг «Азова», генезис которого исследователи связывают с крайне правой и ультранационалистической средой; одновременно позднейшая военная часть, включённая в государственные силовые структуры, уже не может автоматически отождествляться со всем политическим «Азовским движением».

Это разграничение принципиально.

Человек может служить в воинской части по патриотическим или профессиональным причинам, не разделяя идеологию людей, стоявших у истоков соответствующего движения.

Институт меняется при включении в государственную систему.

Но первоначальная символика и сети также могут сохранять влияние.

И снова возникает многослойный объект.

7. Историческая политика
После 2004 года, а ещё сильнее после 2014 года, ОУН и УПА стали занимать всё более заметное место в официальном украинском историческом нарративе.

Одним из наиболее известных ранних эпизодов стало присвоение Виктором Ющенко в январе 2010 года Степану Бандере звания Героя Украины; позднее это решение было отменено в судебном порядке. Сам эпизод показал, насколько тесно историческая память стала соединяться с текущей политической борьбой.

В 2015 году государственная политика декоммунизации ускорила демонтаж советской символической системы.

Однако международные правовые эксперты указывали и на риски: Венецианская комиссия и ОБСЕ/БДИПЧ признавали легитимность запрета пропаганды тоталитарных режимов как цели, но критиковали отдельные положения украинского законодательства за чрезмерную широту и возможные ограничения свободы выражения и политической деятельности.

При этом декоммунизацию также нельзя механически отождествлять с «бандеризацией».

Исследования переименований показали значительно более сложную картину: подавляющее большинство демонтированных советских топонимов и памятников не заменялось символами Бандеры или ОУН.

И снова работает правило:

тенденция реальна, но её нельзя превращать в тотальность.

8. 2022 год: нация войны
Полномасштабная российская агрессия 2022 года радикально ускорила формирование украинской политической идентичности.

Причём здесь произошло нечто чрезвычайно важное для нашей темы.

Рост национальной идентичности оказался в значительной степени не этническим, а гражданским.

Исследования общественного мнения показывали резкое усиление первичной идентификации людей как граждан Украины, в том числе среди русскоязычных и жителей тех регионов, где до войны советская или постсоветская идентичность сохранялась сильнее. Одновременно существенно выросло позитивное отношение к националистическому подполью XX века: по данным опросов 2022 года, оценки ОУН и УПА стали заметно положительнее, чем десятью годами раньше.

Два процесса происходят одновременно.

Первый: гражданская консолидация.

Второй: национализация исторической памяти.

Их нельзя автоматически считать одним процессом.

Русскоязычный житель Харькова, защищающий Украину, может быть значительно более украинским политическим патриотом, чем до 2022 года, не становясь этническим националистом.

Это чрезвычайно важное различие.

9. Историческая память 2026 года
Но параллельно продолжается институциональное повышение статуса символов ОУН и УПА.

25 мая 2026 года при участии высшего руководства Украины останки главы ОУН Андрея Мельника и его супруги были перезахоронены на Национальном военном мемориальном кладбище. Президентская администрация представила это как возвращение выдающегося деятеля борьбы за украинскую государственность и сообщила о работе по переносу останков Евгения Коновальца.

На следующий день, 26 мая 2026 года, отдельному центру специальных операций «Север» Сил специальных операций было официально присвоено почётное наименование «имени Героев УПА» — в указе это прямо объясняется восстановлением исторических традиций национального войска.

Перед нами уже не субкультура.

Не региональная мемориальная доска.

И не решение небольшой националистической партии.

Это элемент государственной политики памяти.

Именно поэтому он представляет особый исследовательский интерес.

Польское Министерство иностранных дел публично выразило возмущение присвоением подразделению имени «Героев УПА», одновременно предупредив, что подобные решения способны повредить польско-украинским отношениям и быть использованы российской пропагандой.

Таким образом, историческая память превращается уже и в фактор современной международной политики.

10. Главный парадокс постсоветской эволюции
Теперь можно сформулировать главный вывод главы.

Украинский радикальный национализм после 1991 года не захватил политическую систему электорально.

Но часть его исторического пантеона и символического языка постепенно переместилась из политической периферии ближе к государственному центру.

Это два различных процесса.

Крайне правая партия может проигрывать выборы.

А историческая фигура, которую эта партия десятилетиями почитала, — становиться официальным национальным героем.

Именно поэтому измерять националистическую трансформацию только выборами недостаточно.

Нам необходимо различать:

электоральную радикализацию;

идеологическую радикализацию;

символическую радикализацию;

институциональную радикализацию;

военную радикализацию;

этнополитическую радикализацию.

И только после этого можно поставить вопрос следующей главы.

Глава 36. Украинская фашизация XXI века: исследовательский вопрос
1. Не вывод, а гипотеза
Название этой главы принципиально содержит слова:

исследовательский вопрос.

Не приговор.

Не политический лозунг.

Не заранее установленный ответ.

Если мы в начале исследования объявим современную Украину фашистским государством, а затем будем подбирать факты под вывод, исследование закончится прежде, чем начнётся.

Но столь же ненаучно заранее объявить сам вопрос недопустимым.

Предыдущие главы показали, что в истории украинского радикального национализма существовали:

антилиберальные идеи;

интегральный национализм;

вождизм;

нормализация политического насилия;

этническое насилие;

организации, типологически близкие к европейскому фашистскому семейству;

а в XXI веке происходит частичная государственная реабилитация некоторых фигур и символов этой традиции.

Следовательно, вопрос о возможной фашизации имеет основания.

Но основания для постановки вопроса ещё не являются доказательством ответа.

2. Национализация не равна фашизации
Это первое и главное различение.

Нация, подвергшаяся внешнему нападению, почти неизбежно становится более национально мобилизованной.

Усиливаются:

флаг;

армия;

героический пантеон;

военная память;

образ общего врага;

языковая и культурная консолидация;

готовность к жертве;

значение государства.

Но всё это само по себе ещё не фашизм.

В противном случае практически любое общество во время большой оборонительной войны пришлось бы объявить фашистским.

Следовательно, необходимо установить дополнительный критерий:

что происходит с внутренним политическим многообразием?

Фашизация начинается не там, где общество любит свою страну.

Она начинается там, где любовь к стране требует политической, культурной или антропологической унификации человека.

3. Война и проблема диагностики
На август 2026 года Украина продолжает жить в условиях военного положения. В июле 2026 года Верховная рада утвердила его очередное продление на 90 суток начиная со 2 августа.

Военное положение неизбежно ограничивает нормальную демократическую процедуру.

Не проводятся национальные выборы.

Ограничиваются определённые права.

Усиливается исполнительная власть.

Расширяется секретность.

Информационная политика приобретает мобилизационный характер.

Армия получает исключительное общественное значение.

Но и эти признаки автоматически не доказывают фашизацию.

Необходимо различать чрезвычайный режим и идеологически постоянный режим.

Ключевой тест наступает после устранения чрезвычайной причины.

Вернутся ли конкурентные выборы?

Будут ли отменены чрезвычайные ограничения?

Сохранится ли независимая оппозиция?

Восстановится ли полный политический и медийный плюрализм?

Подчинятся ли военные гражданской власти?

Или война станет оправданием постоянной трансформации государства?

Именно здесь будет проходить одна из главных поствоенных развилок.

4. Что говорит институциональная реальность
Для научной честности необходимо рассмотреть данные, противоречащие гипотезе уже состоявшегося фашистского государства.

В отчёте Европейской комиссии за 2025 год функционирование демократических институтов Украины оценивается как в целом стабильное, несмотря на ограничения военного положения. Комиссия считает общий фундамент прав человека удовлетворительным, хотя фиксирует проблемы с судебной системой, коррупцией, медийными ограничениями, отдельными мерами безопасности и необходимостью восстановить полный объём прав после окончания военного положения.

Это существенно.

Перед нами не описание сформировавшегося тоталитарного или однопартийного режима.

Парламент продолжает функционировать.

Сохраняется правовая система.

Продолжается процесс европейской интеграции.

Существуют независимые общественные структуры.

До войны сохранялась конкурентная электоральная сменяемость.

Крайне правые политические партии на последних общенациональных выборах получили очень небольшую долю голосов.

Поэтому тезис:

«Украина XXI века уже является классическим фашистским государством»

на имеющихся данных не подтверждается.

Это должно быть сказано прямо.

Иначе понятие фашизма превращается из аналитической категории в политическое ругательство.

5. Но означает ли это отсутствие фашизирующих процессов?
Нет.

И здесь начинается значительно более сложная часть исследования.

Общество может не быть фашистским государством и одновременно содержать процессы, потенциально способствующие фашизации.

Рассмотрим их как систему.

Милитаризация
Многолетняя большая война формирует огромный вооружённый социальный слой.

Миллионы людей приобретают военный опыт.

Армия получает исключительный моральный авторитет.

Возникают ветеранские сети.

Модели военной дисциплины проникают в гражданскую культуру.

В условиях войны это функционально.

После войны возникает вопрос:

будет ли военный капитал обратно преобразован в гражданский?

Или военная этика станет нормативной моделью политики?

Героизация радикального прошлого
Государственная реабилитация ОУН и УПА способна иметь несколько совершенно разных смыслов.

Первый:

признание права украинцев сопротивляться внешнему господству.

Второй:

восстановление ранее запрещённой национальной памяти.

Третий:

критическое включение ОУН и УПА в национальную историю вместе с преступлениями и противоречиями.

Но возможен и четвёртый смысл:

санитизация прошлого, при которой из исторического объекта удаляется всё, что не соответствует необходимому героическому образу.

Именно последний вариант является опасным.

Потому что общество тогда наследует не только героя, но незаметно для себя может наследовать и его политическую антропологию.

Этнизация гражданской идентичности
Сегодня значительная часть украинской консолидации имеет гражданский характер.

Это важнейшая антифашизирующая тенденция.

Русскоязычный гражданин может быть украинским патриотом.

Представитель этнического меньшинства может быть частью украинской политической нации.

Однако длительная война создаёт и противоположное давление.

Язык противника способен начать восприниматься как язык врага.

Культура противника — как угроза.

Историческая сложность — как нелояльность.

Неоднозначность — как предательство.

И если политическая украинскость постепенно станет требовать не гражданской лояльности, а этнокультурного единообразия, возникнет качественно иной процесс.

Моральная бинаризация
Война естественно делит пространство на своих и врагов.

На фронте без этого практически невозможно.

Проблема возникает тогда, когда фронтовая бинарность переносится внутрь гражданской политики.

Оппозиционер становится врагом.

Критик — агентом.

Историк, задающий неудобный вопрос, — предателем.

Меньшинство — подозрительным.

Компромисс — слабостью.

Именно этот перенос фронта внутрь общества является одним из важнейших потенциальных механизмов поствоенной авторитаризации.

6. Почему электоральная слабость ультраправых ещё не гарантирует иммунитета
Это очень важный теоретический момент.

Фашизация XXI века вовсе не обязана повторять Италию 1922 года или Германию 1933 года.

Необязательно существует партия с очевидным названием, которая получает 30 процентов голосов и захватывает государство.

Радикальные идеи способны распространяться без радикальной партии.

Умеренные партии могут заимствовать их риторику.

Государство — символы.

Медиа — язык.

Общество — категории врага.

Военные — историческую генеалогию.

То, что вчера принадлежало маленькой крайней группе, завтра может стать частью общего политического здравого смысла.

При этом сама первоначальная крайняя группа может исчезнуть как самостоятельный субъект.

Это можно назвать диффузной фашизацией.

Но понятие будет оправдано только в том случае, если распространяются именно структурные признаки фашизма, а не просто патриотические символы.

7. Критериальная сенсограмма
Для дальнейшего исследования полезно зафиксировать состояние системы не лозунгом, а через признаки.

Параметр Наблюдаемая тенденция Значение для гипотезы
Электоральная сила крайне правых Низкая на последних общенациональных выборах Против тезиса о состоявшемся фашистском захвате
Гражданская национальная идентичность Резко усилилась после 2022 г. Может препятствовать этническому фашизму
Военная мобилизация Исключительно высокая и длительная Потенциальный риск поствоенной милитаризации
Официальная память об ОУН/УПА Заметно легитимируется и институционализируется Требует анализа содержания этой легитимации
Политический плюрализм Ограничен чрезвычайным режимом, но институционально не уничтожен Пока не соответствует классической фашистской модели
Вождистская однопартийность Не сформирована Сильный контраргумент против квалификации режима как фашистского
Этническое гражданство Украина остаётся многоэтничным государством Контраргумент против завершённой этнократии
Историческая критика Находится под давлением войны и политики памяти Потенциальная зона риска
Военное положение Продолжается из-за войны Само по себе не является критерием фашизма
Послевоенная институциональная траектория Пока неизвестна Главная переменная будущего
Именно последняя строка является центральной.

8. Три возможных Украины после войны
Перед Украиной существует не одна предопределённая траектория.

Первая траектория: гражданско-демократическая консолидация
Война создаёт сильную гражданскую нацию.

Украинцем становится тот, кто связывает свою политическую судьбу с Украиной, независимо от происхождения и бытового языка.

Военное положение прекращается.

Возвращается конкурентная политика.

Ветераны включаются в гражданские институты.

Национальная история становится открытой для критического исследования.

ОУН и УПА признаются частью борьбы за независимость, но преступления не оправдываются.

Меньшинствам гарантируется безопасность.

Европейская интеграция дисциплинирует государственные институты.

В таком случае война, несмотря на свою чудовищную цену, может завершиться укреплением политической нации.

Это антифашистская по своей институциональной логике траектория.

Вторая траектория: милитаризированный национальный гибрид
Демократические институты формально сохраняются.

Но политическая культура становится значительно жёстче.

Военные и ветеранские сети приобретают большой неформальный вес.

Исторический пантеон становится обязательным.

Часть медийного и культурного плюрализма восстанавливается не полностью.

Оппонентов периодически подозревают в нелояльности.

Этнокультурное давление усиливается.

При этом выборы и частичная конкуренция остаются.

Это ещё не классический фашизм.

Но это уже может быть фашизирующее пограничное состояние.

Третья траектория: собственно фашизация
Она потребовала бы значительно более глубоких изменений.

Ликвидации реального политического плюрализма.

Постоянного чрезвычайного режима.

Слияния государственной власти с единой национально-мобилизационной идеологией.

Культа руководителя или организованной национальной элиты.

Автономизации силовых или ветеранских структур от нормальной гражданской политики.

Систематической дискриминации групп, признанных недостаточно национальными.

Легитимации внутреннего политического насилия.

Подчинения суда и медиа.

Превращения войны и мобилизации в постоянный способ существования государства.

Вот после накопления такого комплекса признаков понятие фашизации перестало бы быть гипотезой.

Но нынешнее наличие отдельных предпосылок не позволяет перескочить через необходимое доказательство.

9. Самая опасная переменная — не национализм
Теперь можно сделать парадоксальный вывод.

Главной угрозой является не рост украинского национального сознания сам по себе.

Для существования независимого государства сильная национальная идентичность может быть необходимой.

Решающая переменная другая:

какого типа эта национальная идентичность?

Закрытая или открытая?

Этническая или гражданская?

Конкурентная или уничтожающая конкурента?

Способная признать преступления собственных героев или нуждающаяся в безупречном пантеоне?

Основанная на собственном развитии или на вечном воспроизводстве врага?

Именно эти различия определят последующую траекторию.

10. Фашизм нуждается во враге
Здесь украинский кейс соединяется с общей теорией нашей книги.

Фашизирующая система имеет важнейшую энергетическую особенность.

Она не способна существовать без врага.

Если внешний враг исчезает, необходимо найти внутреннего.

Если внутренний уничтожен, появляется новый.

Потому что враг выполняет системную функцию.

Он объясняет неудачи.

Легитимирует насилие.

Создаёт единство.

Оправдывает концентрацию власти.

Отменяет сложность.

Позволяет не отвечать на вопрос о качестве институтов.

Система превращается в машину, производящую угрозу, необходимую для собственного воспроизводства.

Именно поэтому окончательная проверка украинской политической системы наступит не в самый тяжёлый момент войны.

Она наступит после войны.

Сможет ли национальная мобилизация существовать без тотального врага?

11. Нооэтнизм как выход из исторической петли
Теперь украинский кейс непосредственно приводит нас к центральной альтернативе книги.

Национальную энергию невозможно и не нужно уничтожать.

Попытка заставить народы отказаться от собственной идентичности столь же утопична, как попытка построить мир из полностью изолированных этносов.

Задача иная.

Не отменить этничность.

А изменить режим её работы.

Фашистский режим этничности строится по логике отрицательной суммы:

мы усиливаемся, когда они слабеют;

мы расширяемся, когда они отступают;

мы едины, когда у нас есть враг;

мы чисты, когда устраняем различие.

Нооэтнизм должен строиться по другой логике.

Сила народа — в способности создавать.

Лучшие университеты.

Лучшие города.

Лучшие технологии.

Лучшее образование.

Новую науку.

Сильную семью.

Высокую культуру.

Демографическую устойчивость.

Экономическую производительность.

Военную безопасность.

Интеллектуальную привлекательность.

Способность притягивать талант независимо от его происхождения.

Тогда национальная конкуренция не исчезает.

Она поднимается на другой уровень.

Вместо:

кто кого вытеснит

возникает:

кто создаст более развитую форму жизни.

Это уже не уничтожение этноса.

Это его метасистемный переход.

12. Украинский эксперимент
Поэтому Украина XXI века представляет для нашего исследования особый интерес.

Здесь одновременно действуют противоположные силы.

С одной стороны:

война;

милитаризация;

героизация националистического прошлого;

высокая эмоциональная мобилизация;

сокращение пространства некоторых форм плюрализма;

историческая политика;

усиление границы «свой — враг».

С другой:

сильная гражданская идентичность;

многоэтничный состав вооружённых сил и общества;

слабость крайне правых на выборах;

опыт электоральной сменяемости;

европейские правовые ориентиры;

сохраняющиеся институты парламентаризма;

общественные горизонтальные сети;

политическая субъектность граждан.

Поэтому система не находится в одной точке.

Она находится в состоянии конкуренции двух ноостем.

Одну можно условно назвать национально-мобилизационной.

Другую — гражданско-развивающей.

Первая чрезвычайно эффективна в войне.

Но, став постоянной, способна породить авторитарную ловушку.

Вторая значительно сложнее.

Она требует терпимости к разногласию, критической памяти, сильного права и способности жить без постоянной чрезвычайной мобилизации.

Но именно она потенциально способна привести к суперразвитию.

13. Исследовательский вывод
Следовательно, на нынешнем этапе корректный вывод звучит не так:

«Украина — фашистское государство».

И не так:

«проблема украинской фашизации полностью выдумана».

Обе формулы являются идеологическими упрощениями.

Научно продуктивна третья:

в современной Украине существуют отдельные историко-символические, военные и национально-мобилизационные процессы, которые при определённой конфигурации способны стать компонентами фашизации; одновременно существуют мощные гражданские, электоральные, правовые и институциональные механизмы, противодействующие такой траектории. Поэтому фашизация Украины должна исследоваться как возможная динамика системы, а не объявляться заранее состоявшимся состоянием.

Именно поэтому вопрос вынесен в название главы.

Самое интересное в украинском кейсе ещё не завершилось.

Его главный исторический экзамен может оказаться не экзаменом войны.

А экзаменом после войны.

Сумеет ли огромная энергия национальной мобилизации преобразоваться в энергию развития?

Сумеет ли героическая память стать критической памятью?

Сумеет ли сильное государство снова ограничить само себя правом?

Сумеет ли армия победившей или выстоявшей страны вернуться под обычную логику гражданской политики?

Сумеет ли украинская идентичность стать настолько сильной, чтобы не бояться внутреннего многообразия?

И наконец:

пойдёт ли Украина от этнической и военной мобилизации к замкнутому национальному государству — или превратит национальную субъектность в ресурс нооэтнизма и суперразвития?

Это уже вопрос не только об Украине.

Это один из центральных вопросов России будущего.

Потому что две страны, оказавшиеся по разные стороны крупнейшей европейской войны XXI века, могут выйти из неё не только с изменёнными границами, армиями и экономиками.

Они могут выйти из неё с двумя принципиально различными моделями человека, нации и государства.

И именно борьба этих моделей, а не только борьба территорий, способна определить судьбу Восточной Европы на десятилетия вперёд.

****

Часть VII. Украинский кейс
Глава 30. ОУН
1. От радикальной среды к политической машине
В предыдущей главе мы рассматривали украинский радикальный национализм прежде всего как среду формирования идей, идентичностей и моделей политического поведения. Теперь необходимо перейти к следующему уровню — к организации.

В этом переходе заключается принципиальное изменение.

Идея сама по себе может оставаться текстом.

Политическая эмоция — настроением.

Историческая обида — коллективной памятью.

Но организация превращает идею в структуру, структуру — в дисциплину, дисциплину — в действие.

Именно такой переход произошёл с созданием в 1929 году Организации украинских националистов.

Учредительный конгресс ОУН проходил в Вене с 28 января по 3 февраля 1929 года. Организация возникла из объединения Украинской военной организации — УВО — с несколькими молодёжными националистическими группами. Главой Провода украинских националистов стал Евгений Коновалец. Первоначальная программа ставила целью создание независимого соборного украинского национального государства посредством национальной революции; предполагался этап диктатуры, а сама ОУН отвергала партийное и классовое деление, претендуя на роль общенациональной силы.

Это принципиально.

ОУН первоначально мыслила себя не одной партией среди других.

Она претендовала на принципиально иной статус.

Не часть политической системы.

А организация, которая должна создать новую политическую систему.

Не представитель некоторой группы интересов.

А выразитель исторической воли нации.

Отсюда вытекало её отношение к плюрализму.

Если нация обладает одной исторической волей, а организация является наиболее последовательным носителем этой воли, то политический конкурент перестаёт быть просто конкурентом.

Он может оказаться человеком, который неправильно понимает интересы нации.

Затем — человеком, мешающим их осуществлению.

А затем — врагом национального дела.

Так возникает одна из фундаментальных трансформаций радикальной политики:

конкуренция превращается в моральную и экзистенциальную войну.

2. Организация как зародыш будущего государства
Для обычной демократической партии государство существует до неё.

Партия пытается получить власть внутри государственного механизма.

Для революционной организации ситуация обратная.

Будущего государства ещё нет.

Следовательно, сама организация вынуждена предварительно выполнять часть его функций.

Она создаёт иерархию.

Систему приказов.

Разведку и контрразведку.

Кадровый отбор.

Пропаганду.

Финансирование.

Санкции.

Подпольное правосудие.

Вооружённое крыло.

Собственную политическую этику.

Поэтому ОУН можно рассматривать как протогосударственную организацию.

Но именно здесь возникает важнейшая проблема.

Каким будет государство, если его институциональным зародышем является конспиративная революционная организация?

С высокой вероятностью оно наследует часть её организационной культуры.

Конспирация легко становится закрытостью власти.

Единоначалие — вождизмом.

Дисциплина — подавлением политического несогласия.

Революционная целесообразность — превосходством государственной цели над правовой нормой.

Это не означает, что подобная эволюция неизбежна.

Но институциональная память имеет значение.

Организации переносят в создаваемые ими государства собственные способы мышления и управления.

3. Национальная революция
ОУН исходила из того, что украинская государственность не может возникнуть посредством обычной парламентской процедуры внутри существующего международного порядка.

Необходим разрыв.

Революция.

Разрушение существующих государственных конструкций.

И создание нового государства.

В этой картине мира грядущая европейская война приобретала особое значение.

То, что для обычного человека означало катастрофу, для революционного националиста могло означать историческое окно.

Столкновение великих держав разрушало существующие границы.

Империи и государства слабели.

Возникал вакуум власти.

В этот момент организованное меньшинство могло попытаться осуществить государственный проект.

Перед нами характерная логика революционной политики XX века:

чем глубже общий кризис, тем больше пространство действия для хорошо организованного радикального меньшинства.

Поэтому задача ОУН состояла не только в распространении национальной идеи.

Необходимо было сохранить организацию до исторического момента, когда система международных отношений снова войдёт в фазу разрушения.

4. Насилие как политический язык
ОУН не ограничивалась пропагандой.

Политическое насилие было включено в её инструментальный репертуар.

В 1930-е годы организация проводила диверсии, экспроприации и политические убийства. Среди её жертв были польские государственные деятели Тадеуш Голувко и Бронислав Перацкий, советский консульский работник Алексей Майлов, а также украинцы, обвинённые националистами в сотрудничестве с польскими властями. Канадский Институт украинских исследований приводит оценку примерно в 60 совершённых ОУН убийств в этот период.

Здесь особенно важна последняя категория.

Насилие направляется уже не только против внешнего противника.

Оно обращается внутрь собственной национальной общности.

Возникает право организации определять:

кто настоящий представитель нации;

кто недостаточно последователен;

кто является соглашателем;

кто предателем.

Это один из ключевых признаков радикализации.

Нация перестаёт быть реальным многообразным обществом.

Она превращается в нормативную конструкцию.

А организация получает право решать, кто соответствует этой конструкции.

5. Воспитание националиста
Но политические убийства сами по себе не объясняют устойчивость ОУН.

Гораздо важнее была система формирования кадров.

Особенно сильное влияние организация приобрела среди молодёжи. По оценкам, её численность к 1939 году могла достигать нескольких десятков тысяч, хотя точных данных нет; при этом интеллектуальное и политическое влияние ОУН существенно превышало численность формального членства.

Радикальная организация предлагает молодому человеку чрезвычайно сильную конструкцию идентичности.

Она даёт ему:

историческую миссию;

ясное различение добра и зла;

сообщество посвящённых;

дисциплину;

героическую картину собственной жизни;

готовое объяснение национального поражения;

обещание великого будущего;

возможность непосредственно действовать ради него.

В период исторического унижения такая система обладает огромной мобилизационной силой.

Человек перестаёт воспринимать себя частным существом.

Он превращается в функцию исторической миссии.

Но вместе с этим возникает опасность фундаментальной редукции личности.

Человек ценен уже не сам по себе.

Он ценен как носитель национального задания.

6. Вождь и организованное меньшинство
После убийства Евгения Коновальца советским агентом в Роттердаме в 1938 году внутри ОУН обострился вопрос о власти.

Именно кризис преемственности обнаружил глубокое различие двух организационных культур.

С одной стороны — старшее эмигрантское руководство.

С другой — молодые кадры подполья, прошедшие тюрьмы, диверсии и непосредственную борьбу в Западной Украине.

В августе 1939 года собрание ОУН в Риме избрало Андрея Мельника руководителем и закрепило за ним титул «вождя», причём его ответственность формулировалась как ответственность перед Богом, нацией и собственной совестью. Уже в феврале 1940 года сторонники Степана Бандеры создали альтернативный революционный провод. Раскол вскоре стал необратимым.

Это был не просто конфликт двух амбициозных лидеров.

Проявился более глубокий системный конфликт:

кто обладает правом интерпретировать волю нации?

Если демократического механизма разрешения спора нет, остаются другие источники легитимности:

революционный авторитет;

стаж борьбы;

жертвенность;

организационная сила;

харизма;

контроль над кадрами.

Так сама антилиберальная конструкция организации производит внутренний кризис.

Когда отвергнута процедура, вопрос о власти решает соотношение организованных сил.

7. Германский фактор
Особое место занимает отношение ОУН к Германии.

Здесь примитивные формулы одинаково плохо описывают реальность.

Формула «ОУН была просто немецкой организацией» неверна.

Но столь же неверна формула, согласно которой между украинскими националистами и нацистской Германией не существовало серьёзного сотрудничества.

Обе ветви ОУН рассчитывали, что будущая германо-советская война разрушит Советский Союз и создаст возможность украинской государственности. Поэтому они искали тактическое взаимодействие с Германией. ОУН-Б сформировала при германском содействии батальоны «Нахтигаль» и «Роланд». Однако конечные политические цели сторон принципиально расходились: украинские националисты хотели собственного государства, тогда как нацистское руководство не собиралось признавать независимую Украину.

30 июня 1941 года во Львове ОУН-Б провозгласила восстановление украинской государственности.

Берлин этого не принял.

Бандера и ряд его соратников были арестованы.

Репрессии затронули затем и структуры ОУН-М; многие мельниковцы были арестованы и убиты германскими властями, а сам Мельник впоследствии оказался в Заксенхаузене.

Следовательно, отношение ОУН к нацистской Германии невозможно свести ни к слову «союзник», ни к слову «враг».

Исторически существовала меняющаяся комбинация:

идеологических пересечений;

тактического сотрудничества;

надежды использовать Германию;

попыток создать украинскую государственность;

конфликта с германским имперским проектом;

германских репрессий;

последующего вооружённого сопротивления.

Именно эта сложность должна быть сохранена.

Потому что история становится пропагандой в тот момент, когда противоречивый объект превращают в одно слово.

8. Главный структурный итог
ОУН создала то, чего не смог создать межвоенный радикальный национализм в виде разрозненных кружков:

устойчивую машину воспроизводства националистического действия.

Она соединяла идеологию и организацию.

Историческую память и дисциплину.

Этническую идентичность и государственный проект.

Молодёжную социализацию и подполье.

Жертвенность и насилие.

Политическую программу и военную подготовку.

Именно поэтому ОУН стала значительно более важным историческим явлением, чем позволяла бы предположить её численность.

Но она одновременно несла внутреннее противоречие.

Организация создавалась для освобождения нации.

Однако её исходная политическая модель ограничивала политическую свободу внутри самой нации.

ОУН стремилась дать украинцам государство.

Но оставался открытым вопрос:

какое именно государство они должны были получить?

Демократическое государство граждан?

Авторитарное государство организованной национальной элиты?

Революционную диктатуру?

Корпоративное национальное государство?

Ответ оказался не единым.

И поэтому следующей фазой истории стал раскол.

Глава 31. ОУН-Б и ОУН-М
1. Два национализма внутри одной организации
Раскол ОУН в 1940 году традиционно персонализируется.

Бандера против Мельника.

Но персонализация скрывает структуру.

За двумя лидерами стояли разные поколения, разные формы политического опыта и разные представления о революционном действии.

Старшее руководство в значительной степени находилось в эмиграции.

Оно обладало опытом армейской организации, дипломатических контактов и длительной политической работы.

Молодые западноукраинские кадры получили иной опыт.

Подполье.

Польская тюрьма.

Конспирация.

Террор.

Непосредственное столкновение с государственным аппаратом.

Для них революция была не перспективой отдалённого будущего.

Она была способом существования.

Поэтому раскол оказался одновременно поколенческим, организационным, идеологическим и стратегическим. Это отмечается и в историографии самой ОУН: после смерти Коновальца противоречия между зарубежным Проводом и молодыми подпольными кадрами Западной Украины вышли наружу, а в 1940–1941 годах организационное размежевание окончательно оформилось в ОУН-Б и ОУН-М.

2. Мельниковская модель
ОУН-М ориентировалась на Андрея Мельника.

Она в большей степени сохраняла преемственность старого Провода.

В ней было больше организационного консерватизма, военной иерархии и надежды на внешнеполитическую комбинацию.

Для мельниковцев германский фактор первоначально представлялся возможным инструментом реализации украинского проекта.

Это также оказалось трагической иллюзией.

Нацистская Германия не собиралась создавать суверенное украинское государство.

Стратегия использования великой державы обернулась попыткой великой державы использовать украинских националистов.

Когда противоречие стало очевидным, начались репрессии.

Мельниковские активисты, пытавшиеся создавать украинские общественные и политические структуры на оккупированных территориях, в том числе в Киеве, подверглись германским арестам и казням. Сам Мельник сначала находился под домашним арестом, а в 1944 году был отправлен в концлагерь Заксенхаузен.

Таким образом, наличие раннего сотрудничества с Германией не отменяет последующего конфликта.

Равно как последующий конфликт не отменяет раннего сотрудничества.

История требует удерживать оба факта одновременно.

3. Бандеровская модель
ОУН-Б представляла собой более молодую и революционно ориентированную часть движения.

Если мельниковцы больше доверяли международной комбинации, то бандеровцы делали ставку на революционный факт.

Не ждать, пока Германия разрешит создание украинского государства.

Создать его и поставить Германию перед свершившимся фактом.

Именно такой логикой объясняется акт 30 июня 1941 года.

Но эта стратегия столкнулась с реальным нацистским проектом Восточной Европы.

Германскому руководству не требовалось независимое украинское государство.

Поэтому акт был отвергнут, а Бандера и другие руководители были арестованы.

Этот эпизод имеет фундаментальное значение для понимания радикального национализма.

Идеологические сходства не означают совпадения государственных интересов.

Два ультранационалистических проекта вполне могут быть смертельными противниками именно потому, что каждый рассматривает собственную нацию как высшую ценность.

Националистическая солидарность национализмов — противоречивое понятие.

Радикальный национализм естественным образом производит конкуренцию национальных абсолютов.

4. Самая трудная проблема: 1941 год
Здесь исследование входит в наиболее болезненную область.

Лето 1941 года было временем не только попыток украинского государственного строительства.

Это было начало массового уничтожения евреев на территории Украины.

В львовском погроме начала июля 1941 года участвовали германские силы, представители создававшейся местной милиции, украинские националистические активисты и другие местные жители. Число убитых исчислялось по меньшей мере сотнями, а по некоторым оценкам — тысячами. Источники Мемориального музея Холокоста США прямо указывают на участие активистов ОУН-Б в насилии.

Это нельзя вычёркивать из истории ОУН-Б.

Но и здесь необходима точность.

Из участия части членов и активистов ОУН-Б в антисемитском насилии не следует коллективная вина всех украинцев.

Не следует вина каждого члена ОУН.

Не следует, что Холокост был украинским проектом.

Холокост являлся нацистским государственным проектом массового уничтожения, осуществлявшимся германскими структурами при различной степени участия коллаборационистов из многих стран и народов оккупированной Европы.

Но и обратная редукция недопустима.

Нельзя превращать установленные случаи участия украинских националистов и вспомогательных структур в нацистском насилии в «советскую выдумку».

Научное исследование не выбирает между коллективным обвинением и коллективным оправданием.

Оно устанавливает конкретных субъектов, конкретные структуры, конкретные решения и конкретные преступления.

5. Война меняет идеологию
К 1943 году ситуация стала радикально иной.

Надежда на германское создание украинской государственности исчезла.

Советская власть возвращалась на запад.

Для вооружённого движения требовалась массовая социальная база.

Причём не только среди жителей Галиции, сформированных межвоенным польско-украинским конфликтом, но и среди населения советской Украины, имевшего совершенно иной политический опыт.

Именно здесь начинается важная идеологическая коррекция ОУН-Б.

На Третьем чрезвычайном большом сборе в августе 1943 года организация официально осудила как национал-социалистические фашистские концепции, так и большевистский коммунизм, декларировала свободу слова, печати и мысли, права национальных меньшинств и перешла от единоличного руководства к коллегиальному.

Как понимать этот поворот?

Существуют по меньшей мере три объяснения.

Первое: реальная демократическая эволюция под влиянием опыта войны.

Второе: преимущественно тактическая корректировка, необходимая для расширения социальной базы.

Третье: сочетание обоих процессов.

И именно третья гипотеза представляется наиболее продуктивной.

Большие политические организации редко меняются только потому, что «поняли ошибку».

Но столь же редко программная адаптация является полностью фиктивной.

Изменяются обстоятельства.

Меняется состав.

Возникают новые внутренние группы.

Новые идеи начинают действовать независимо от первоначально тактического мотива.

Следовательно, организация 1943 года уже не полностью тождественна организации 1939 или 1941 года.

Но эта эволюция не аннулирует предшествующий период.

Исторический субъект способен меняться, оставаясь ответственным за свою историю.

6. Раскол как лаборатория авторитарной политики
Сам конфликт Бандеры и Мельника показывает ещё одну закономерность.

Организации, отрицающие политический плюрализм вовне, часто оказываются неспособны институционализировать плюрализм внутри себя.

Если существует одна национальная истина, то почему должно существовать два национальных провода?

Если нация имеет одну волю, кто имеет право её выражать?

Если революционная дисциплина является высшей добродетелью, что делать с несогласным революционером?

Поэтому борьба между близкими радикальными движениями нередко бывает ожесточённее борьбы между далёкими политическими конкурентами.

Конкурирует не только программа.

Конкурирует право на монопольное представительство истории.

7. Разные траектории после войны
После войны эволюция двух направлений продолжилась.

ОУН-М в послевоенный период постепенно очистила свою программу от ряда прежних фашистских и вождистских элементов: ограничила власть руководителя, признала равенство перед законом, независимость суда, свободу совести, слова, печати и политической оппозиции.

В ОУН-Б возник другой спор: между теми, кто считал демократические изменения 1943 года необходимым развитием движения, и зарубежным бандеровским руководством, которое относилось к части этих изменений значительно более настороженно.

Следовательно, нельзя говорить об одной неизменной идеологии ОУН на протяжении десятилетий.

Перед нами развивающееся семейство организаций.

И это станет чрезвычайно важным в главе о фашистской квалификации.

8. Два наследства
Из раскола ОУН вышли два наследства.

Первое — историческое.

Организации, кадры, эмигрантские структуры, политические тексты.

Второе — мифологическое.

Бандера.

Мельник.

Национальная революция.

Подпольщик.

Политзаключённый.

Повстанец.

Жертвенность.

Антисоветское сопротивление.

И второе наследство в XXI веке окажется иногда влиятельнее первого.

Потому что массовая историческая память наследует прошлое не в виде архивов.

Она наследует его в виде символов.

А символ способен пережить идеологию, из которой появился.

И получить совершенно новое значение.

Глава 32. УПА
1. Армия государства, которого не существовало
Украинская повстанческая армия занимает в украинской исторической памяти особое положение.

Её нельзя понять, рассматривая исключительно как военную организацию.

УПА была попыткой создать вооружённую силу национального движения в ситуации, когда собственного признанного государства не существовало.

Отсюда парадокс.

Армия обычно подчиняется государству.

Здесь же вооружённая организация должна была способствовать возникновению государства.

Поэтому УПА одновременно являлась:

партизанской армией;

частью революционного движения;

протогосударственным институтом;

инструментом территориального контроля;

символом национального сопротивления.

И именно эта многослойность объясняет, почему её историческая оценка столь конфликтна.

2. УПА возникла не одномоментно
Историческая реальность сложнее школьной даты рождения.

В 1942–1943 годах на Волыни и Полесье действовали несколько украинских вооружённых формирований. Существовали подразделения Тараса Бульбы-Боровца, отряды, связанные с ОУН-М, а затем быстро растущие формирования ОУН-Б. В течение 1943 года бандеровское направление установило контроль над основной частью вооружённого националистического движения, частично поглотив, частично разоружив конкурирующие структуры. Роман Шухевич стал ключевым военным руководителем УПА.

Это важно для понимания её генезиса.

УПА не была просто «армией Бандеры».

Бандера в этот период находился в германском заключении.

Но политическое руководство движения формировалось ОУН-Б, а организационная связь между ОУН-Б и УПА была фундаментальной.

Одновременно сама повстанческая армия неизбежно становилась шире партийного ядра.

Армия, ведущая территориальную партизанскую войну, нуждается в тысячах людей, инфраструктуре, разведке, продовольствии, медицинской помощи, связи, укрытии.

Она перестаёт быть кружком идеологически одинаковых людей.

3. Война нескольких войн
Главная ошибка при описании УПА — попытка определить её через единственного противника.

«УПА воевала против немцев».

Верно, но недостаточно.

«УПА воевала против СССР».

Верно, но недостаточно.

«УПА воевала против поляков».

Также верно, но недостаточно.

История УПА была войной, внутри которой существовало несколько различных войн.

Против германских оккупационных структур.

Против советских партизан.

Против возвращавшейся советской власти.

Против польского подполья.

Против конкурирующих украинских вооружённых структур.

И, что наиболее трагично, против части гражданского населения, рассматривавшегося в логике этнотерриториальной борьбы как препятствие будущему национальному государству.

Именно последняя линия превращает историю УПА из истории исключительно национально-освободительной борьбы в значительно более сложную историю.

4. Германский противник
С 1942–1943 годов вооружённые формирования украинских националистов действительно вступали в столкновения с германскими силами.

Нацистский режим оказался несовместимым с украинским государственным проектом.

Изымались продовольствие и рабочая сила.

Население подвергалось террору.

Националистические структуры преследовались.

Немецкая оккупация всё очевиднее воспринималась как ещё одна форма внешнего господства.

ОУН-Б требовалось одновременно сохранять вооружённый потенциал перед возвращением Советского Союза.

Отсюда двойственная стратегия.

С одной стороны — нападения на германские структуры и освобождение территорий от непосредственного контроля.

С другой — прагматические локальные контакты, обмены и ситуативные договорённости там, где это соответствовало тактическим интересам.

Партизанская война редко укладывается в чистую дипломатическую категорию «союзник — враг».

5. Советский противник
В конечном счёте именно советское направление стало центральным для долгосрочной истории УПА.

Возвращение СССР означало возвращение государства, которое украинские националисты считали главным препятствием независимости.

Здесь столкнулись две несовместимые легитимности.

Для советской системы УПА была вооружённым антигосударственным подпольем.

Для самих повстанцев советская власть была внешним имперским режимом, а они — национально-освободительным движением.

Так возникает классическая ситуация гражданско-национальной войны:

каждая сторона считает себя государством или носителем будущего государства;

следовательно, противник превращается не просто в военного врага, а в нелегитимного носителя власти.

После возвращения советской администрации вооружённое подполье продолжало борьбу ещё несколько лет, хотя возможности организованного сопротивления постепенно сокращались под воздействием массовых операций советских органов безопасности.

6. Крестьянская армия и проблема добровольности
Любая массовая партизанская армия существует внутри социальной среды.

Отсюда ещё одна проблема историографии.

Если население помогает повстанцам, означает ли это массовую поддержку?

Иногда — да.

Но не всегда.

Подпольная армия может одновременно получать добровольную помощь и применять принуждение.

Может опираться на общественную солидарность и проводить мобилизацию.

Может защищать деревню от одного противника и требовать от неё продовольствия.

Может восприниматься как «наша армия» частью жителей и как источник угрозы другой частью.

Поэтому категорию народной поддержки нельзя измерять только количеством продовольствия, переданного партизанам, или числом людей в подпольной сети.

Необходимо устанавливать спектр мотиваций:

идейность;

патриотизм;

страх;

семейные связи;

местная солидарность;

месть;

принуждение;

отсутствие альтернативы.

Это универсальная проблема исследования любых повстанческих войн.

7. Политическая эволюция
Создание массовой повстанческой армии само начало изменять политическое движение.

ОУН-Б больше не могла оставаться исключительно западноукраинской конспиративной организацией.

Она претендовала на общеукраинский масштаб.

Но население центральной и восточной Украины имело другой политический опыт.

Для человека, пережившего сталинскую систему, предложение заменить коммунистическую диктатуру националистической диктатурой было далеко не очевидно привлекательным.

Это стало одним из факторов программной ревизии 1943 года: отказа от части прежней риторики, декларирования политических свобод и прав национальных меньшинств.

Возникает важная закономерность:

массовая политика способна умерять идеологию кадровой секты.

Чтобы говорить от имени миллионов, необходимо учитывать существование миллионов разных людей.

Однако существует и обратная закономерность:

война способна радикализовать массовую политику.

И обе тенденции действовали одновременно.

8. Главное противоречие УПА
Здесь возникает центральное противоречие исторического образа УПА.

Для одной памяти это армия, продолжавшая борьбу за украинскую независимость после поражения других государственных проектов.

Для другой — организация, связанная с массовым этническим насилием.

Обе памяти опираются на реальные исторические элементы.

Ошибка начинается тогда, когда один элемент используется для уничтожения другого.

Если УПА боролась против советской власти, из этого не следует, что любые её действия были освободительными.

Если подразделения УПА участвовали в массовом убийстве польских гражданских лиц, из этого не следует, что вся её многолетняя история сводится исключительно к этим убийствам.

Научная история обязана выдерживать морально неприятную сложность.

Одна и та же организация способна вести борьбу за политическое самоопределение и совершать преступления.

Одно не аннулирует другое.

Но одно также не оправдывает другое.

9. От армии к мифу
В советской Украине УПА десятилетиями существовала преимущественно как отрицательный образ.

«Бандит».

«Изменник».

«Фашистский пособник».

В эмигрантской националистической памяти возник зеркальный образ.

«Герой».

«Повстанец».

«Рыцарь».

«Несломленный борец за свободу».

После распада СССР эти две памяти столкнулись внутри одного политического пространства.

Именно поэтому постсоветский спор об УПА оказался настолько острым.

Это был спор не только о прошлом.

На самом деле задавался вопрос:

кто имеет право быть предком современной украинской государственности?

Советская Украина?

Украинская Народная Республика?

Националистическое подполье?

Диссиденты?

Майдан?

Армия независимой Украины?

Политическая нация всегда создаёт генеалогию.

Но от качества этой генеалогии зависит качество будущего.

Есть огромная разница между памятью:

«они боролись за независимость, поэтому мы изучаем всю их историю»

и памятью:

«они боролись за независимость, поэтому всё совершённое ими автоматически оправдано».

Первое является историческим взрослением.

Второе — мифологизацией.

Глава 33. Этническое насилие и национальное государство
1. Самый трудный вопрос
Теперь мы подходим к центральной проблеме всей украинской исторической части.

Не просто к вопросу о насилии.

Война всегда содержит насилие.

Перед нами более глубокий вопрос:

что происходит, когда проект национального государства соединяется с представлением, что государственная территория должна быть максимально этнически однородной?

Именно здесь национальное самоопределение способно превратиться в свою противоположность.

Право одного народа на свободу начинает осуществляться через отрицание права другого народа оставаться на своей земле.

2. Волынь
В 1943 году на Волыни началась организованная кампания массового насилия против польского гражданского населения, связанная прежде всего с ОУН-Б и УПА; позднее насилие распространилось на Восточную Галицию.

В современной академической литературе для описания этой политики широко употребляется понятие этнической чистки. Тимоти Снайдер связывает её возникновение не с одной причиной, а с сочетанием революционного национализма, распада государственных структур, последовательных оккупаций, предшествующего польско-украинского конфликта и радикализации людей, уже имевших опыт массового насилия.

И здесь принципиально важно избежать эвфемизма.

Гражданских людей убивали не потому, что каждый из них был вооружённым противником.

Их этническая принадлежность становилась основанием политической классификации.

Польское население рассматривалось как социально-демографическая опора будущей польской претензии на территорию.

Следовательно, из радикальной этнотерриториальной логики мог возникнуть вывод:

нет населения — нет территориальной претензии.

Вот точка, в которой национальное государство превращается из проекта политического самоопределения в проект этнической инженерии.

3. Почему сосед становится угрозой
До националистической эпохи этнически смешанная территория могла существовать столетиями.

Люди конфликтовали.

Сотрудничали.

Заключали браки.

Торговали.

Ходили в разные церкви.

Говорили на разных языках.

Но современное национальное государство принесло новое политическое измерение демографии.

Перепись населения становится аргументом.

Школа становится аргументом.

Язык администрации становится аргументом.

Количество деревень становится аргументом.

Этническая карта становится аргументом.

Если будущая граница зависит от того, кто составляет большинство, сосед другой национальности приобретает геополитическое значение.

Он больше не просто сосед.

Он потенциальный бюллетень будущего плебисцита.

Будущий чиновник чужого государства.

Доказательство чужого права на территорию.

А в экстремальной революционной логике — препятствие.

Это один из наиболее опасных переходов современности.

Человек превращается в единицу этнодемографической карты.

4. Контур взаимного насилия
Польское население и польские вооружённые формирования также совершали ответные убийства украинского гражданского населения.

Позднее последовали советско-польские обмены населением, депортации, а в 1947 году — операция «Висла», в ходе которой коммунистические польские власти принудительно расселили десятки тысяч украинцев по западным и северным территориям Польши.

Однако признание взаимного и последующего насилия не означает симметризации каждого исторического эпизода.

Причинность, масштаб, время, организаторы и цели необходимо изучать отдельно.

Фраза «насилие совершали все» исторически почти бесполезна.

Вопрос всегда должен звучать:

кто, когда, против кого, по какому решению, с какой целью и в каком масштабе?

Только такой анализ сохраняет ответственность конкретного субъекта.

5. Еврейский вопрос и разрушение моральной границы
Ещё более радикальным был общий контекст Холокоста.

На территории современной Украины нацисты и их союзники уничтожили не менее полутора миллионов евреев. Германские структуры являлись организаторами и основными исполнителями политики уничтожения; в преступлениях участвовали также различные местные вспомогательные формирования и коллаборационисты. Одновременно существовали украинцы, спасавшие евреев, иногда рискуя жизнью всей семьи.

Поэтому категория коллективной этнической вины здесь особенно недопустима.

Но Холокост создавал вокруг националистического подполья ещё одну чрезвычайно опасную среду.

Сам факт массового уничтожения гражданских людей по этническому признаку становился наблюдаемой реальностью.

То, что до войны могло казаться невозможным, оказалось возможным.

Соседние государства исчезали.

Целые населения депортировались.

Миллионы людей убивались.

Европа оказалась лабораторией чудовищной социальной инженерии.

В такой среде моральная граница возможного резко смещается.

Человек начинает мыслить категориями, которые в нормальном обществе казались бы безумными:

переселить;

очистить;

ликвидировать;

изменить этнический состав;

решить вопрос территории окончательно.

Это не оправдание преступления.

Это объяснение среды, в которой преступная идея перестаёт казаться немыслимой.

6. Национальная свобода и свобода личности
Здесь возникает фундаментальная философская проблема.

Кто является субъектом свободы?

Нация?

Или человек?

Ответ «только человек» недостаточен, поскольку народы действительно способны подвергаться национальному угнетению.

Ответ «только нация» ещё опаснее, поскольку конкретного человека легко принести в жертву абстрактному коллективному субъекту.

Поэтому зрелая национальная теория должна удерживать два уровня одновременно:

право народа на коллективное самоопределение и неотчуждаемое право личности, в том числе личности другой национальности.

Если второй уровень исчезает, национальное освобождение может породить национальное угнетение.

Освободившийся раб способен создать собственную систему рабства.

Сам факт прежней жертвы не предоставляет морального иммунитета будущему действию.

Это одно из наиболее трудных правил исторической этики.

7. Этническое государство как машина положительной обратной связи
Теперь можно построить более общую модель.

Предположим, государство определяется как государство одной этнической группы.

Возникает вопрос о меньшинствах.

Если меньшинства воспринимаются как равноправные граждане, модель постепенно превращается в гражданско-национальную.

Но если они понимаются как потенциальная «пятая колонна», начинается другой процесс.

Недоверие вызывает дискриминацию.

Дискриминация вызывает отчуждение.

Отчуждение усиливает автономистские или оппозиционные настроения.

Эти настроения подтверждают первоначальное подозрение большинства.

Следует новая дискриминация.

Мы снова получаем самоусиливающийся контур.

Государство создаёт угрозу теми методами, которыми якобы защищается от угрозы.

И затем использует созданную угрозу как доказательство правильности исходной политики.

Это одна из наиболее устойчивых машин этнополитической радикализации.

8. Территория или люди?
Национализм часто отвечает:

территория принадлежит народу.

Но эта формула скрывает вопрос:

какому именно народу принадлежит смешанная территория?

Польская деревня рядом с украинской.

Еврейский городок между ними.

Русский промышленный город.

Крымскотатарское село.

Венгерская община.

Румынская.

Белорусская.

Греческая.

Если каждую территорию необходимо привести в соответствие с одной этнической картой, возникает бесконечная логика передела.

Именно поэтому современная политическая цивилизация постепенно выработала иной принцип:

граница государства не требует этнической однородности населения.

Человек может принадлежать к иной этнической, языковой или религиозной группе и оставаться полноправным гражданином.

Кажется, что это простая идея.

Но большая часть европейской истории XX века была посвящена кровавому обучению именно этой простоте.

9. Украинский урок шире Украины
Волынская трагедия — не доказательство специфической жестокости украинцев.

Такое объяснение было бы примитивным этническим расизмом.

XX век предлагает множество сравнительных случаев:

Балканы.

Анатолия.

Центральная Европа.

Кавказ.

Индийский субконтинент.

Руанда.

Бывшая Югославия.

Каждый конкретный случай уникален.

Но механизм повторяется.

Сначала определяется «исторически наша» территория.

Затем определяется «наше» население.

Потом обнаруживается несоответствие между территорией и населением.

Наконец возникает соблазн устранить несоответствие изменением не карты, а людей.

Это и есть момент превращения национального проекта в проект этнической чистки.

10. Нооэтническая альтернатива
Для нашей общей концепции здесь находится одна из важнейших развилок.

Архаический этнонационализм измеряет силу народа количеством территории, этнической однородностью и способностью вытеснить конкурента.

Нооэтническая модель должна измерять её иначе.

Способностью народа создавать высокоразвитую культуру.

Науку.

Технологии.

Образование.

Экономику.

Искусство.

Человеческий капитал.

Качественные институты.

Привлекательный образ будущего.

Тогда сосед другой национальности перестаёт уменьшать национальную силу.

Он может её увеличивать.

Возникает принципиально иной тип государства:

сильная национальная культура без необходимости этнически очищенного государства.

Такой переход и является одной из фундаментальных предпосылок суперразвития.

Глава 34. Историографический спор о фашистской квалификации
1. Почему одного слова недостаточно
Теперь можно вернуться к вопросу, который сознательно откладывался в предыдущих главах.

Была ли ОУН фашистской организацией?

Был ли украинский интегральный национализм разновидностью фашизма?

Можно ответить одним словом.

«Да».

Или:

«Нет».

Оба ответа будут недостаточны.

Потому что сначала необходимо определить, что именно называется фашизмом.

Если фашизм — только итальянский режим Муссолини, ОУН очевидно не является итальянским фашизмом.

Если фашизм — любое авторитарное националистическое движение, категория становится настолько широкой, что утрачивает аналитическую ценность.

Если же используется сравнительная концепция родового, или generic, fascism, вопрос становится содержательным.

Именно поэтому вокруг ОУН существует не только политический, но и настоящий академический спор. Современные исследователи обсуждают как возможность включения ОУН в более широкое семейство европейских фашистских движений, так и альтернативные понятия для радикальных движений без собственного государства; одной из таких попыток стало предложенное Александром Зайцевым понятие «усташизма».

2. Метод критериев
Вместо вопроса:

«Фашисты они или не фашисты?»

поставим другой:

какие структурные признаки фашизма существовали в ОУН в конкретный исторический период?

Нас интересуют:

ультранационализм;

миф национального возрождения после унижения;

антилиберализм;

антикоммунизм;

отрицание партийного плюрализма;

культ организованной элиты;

вождистская модель;

легитимация политического насилия;

революционный характер движения;

стремление создать нового человека;

милитаризация политики;

приоритет национального целого над автономией личности;

поиск корпоративной либо солидаристской альтернативы либеральному капитализму и марксизму.

Если проверять ОУН конца 1920-х — начала 1940-х годов по этому набору признаков, совпадения оказываются весьма значительными.

Первоначальная программа действительно предполагала революционную диктатуру, отвергала партийные разделения, подчёркивала особую роль национальной элиты; организация испытывала интерес к итальянскому фашизму, а к 1939 году в её организационной культуре появился формализованный принцип вождизма.

Поэтому утверждение о близости значительной части довоенной ОУН к европейскому фашистскому семейству имеет серьёзные исторические основания.

Называть саму постановку вопроса «исключительно советской или российской пропагандой» невозможно.

3. Но почему спор продолжается?
Потому что существуют и серьёзные различия.

Первое.

Классические фашистские движения Италии и Германии действовали внутри существующих национальных государств и стремились захватить эти государства.

У украинских националистов своего государства не было.

Их первичной задачей являлось не завоевание существующего украинского государства, а создание государства.

Второе.

ОУН существовала в разных политических фазах и менялась.

Организация 1929 года.

ОУН 1939 года.

ОУН-Б 1941 года.

ОУН-Б 1943 года.

Послевоенная ОУН-М.

Это не один неизменный объект.

Третье.

Для части радикальных движений Восточной и Центральной Европы национально-освободительная и фашистская компоненты соединялись таким способом, который плохо соответствует западноевропейской типологии.

Именно отсюда возникают попытки выделять дополнительный тип — революционный интегральный национализм безгосударственных народов.

4. Проблема изменения во времени
Это, вероятно, самое важное.

Если организация в 1939 году принимает вождистскую модель, а в 1943 году декларирует свободу слова, права меньшинств и коллегиальное руководство, можем ли мы классифицировать оба состояния одинаково?

Нет.

Но можем ли мы сказать, что позднейшая декларация стирает раннюю историю?

Тоже нет.

Следовательно, фашистская квалификация должна иметь временной индекс.

Необходимо исследовать степень фашизации конкретной организации в конкретный момент.

И тогда спор становится значительно продуктивнее.

Можно сформулировать предварительный вывод:

ОУН межвоенного периода и особенно часть её радикального крыла обладали значительным комплексом признаков, позволяющих многим специалистам относить их к фашистскому или близкому к фашизму семейству; однако дальнейшая эволюция, различия ОУН-Б и ОУН-М и программные изменения 1943 года делают некорректным описание всей многодесятилетней истории ОУН как неизменного единого фашистского феномена.

Именно такая формулировка кажется наиболее устойчивой.

5. Две политические ловушки историографии
Украинская история XX века оказалась между двумя мощными политическими машинами памяти.

Первая — советская.

Для неё националистическое подполье должно было быть полностью делегитимировано.

Поэтому «буржуазный националист», «бандеровец», «фашистский пособник» объединялись в единую отрицательную фигуру.

Различия между движениями и периодами становились ненужными.

Вторая машина формировалась частью националистической эмиграции, а позднее частью постсоветской национальной памяти.

Здесь возникал обратный соблазн.

Если ОУН и УПА боролись против СССР и за независимую Украину, значит всё компрометирующее можно объяснить советской фальсификацией.

Получаем зеркальную конструкцию.

Советский миф:

если боролся против СССР — преступник.

Апологетический национальный миф:

если боролся против СССР — герой.

История начинается после разрушения обеих формул.

6. Российская пропаганда XXI века и проблема ложного вывода
После 2014 года российский политический дискурс чрезвычайно расширил понятие «бандеровец» и «нацист».

Им начали обозначать уже не конкретную историческую организацию и не представителей современной крайне правой среды, а значительную часть украинского национального движения или украинской государственности вообще.

Историки украинского национализма отмечают парадокс: реальные тёмные страницы истории ОУН существуют, но их пропагандистская гиперболизация сама затрудняет критический разговор о них, потому что научная критика начинает восприниматься как поддержка внешней пропаганды.

Это крайне опасный эффект.

Пропагандистская эксплуатация исторического преступления не делает преступление несуществующим.

Но историческое преступление также не доказывает пропагандистский тезис о коллективной природе современного народа или государства.

Мы снова должны разделять уровни.

ОУН 1941 года — один объект.

Современное украинское государство — другой объект.

Современная крайне правая организация — третий.

Украинский гражданин, защищающий страну, — четвёртый.

Идеологическое смешение этих объектов является не исследованием, а техникой политической мобилизации.

7. Фашизм как переменная, а не штамп
Для дальнейших глав нам понадобится ещё один шаг.

Будем понимать фашизацию не как бинарное состояние:

0 — фашизма нет;

1 — фашизм есть.

А как процесс накопления определённых структурных признаков.

Общество способно становиться:

более или менее антилиберальным;

более или менее милитаризированным;

более или менее этнократическим;

более или менее вождистским;

более или менее терпимым к политическому насилию;

более или менее плюралистическим.

Следовательно, возможно исследование динамики.

Это особенно важно для XXI века.

Потому что вопрос:

«является ли Украина фашистским государством?»

слишком груб.

Гораздо содержательнее другой:

существуют ли в украинской политической системе процессы, которые можно квалифицировать как фашизирующие, каковы их сила и противодействующие им процессы?

Именно к этому вопросу мы придём после анализа постсоветской трансформации.

Глава 35. Постсоветская трансформация украинского национализма
1. 1991 год: государство появилось раньше новой идентичности
В 1991 году произошёл парадоксальный исторический поворот.

То государство, ради которого разные украинские националистические движения боролись десятилетиями, возникло не в результате победы ОУН или УПА.

Оно возникло вследствие распада СССР.

Государственный аппарат Украинской ССР превратился в аппарат независимой Украины.

Значительная часть прежней административной элиты осталась внутри новой системы.

Население было чрезвычайно неоднородным по языку, региональному опыту, исторической памяти и политической идентичности.

То есть возникло государство, но ещё не существовало единого общепринятого рассказа о его прошлом.

И началась борьба за ретроспективное происхождение государства.

2. Возвращение запрещённой памяти
Первым процессом стало возвращение ранее вытесненных исторических фигур.

Голодомор.

Украинская Народная Республика.

Репрессированное культурное возрождение.

ОУН.

УПА.

Диссиденты.

Церковные репрессии.

Для западных областей часть этой памяти никогда полностью не исчезала.

Для востока и юга она часто конфликтовала с советской системой исторических представлений.

Поэтому постсоветская Украина получила не просто конкурирующие политические партии.

Она получила конкурирующие исторические онтологии.

В одной из них Советский Союз был прежде всего государством модернизации и победы над нацизмом.

В другой — имперской системой, подавлявшей украинскую субъектность.

Обе памяти имели реальные исторические основания.

Но каждая была способна превращаться в тотальный миф.

3. Радикальные организации 1990-х
В независимой Украине возникли организации, которые непосредственно или символически наследовали радикально-националистической традиции.

Но первоначально они оставались сравнительно ограниченным сегментом политического пространства.

Украинская политика 1990-х определялась не ими.

Её формировали постсоветские элиты, региональные экономические группы, коммунисты, национал-демократы, центристские президентские проекты.

Это важнейшая отправная точка.

Независимость Украины не была результатом захвата государства радикальными националистами.

Национализм существовал внутри гораздо более сложной постсоветской системы.

4. От маргинального движения к символическому влиянию
В дальнейшем появилась новая закономерность.

Крайне правые организации могли оставаться электорально слабыми, но отдельные элементы националистического языка постепенно проникали в значительно более широкий политический центр.

Это явление можно назвать:

символический мейнстриминг без институционального захвата государства.

Наиболее заметный электоральный успех партии «Свобода» пришёлся на парламентские выборы 2012 года: около 10,4 процента голосов по пропорциональной части. Уже в 2014 году её результат снизился примерно до 4,7 процента, «Правый сектор» получил около 1,8 процента. На выборах 2019 года объединённый список националистических сил во главе со «Свободой» получил лишь около 2,15 процента.

Эти цифры чрезвычайно важны.

Они не позволяют описывать постмайданную Украину как государство, электорально захваченное крайне правыми.

Но из этого не следует, что политическое значение крайнего национализма равно его проценту на выборах.

Политическое влияние имеет несколько каналов.

Выборы — только один.

Есть улица.

Вооружённая мобилизация.

Ветеранские сети.

Общественные организации.

Историческая политика.

Медиа.

Молодёжные субкультуры.

Символический капитал.

И именно здесь украинский случай становится значительно интереснее.

5. Майданский парадокс
В событиях 2013–2014 годов крайне правые группы были заметнее, чем позволяла предположить их реальная электоральная масса.

Причина понятна.

В революционной ситуации значение определяется не только числом избирателей.

Имеют значение:

мобилизационная готовность;

дисциплина;

способность к уличному противостоянию;

структура;

готовность к риску.

Небольшая, но хорошо организованная группа может занимать значительно больше пространства революционной улицы, чем миллион пассивных сторонников умеренной партии.

Именно этим объясняется парадокс, который исследователи отмечали уже после Евромайдана: высокая визуальная и организационная заметность крайней правой среды сочеталась с её значительно меньшей электоральной поддержкой.

Из этого следуют два противоположных и одинаково неверных вывода.

Первый:

«раз крайне правые были заметны на Майдане, весь Майдан был фашистским».

Нет.

Второй:

«раз крайне правые плохо выступили на выборах, никакого их влияния не существовало».

Тоже нет.

Необходимо измерять разные виды политического капитала отдельно.

6. 2014 год: война меняет политическую экосистему
После 2014 года возник ещё один фактор — вооружённый конфликт.

Государство в первый период оказалось недостаточно готово к новой войне.

Появились добровольческие формирования.

Часть из них была связана с различными политическими и идеологическими средами, включая крайне правые.

Наиболее известным примером стало движение вокруг «Азова», генезис которого исследователи связывают с крайне правой и ультранационалистической средой; одновременно позднейшая военная часть, включённая в государственные силовые структуры, уже не может автоматически отождествляться со всем политическим «Азовским движением».

Это разграничение принципиально.

Человек может служить в воинской части по патриотическим или профессиональным причинам, не разделяя идеологию людей, стоявших у истоков соответствующего движения.

Институт меняется при включении в государственную систему.

Но первоначальная символика и сети также могут сохранять влияние.

И снова возникает многослойный объект.

7. Историческая политика
После 2004 года, а ещё сильнее после 2014 года, ОУН и УПА стали занимать всё более заметное место в официальном украинском историческом нарративе.

Одним из наиболее известных ранних эпизодов стало присвоение Виктором Ющенко в январе 2010 года Степану Бандере звания Героя Украины; позднее это решение было отменено в судебном порядке. Сам эпизод показал, насколько тесно историческая память стала соединяться с текущей политической борьбой.

В 2015 году государственная политика декоммунизации ускорила демонтаж советской символической системы.

Однако международные правовые эксперты указывали и на риски: Венецианская комиссия и ОБСЕ/БДИПЧ признавали легитимность запрета пропаганды тоталитарных режимов как цели, но критиковали отдельные положения украинского законодательства за чрезмерную широту и возможные ограничения свободы выражения и политической деятельности.

При этом декоммунизацию также нельзя механически отождествлять с «бандеризацией».

Исследования переименований показали значительно более сложную картину: подавляющее большинство демонтированных советских топонимов и памятников не заменялось символами Бандеры или ОУН.

И снова работает правило:

тенденция реальна, но её нельзя превращать в тотальность.

8. 2022 год: нация войны
Полномасштабная российская агрессия 2022 года радикально ускорила формирование украинской политической идентичности.

Причём здесь произошло нечто чрезвычайно важное для нашей темы.

Рост национальной идентичности оказался в значительной степени не этническим, а гражданским.

Исследования общественного мнения показывали резкое усиление первичной идентификации людей как граждан Украины, в том числе среди русскоязычных и жителей тех регионов, где до войны советская или постсоветская идентичность сохранялась сильнее. Одновременно существенно выросло позитивное отношение к националистическому подполью XX века: по данным опросов 2022 года, оценки ОУН и УПА стали заметно положительнее, чем десятью годами раньше.

Два процесса происходят одновременно.

Первый: гражданская консолидация.

Второй: национализация исторической памяти.

Их нельзя автоматически считать одним процессом.

Русскоязычный житель Харькова, защищающий Украину, может быть значительно более украинским политическим патриотом, чем до 2022 года, не становясь этническим националистом.

Это чрезвычайно важное различие.

9. Историческая память 2026 года
Но параллельно продолжается институциональное повышение статуса символов ОУН и УПА.

25 мая 2026 года при участии высшего руководства Украины останки главы ОУН Андрея Мельника и его супруги были перезахоронены на Национальном военном мемориальном кладбище. Президентская администрация представила это как возвращение выдающегося деятеля борьбы за украинскую государственность и сообщила о работе по переносу останков Евгения Коновальца.

На следующий день, 26 мая 2026 года, отдельному центру специальных операций «Север» Сил специальных операций было официально присвоено почётное наименование «имени Героев УПА» — в указе это прямо объясняется восстановлением исторических традиций национального войска.

Перед нами уже не субкультура.

Не региональная мемориальная доска.

И не решение небольшой националистической партии.

Это элемент государственной политики памяти.

Именно поэтому он представляет особый исследовательский интерес.

Польское Министерство иностранных дел публично выразило возмущение присвоением подразделению имени «Героев УПА», одновременно предупредив, что подобные решения способны повредить польско-украинским отношениям и быть использованы российской пропагандой.

Таким образом, историческая память превращается уже и в фактор современной международной политики.

10. Главный парадокс постсоветской эволюции
Теперь можно сформулировать главный вывод главы.

Украинский радикальный национализм после 1991 года не захватил политическую систему электорально.

Но часть его исторического пантеона и символического языка постепенно переместилась из политической периферии ближе к государственному центру.

Это два различных процесса.

Крайне правая партия может проигрывать выборы.

А историческая фигура, которую эта партия десятилетиями почитала, — становиться официальным национальным героем.

Именно поэтому измерять националистическую трансформацию только выборами недостаточно.

Нам необходимо различать:

электоральную радикализацию;

идеологическую радикализацию;

символическую радикализацию;

институциональную радикализацию;

военную радикализацию;

этнополитическую радикализацию.

И только после этого можно поставить вопрос следующей главы.

Глава 36. Украинская фашизация XXI века: исследовательский вопрос
1. Не вывод, а гипотеза
Название этой главы принципиально содержит слова:

исследовательский вопрос.

Не приговор.

Не политический лозунг.

Не заранее установленный ответ.

Если мы в начале исследования объявим современную Украину фашистским государством, а затем будем подбирать факты под вывод, исследование закончится прежде, чем начнётся.

Но столь же ненаучно заранее объявить сам вопрос недопустимым.

Предыдущие главы показали, что в истории украинского радикального национализма существовали:

антилиберальные идеи;

интегральный национализм;

вождизм;

нормализация политического насилия;

этническое насилие;

организации, типологически близкие к европейскому фашистскому семейству;

а в XXI веке происходит частичная государственная реабилитация некоторых фигур и символов этой традиции.

Следовательно, вопрос о возможной фашизации имеет основания.

Но основания для постановки вопроса ещё не являются доказательством ответа.

2. Национализация не равна фашизации
Это первое и главное различение.

Нация, подвергшаяся внешнему нападению, почти неизбежно становится более национально мобилизованной.

Усиливаются:

флаг;

армия;

героический пантеон;

военная память;

образ общего врага;

языковая и культурная консолидация;

готовность к жертве;

значение государства.

Но всё это само по себе ещё не фашизм.

В противном случае практически любое общество во время большой оборонительной войны пришлось бы объявить фашистским.

Следовательно, необходимо установить дополнительный критерий:

что происходит с внутренним политическим многообразием?

Фашизация начинается не там, где общество любит свою страну.

Она начинается там, где любовь к стране требует политической, культурной или антропологической унификации человека.

3. Война и проблема диагностики
На август 2026 года Украина продолжает жить в условиях военного положения. В июле 2026 года Верховная рада утвердила его очередное продление на 90 суток начиная со 2 августа.

Военное положение неизбежно ограничивает нормальную демократическую процедуру.

Не проводятся национальные выборы.

Ограничиваются определённые права.

Усиливается исполнительная власть.

Расширяется секретность.

Информационная политика приобретает мобилизационный характер.

Армия получает исключительное общественное значение.

Но и эти признаки автоматически не доказывают фашизацию.

Необходимо различать чрезвычайный режим и идеологически постоянный режим.

Ключевой тест наступает после устранения чрезвычайной причины.

Вернутся ли конкурентные выборы?

Будут ли отменены чрезвычайные ограничения?

Сохранится ли независимая оппозиция?

Восстановится ли полный политический и медийный плюрализм?

Подчинятся ли военные гражданской власти?

Или война станет оправданием постоянной трансформации государства?

Именно здесь будет проходить одна из главных поствоенных развилок.

4. Что говорит институциональная реальность
Для научной честности необходимо рассмотреть данные, противоречащие гипотезе уже состоявшегося фашистского государства.

В отчёте Европейской комиссии за 2025 год функционирование демократических институтов Украины оценивается как в целом стабильное, несмотря на ограничения военного положения. Комиссия считает общий фундамент прав человека удовлетворительным, хотя фиксирует проблемы с судебной системой, коррупцией, медийными ограничениями, отдельными мерами безопасности и необходимостью восстановить полный объём прав после окончания военного положения.

Это существенно.

Перед нами не описание сформировавшегося тоталитарного или однопартийного режима.

Парламент продолжает функционировать.

Сохраняется правовая система.

Продолжается процесс европейской интеграции.

Существуют независимые общественные структуры.

До войны сохранялась конкурентная электоральная сменяемость.

Крайне правые политические партии на последних общенациональных выборах получили очень небольшую долю голосов.

Поэтому тезис:

«Украина XXI века уже является классическим фашистским государством»

на имеющихся данных не подтверждается.

Это должно быть сказано прямо.

Иначе понятие фашизма превращается из аналитической категории в политическое ругательство.

5. Но означает ли это отсутствие фашизирующих процессов?
Нет.

И здесь начинается значительно более сложная часть исследования.

Общество может не быть фашистским государством и одновременно содержать процессы, потенциально способствующие фашизации.

Рассмотрим их как систему.

Милитаризация
Многолетняя большая война формирует огромный вооружённый социальный слой.

Миллионы людей приобретают военный опыт.

Армия получает исключительный моральный авторитет.

Возникают ветеранские сети.

Модели военной дисциплины проникают в гражданскую культуру.

В условиях войны это функционально.

После войны возникает вопрос:

будет ли военный капитал обратно преобразован в гражданский?

Или военная этика станет нормативной моделью политики?

Героизация радикального прошлого
Государственная реабилитация ОУН и УПА способна иметь несколько совершенно разных смыслов.

Первый:

признание права украинцев сопротивляться внешнему господству.

Второй:

восстановление ранее запрещённой национальной памяти.

Третий:

критическое включение ОУН и УПА в национальную историю вместе с преступлениями и противоречиями.

Но возможен и четвёртый смысл:

санитизация прошлого, при которой из исторического объекта удаляется всё, что не соответствует необходимому героическому образу.

Именно последний вариант является опасным.

Потому что общество тогда наследует не только героя, но незаметно для себя может наследовать и его политическую антропологию.

Этнизация гражданской идентичности
Сегодня значительная часть украинской консолидации имеет гражданский характер.

Это важнейшая антифашизирующая тенденция.

Русскоязычный гражданин может быть украинским патриотом.

Представитель этнического меньшинства может быть частью украинской политической нации.

Однако длительная война создаёт и противоположное давление.

Язык противника способен начать восприниматься как язык врага.

Культура противника — как угроза.

Историческая сложность — как нелояльность.

Неоднозначность — как предательство.

И если политическая украинскость постепенно станет требовать не гражданской лояльности, а этнокультурного единообразия, возникнет качественно иной процесс.

Моральная бинаризация
Война естественно делит пространство на своих и врагов.

На фронте без этого практически невозможно.

Проблема возникает тогда, когда фронтовая бинарность переносится внутрь гражданской политики.

Оппозиционер становится врагом.

Критик — агентом.

Историк, задающий неудобный вопрос, — предателем.

Меньшинство — подозрительным.

Компромисс — слабостью.

Именно этот перенос фронта внутрь общества является одним из важнейших потенциальных механизмов поствоенной авторитаризации.

6. Почему электоральная слабость ультраправых ещё не гарантирует иммунитета
Это очень важный теоретический момент.

Фашизация XXI века вовсе не обязана повторять Италию 1922 года или Германию 1933 года.

Необязательно существует партия с очевидным названием, которая получает 30 процентов голосов и захватывает государство.

Радикальные идеи способны распространяться без радикальной партии.

Умеренные партии могут заимствовать их риторику.

Государство — символы.

Медиа — язык.

Общество — категории врага.

Военные — историческую генеалогию.

То, что вчера принадлежало маленькой крайней группе, завтра может стать частью общего политического здравого смысла.

При этом сама первоначальная крайняя группа может исчезнуть как самостоятельный субъект.

Это можно назвать диффузной фашизацией.

Но понятие будет оправдано только в том случае, если распространяются именно структурные признаки фашизма, а не просто патриотические символы.

7. Критериальная сенсограмма
Для дальнейшего исследования полезно зафиксировать состояние системы не лозунгом, а через признаки.

Параметр Наблюдаемая тенденция Значение для гипотезы
Электоральная сила крайне правых Низкая на последних общенациональных выборах Против тезиса о состоявшемся фашистском захвате
Гражданская национальная идентичность Резко усилилась после 2022 г. Может препятствовать этническому фашизму
Военная мобилизация Исключительно высокая и длительная Потенциальный риск поствоенной милитаризации
Официальная память об ОУН/УПА Заметно легитимируется и институционализируется Требует анализа содержания этой легитимации
Политический плюрализм Ограничен чрезвычайным режимом, но институционально не уничтожен Пока не соответствует классической фашистской модели
Вождистская однопартийность Не сформирована Сильный контраргумент против квалификации режима как фашистского
Этническое гражданство Украина остаётся многоэтничным государством Контраргумент против завершённой этнократии
Историческая критика Находится под давлением войны и политики памяти Потенциальная зона риска
Военное положение Продолжается из-за войны Само по себе не является критерием фашизма
Послевоенная институциональная траектория Пока неизвестна Главная переменная будущего
Именно последняя строка является центральной.

8. Три возможных Украины после войны
Перед Украиной существует не одна предопределённая траектория.

Первая траектория: гражданско-демократическая консолидация
Война создаёт сильную гражданскую нацию.

Украинцем становится тот, кто связывает свою политическую судьбу с Украиной, независимо от происхождения и бытового языка.

Военное положение прекращается.

Возвращается конкурентная политика.

Ветераны включаются в гражданские институты.

Национальная история становится открытой для критического исследования.

ОУН и УПА признаются частью борьбы за независимость, но преступления не оправдываются.

Меньшинствам гарантируется безопасность.

Европейская интеграция дисциплинирует государственные институты.

В таком случае война, несмотря на свою чудовищную цену, может завершиться укреплением политической нации.

Это антифашистская по своей институциональной логике траектория.

Вторая траектория: милитаризированный национальный гибрид
Демократические институты формально сохраняются.

Но политическая культура становится значительно жёстче.

Военные и ветеранские сети приобретают большой неформальный вес.

Исторический пантеон становится обязательным.

Часть медийного и культурного плюрализма восстанавливается не полностью.

Оппонентов периодически подозревают в нелояльности.

Этнокультурное давление усиливается.

При этом выборы и частичная конкуренция остаются.

Это ещё не классический фашизм.

Но это уже может быть фашизирующее пограничное состояние.

Третья траектория: собственно фашизация
Она потребовала бы значительно более глубоких изменений.

Ликвидации реального политического плюрализма.

Постоянного чрезвычайного режима.

Слияния государственной власти с единой национально-мобилизационной идеологией.

Культа руководителя или организованной национальной элиты.

Автономизации силовых или ветеранских структур от нормальной гражданской политики.

Систематической дискриминации групп, признанных недостаточно национальными.

Легитимации внутреннего политического насилия.

Подчинения суда и медиа.

Превращения войны и мобилизации в постоянный способ существования государства.

Вот после накопления такого комплекса признаков понятие фашизации перестало бы быть гипотезой.

Но нынешнее наличие отдельных предпосылок не позволяет перескочить через необходимое доказательство.

9. Самая опасная переменная — не национализм
Теперь можно сделать парадоксальный вывод.

Главной угрозой является не рост украинского национального сознания сам по себе.

Для существования независимого государства сильная национальная идентичность может быть необходимой.

Решающая переменная другая:

какого типа эта национальная идентичность?

Закрытая или открытая?

Этническая или гражданская?

Конкурентная или уничтожающая конкурента?

Способная признать преступления собственных героев или нуждающаяся в безупречном пантеоне?

Основанная на собственном развитии или на вечном воспроизводстве врага?

Именно эти различия определят последующую траекторию.

10. Фашизм нуждается во враге
Здесь украинский кейс соединяется с общей теорией нашей книги.

Фашизирующая система имеет важнейшую энергетическую особенность.

Она не способна существовать без врага.

Если внешний враг исчезает, необходимо найти внутреннего.

Если внутренний уничтожен, появляется новый.

Потому что враг выполняет системную функцию.

Он объясняет неудачи.

Легитимирует насилие.

Создаёт единство.

Оправдывает концентрацию власти.

Отменяет сложность.

Позволяет не отвечать на вопрос о качестве институтов.

Система превращается в машину, производящую угрозу, необходимую для собственного воспроизводства.

Именно поэтому окончательная проверка украинской политической системы наступит не в самый тяжёлый момент войны.

Она наступит после войны.

Сможет ли национальная мобилизация существовать без тотального врага?

11. Нооэтнизм как выход из исторической петли
Теперь украинский кейс непосредственно приводит нас к центральной альтернативе книги.

Национальную энергию невозможно и не нужно уничтожать.

Попытка заставить народы отказаться от собственной идентичности столь же утопична, как попытка построить мир из полностью изолированных этносов.

Задача иная.

Не отменить этничность.

А изменить режим её работы.

Фашистский режим этничности строится по логике отрицательной суммы:

мы усиливаемся, когда они слабеют;

мы расширяемся, когда они отступают;

мы едины, когда у нас есть враг;

мы чисты, когда устраняем различие.

Нооэтнизм должен строиться по другой логике.

Сила народа — в способности создавать.

Лучшие университеты.

Лучшие города.

Лучшие технологии.

Лучшее образование.

Новую науку.

Сильную семью.

Высокую культуру.

Демографическую устойчивость.

Экономическую производительность.

Военную безопасность.

Интеллектуальную привлекательность.

Способность притягивать талант независимо от его происхождения.

Тогда национальная конкуренция не исчезает.

Она поднимается на другой уровень.

Вместо:

кто кого вытеснит

возникает:

кто создаст более развитую форму жизни.

Это уже не уничтожение этноса.

Это его метасистемный переход.

12. Украинский эксперимент
Поэтому Украина XXI века представляет для нашего исследования особый интерес.

Здесь одновременно действуют противоположные силы.

С одной стороны:

война;

милитаризация;

героизация националистического прошлого;

высокая эмоциональная мобилизация;

сокращение пространства некоторых форм плюрализма;

историческая политика;

усиление границы «свой — враг».

С другой:

сильная гражданская идентичность;

многоэтничный состав вооружённых сил и общества;

слабость крайне правых на выборах;

опыт электоральной сменяемости;

европейские правовые ориентиры;

сохраняющиеся институты парламентаризма;

общественные горизонтальные сети;

политическая субъектность граждан.

Поэтому система не находится в одной точке.

Она находится в состоянии конкуренции двух ноостем.

Одну можно условно назвать национально-мобилизационной.

Другую — гражданско-развивающей.

Первая чрезвычайно эффективна в войне.

Но, став постоянной, способна породить авторитарную ловушку.

Вторая значительно сложнее.

Она требует терпимости к разногласию, критической памяти, сильного права и способности жить без постоянной чрезвычайной мобилизации.

Но именно она потенциально способна привести к суперразвитию.

13. Исследовательский вывод
Следовательно, на нынешнем этапе корректный вывод звучит не так:

«Украина — фашистское государство».

И не так:

«проблема украинской фашизации полностью выдумана».

Обе формулы являются идеологическими упрощениями.

Научно продуктивна третья:

в современной Украине существуют отдельные историко-символические, военные и национально-мобилизационные процессы, которые при определённой конфигурации способны стать компонентами фашизации; одновременно существуют мощные гражданские, электоральные, правовые и институциональные механизмы, противодействующие такой траектории. Поэтому фашизация Украины должна исследоваться как возможная динамика системы, а не объявляться заранее состоявшимся состоянием.

Именно поэтому вопрос вынесен в название главы.

Самое интересное в украинском кейсе ещё не завершилось.

Его главный исторический экзамен может оказаться не экзаменом войны.

А экзаменом после войны.

Сумеет ли огромная энергия национальной мобилизации преобразоваться в энергию развития?

Сумеет ли героическая память стать критической памятью?

Сумеет ли сильное государство снова ограничить само себя правом?

Сумеет ли армия победившей или выстоявшей страны вернуться под обычную логику гражданской политики?

Сумеет ли украинская идентичность стать настолько сильной, чтобы не бояться внутреннего многообразия?

И наконец:

пойдёт ли Украина от этнической и военной мобилизации к замкнутому национальному государству — или превратит национальную субъектность в ресурс нооэтнизма и суперразвития?

Это уже вопрос не только об Украине.

Это один из центральных вопросов России будущего.

Потому что две страны, оказавшиеся по разные стороны крупнейшей европейской войны XXI века, могут выйти из неё не только с изменёнными границами, армиями и экономиками.

Они могут выйти из неё с двумя принципиально различными моделями человека, нации и государства.

И именно борьба этих моделей, а не только борьба территорий, способна определить судьбу Восточной Европы на десятилетия вперёд.

******

Часть VIII. Тюркский и туранистский комплекс
Глава 37. Пантюркизм
1. От народа к сверхнароду
Пантюркизм возникает из идеи, которая на первый взгляд представляется почти самоочевидной.

Существуют народы, говорящие на родственных тюркских языках.

Они имеют культурные, исторические и в ряде случаев религиозные связи.

Следовательно, между ними возможно особое чувство исторического родства.

Но между этим утверждением и политическим пантюркизмом существует огромная дистанция.

Одно дело сказать:

тюркские народы родственны и должны развивать культурное сотрудничество.

Другое:

все тюркские народы образуют единую политическую общность, которая должна быть когда-либо институционально объединена.

И третье:

эта общность должна иметь единый политический центр, границы которого могут не совпадать с существующими государственными границами.

Это уже три различных уровня.

Культурный.

Цивилизационный.

Геополитический.

Смешение их и создаёт большинство споров вокруг пантюркизма.

В широком академическом определении пантюркизм — движение или идеология, ориентированная на сближение либо объединение тюркоязычных народов. Но конкретное содержание слова исторически менялось: от языково-культурной солидарности до проектов политического единства.

2. Пантюркизм родился не только в Турции
Это принципиально важный факт.

Пантюркизм нельзя понимать как готовую османскую или турецкую идеологию, затем экспортированную наружу.

Значительная часть интеллектуальных импульсов пришла от тюркоязычных мусульман Российской империи.

Крым.

Поволжье.

Кавказ.

Средняя Азия.

Именно жизнь внутри огромной многонациональной империи делала особенно заметным существование множества родственных по языку народов, разделённых административно и территориально.

Одной из ключевых фигур стал крымскотатарский просветитель Исмаил Гаспринский, развивавший идею культурно-языкового сближения мусульман Российской империи.

Другой — татарский интеллектуал Юсуф Акчура.

В знаменитой работе «Три вида политики», опубликованной в 1904 году, Акчура сопоставлял три возможные стратегии поздней Османской империи:

османизм;

панисламизм;

тюркизм.

Последний предлагал строить политическую солидарность уже не вокруг принадлежности к династической империи и не только вокруг религии, а вокруг тюркского национально-культурного родства.

Так происходил фундаментальный переход.

От имперского подданства — к национальности.

От религиозной уммы — к этноязыковому сообществу.

От множества тюркских народов — к воображению некоторого большого тюркского целого.

3. Зия Гёкальп: нация между реальностью и Тураном
Ещё одной центральной фигурой стал Зия Гёкальп.

Его значение состоит не только в формулировании турецкого национализма.

Он пытался выстроить иерархию идентичностей.

Существовало непосредственное турецкое национальное пространство.

Существовал более широкий тюркский культурный мир.

И существовал Туран как предельно расширенный горизонт единства.

Однако поздний Гёкальп заметно дистанцировался от буквального политического туранизма, всё больше концентрируясь на реальном турецком национальном государстве. Исследователи поэтому предупреждают против изображения раннего пантюркизма как единой прямой дороги к позднейшему ультранационализму: Акчура, Гёкальп и другие основатели турецкого национального мышления одновременно были модернистами и сторонниками конституционного преобразования общества.

Это методологически важно для нашей книги.

Нельзя взять некоторую идею в её наиболее радикальной поздней форме и ретроспективно приписать эту форму всем её предшественникам.

История идеологии — не генетический код.

Она содержит развилки.

4. Пантюркизм и кризис империи
Почему такая идея получила политическую энергию именно на рубеже XIX–XX веков?

Потому что одновременно разрушались несколько старых систем идентичности.

Османская империя теряла территории.

На Балканах возникали национальные государства.

Российская империя переживала рост национальных движений.

Национальная идея становилась одним из главных языков мировой политики.

Вопрос:

кто мы?

всё чаще требовал ответа не:

подданные какого государя?

и не:

последователи какой религии?

а:

какой народ?

И как только этот вопрос превращается в главный, возникает следующий:

где заканчивается этот народ?

Для тюркского случая проблема особенно сложна.

Потому что тюркоязычные общества были распределены через огромный евразийский пояс.

От Анатолии и Балкан через Кавказ и Поволжье к Центральной Азии и далее.

Поэтому национализм здесь почти автоматически сталкивался с проблемой масштаба.

Что является нацией?

Турки Анатолии?

Все огузские народы?

Все тюркские народы?

Или ещё более широкое «туранское» сообщество?

Каждый последующий ответ расширял воображаемую карту.

5. Пантюркизм и кемалистское государство
Возникновение Турецкой Республики изменило ситуацию.

Перед новым государством стояла совершенно практическая задача:

создать современную турецкую нацию внутри определённых международно признанных границ.

В этом смысле кемалистский проект был существенно более государственно-территориальным, чем максималистский пантюркизм.

После 1923 года официальная Турция не сделала программу объединения всех тюркских народов своей государственной внешнеполитической доктриной. Республиканская национальная политика преимущественно концентрировалась на консолидации собственного государства.

Это ещё одно принципиальное различие:

турецкий национализм не равен пантюркизму.

Можно считать Турцию национальным государством турок и не требовать политического объединения с Казахстаном.

Можно ценить общетюркскую культуру и не ставить под сомнение российские, китайские, иранские или центральноазиатские границы.

Можно, наконец, быть пантюркистом культурно, но не политически.

Именно поэтому термин требует постоянного уточнения.

6. Советский Союз и замороженный тюркский вопрос
Советская система создала собственную модель управления тюркским многообразием.

С одной стороны, существовали национальные республики, языки, литературные стандарты, национальные культуры и институционализированные этничности.

С другой — политическая надстройка была общей.

Поэтому горизонтальное объединение тюркских обществ поверх союзной структуры воспринималось как потенциально конкурирующий проект.

Для Москвы пантюркизм мог выглядеть не культурологической концепцией, а альтернативным принципом политической интеграции Евразии.

Это имеет фундаментальное значение.

Пантюркизм и российская государственность способны оказаться конкурентами не потому, что татарский или башкирский язык сам по себе «опасен».

А потому что возможны две разные системы надэтнической сборки одного пространства.

Российская:

разные народы объединены общим государством.

Пантюркистская:

тюркские народы обладают особой трансграничной солидарностью, потенциально более значимой, чем принадлежность к существующим государствам.

Пока вторая солидарность культурна — фундаментального конфликта может не быть.

Когда она становится политически суверенной — возникает проблема конкурирующих лояльностей.

7. 1991 год и возвращение тюркского пространства
Распад СССР радикально изменил карту.

Впервые появились независимые Азербайджан, Казахстан, Кыргызстан, Узбекистан и Туркменистан.

То, что прежде существовало как трансграничное культурное воображение, получило международных субъектов.

Пантюркская идея обрела новую форму.

Теперь речь могла идти не обязательно об одном государстве.

Появилась возможность создавать межгосударственный тюркский мир.

Это фундаментальная трансформация.

Имперская модель говорит:

один центр — много территорий.

Классический паннационализм:

один народ — одно государство.

Современная сетевая модель может говорить:

много государств — одна цивилизационная кооперационная зона.

После распада СССР именно последняя возможность получила реальную институциональную базу; дальнейшим её выражением стала Организация тюркских государств.

8. Пантюркизм как спектр
Поэтому правильнее говорить не об одном пантюркизме, а о спектре.

На одном его конце:

изучение родственных языков;

обмен студентами;

совместные культурные проекты;

сохранение исторического наследия;

экономическое сотрудничество.

Далее:

формирование общего цивилизационного самосознания;

общие символы;

координация государств;

стремление к экономической интеграции.

Ещё дальше:

общая внешняя политика;

единый военно-политический блок;

политическое объединение.

И наконец:

ирредентизм — представление, что территории других государств, населённые тюркскими народами, должны быть включены в некоторое общее политическое пространство независимо от воли существующих государств и, в предельном случае, их населения.

Между первой и последней точками — огромная дистанция.

Называть всё это одним словом и приписывать всем участникам максималистскую цель — аналитически бессмысленно.

9. Главный вопрос
Поэтому пантюркизм представляет для теории этнических систем особый интерес.

Он показывает, что этническая идентичность способна существовать одновременно на нескольких этажах.

Я — татарин.

Я — тюрк.

Я — гражданин России.

Я — европеец или евразиец.

Я — человек.

Эти идентичности не обязательно уничтожают друг друга.

Конфликт начинается тогда, когда одна из них требует монополии на политическую лояльность.

Следовательно, главный вопрос не:

существует ли пантюркизм?

Он несомненно существует как культурная и политическая традиция.

Главный вопрос иной:

какой режим приобретает трансэтническая солидарность — сетевой или имперский?

Именно к этому ведёт следующая глава.

Глава 38. Туранизм
1. Туран старше тюркизма
Слово «Туран» значительно древнее современного турецкого национализма.

И это один из исторических парадоксов темы.

Термин имеет древнеиранское происхождение.

В иранской эпической и географической традиции Туран обозначал пространство по ту сторону Ирана, позднее связывавшееся в том числе с Центральной Азией и тюркскими народами.

То есть слово, ставшее важным элементом тюркского националистического воображения, первоначально возникло внутри иранской картины мира.

Уже один этот факт полезен против примитивной этнической мифологии.

Культуры не рождаются герметично.

Они постоянно присваивают, перерабатывают и переопределяют символы друг друга.

Туран — хороший пример подобной миграции символа.

2. Что шире: пантюркизм или туранизм?
В повседневной политической речи эти понятия часто используются почти как синонимы.

Но исторически они различаются.

Пантюркизм исходит прежде всего из предполагаемого единства или родства тюркских народов.

Туранизм способен включать значительно более широкий круг.

В различных версиях к «туранским» народам относили не только тюркские, но также финно-угорские, монгольские, иногда тунгусо-маньчжурские и другие народы Евразии.

Особенно важным стало развитие туранизма в Венгрии, где поиск восточных родственников венгров соединялся с национальным романтизмом и интересом к Кавказу и Центральной Азии. Турецкая и венгерская версии поэтому никогда не были полностью тождественны.

Получается характерная конструкция:

пантюркизм стремится создать большой народ из родственных тюркских народов;

туранизм способен создать ещё более широкую метаэтничность.

3. Когда язык превращается в геополитику
В XIX–XX веках этнология и лингвистика часто использовались не только как науки.

Они становились инструментами национального строительства.

Найти древнего предка означало увеличить историческую глубину народа.

Найти родственные языки — обнаружить родственников.

Обнаружить родственников — потенциально создать политическое сообщество.

Но здесь существует методологическая ловушка.

Современная наука уверенно говорит о существовании собственно тюркской языковой семьи.

А вот гипотезы о более далёком генетическом объединении тюркских, монгольских, тунгусо-маньчжурских, корейского и японского языков в единую «алтайскую» или расширенную макросемью остаются предметом серьёзного научного спора; сходства могут объясняться как гипотетическим дальним родством, так и длительными языковыми контактами.

Следовательно:

политическое родство нельзя доказать спорной лингвистической гипотезой.

И даже доказанное языковое родство не создаёт само по себе политических прав.

Английский и немецкий языки родственны.

Из этого не возникает общего англо-германского государства.

Русский и польский родственны.

Из этого не следует право Москвы управлять Варшавой.

То же правило должно применяться к тюркскому миру.

4. Туран как мифологическое пространство
Но политическому мифу строгая лингвистика не обязательна.

Для него важнее другое.

Образ.

Степь.

Конь.

Воин.

Кочевник.

Древняя прародина.

Центральная Азия.

Волк.

Великий предок.

Утраченная целостность.

Будущее возвращение.

Так возникает мифологическая география.

Её карта отличается от политической.

На политической карте существуют:

Турция;

Азербайджан;

Казахстан;

Кыргызстан;

Узбекистан;

Туркменистан;

Россия;

Китай;

Иран;

Монголия;

европейские государства.

На мифологической карте поверх них появляется Туран.

Его границы определяются не международным правом, а воображаемой исторической родственностью.

Именно здесь рождается политический потенциал мифа.

5. Миф возвращения
Любая сильная националистическая идеология нуждается не только в территории.

Ей требуется время.

Когда-то мы были великими.

Потом нас разделили.

Ослабили.

Заставили забыть самих себя.

Но история не закончена.

Мы вернёмся.

Эта структура встречается в самых разных национализмах.

Туранизм предоставляет для неё особенно мощный материал.

Настоящее оказывается эпохой разъединения.

Прошлое — эпохой изначального единства.

Будущее — эпохой восстановления.

Так рождается палингенетическая схема:

утрата ; пробуждение ; воссоединение ; возрождение.

Именно эта структура позже окажется важной для вопроса о возможной фашистской форме туранизма.

Потому что современная теория фашизма придаёт особое значение мифу национального возрождения после эпохи упадка. В влиятельной концепции Роджера Гриффина ядром generic fascism является палингенетический ультранационализм — обещание радикального национального возрождения.

Однако важно не перепутать необходимые и достаточные условия.

Миф возрождения встречается далеко не только у фашистов.

Сам по себе он ещё не делает туранизм фашистским.

6. Венгерский урок
Венгерский туранизм особенно полезен именно потому, что разрушает простое тождество:

Туран = турки.

Для части венгерских националистов Туран стал способом искать более широкую восточную генеалогию венгров и компенсировать ощущение культурной изоляции среди преимущественно индоевропейских соседей.

Туран становился не столько картой будущего государства, сколько картой исторического происхождения и культурного родства.

Из этого следует принципиальный вывод.

Туранизм — прежде всего конструкция большого родства.

Политическая форма этого родства вторична.

Она может быть:

научно-культурной;

романтической;

цивилизационной;

геополитической;

имперской;

фашистской.

Но переход от одного состояния к другому требует дополнительных механизмов.

7. Туран и метаэтнос
С точки зрения нашей теории перед нами чрезвычайно интересный пример формирования метаэтнической идентичности.

Обычная этничность отвечает:

кто мои непосредственные предки и культурные родственники?

Метаэтничность:

к какой более широкой исторической семье принадлежит мой народ?

Славянство.

Латинский мир.

Арабский мир.

Тюркский мир.

Туран.

Евразия.

Такие конструкции могут быть интеллектуально продуктивны.

Они позволяют малому народу увидеть себя частью большой цивилизационной системы.

Но они обладают и опасным свойством.

Метаэтнос не имеет естественных границ.

Его можно расширять.

Если в систему включена одна группа из-за языка, другую можно включить из-за предполагаемого происхождения, третью — из-за древних контактов, четвёртую — из-за географии.

Так идентичность способна превращаться в саморасширяющуюся онтологию.

8. Кто является центром?
И тут возникает политический вопрос, которого не существует в чистой культурологии.

Если Туран — единство, кто его центр?

Турция?

Центральная Азия?

Все участники равноправны?

Существует ли старший народ?

Существует ли государство-лидер?

Можно представить две совершенно разные архитектуры.

Первая:

Туран как сеть.

Несколько суверенных народов сохраняют собственные государства и усиливают горизонтальное сотрудничество.

Вторая:

Туран как иерархия.

Один центр заявляет право представлять цивилизационное целое и направлять остальные части.

В первом случае перед нами потенциальная форма межцивилизационной кооперации.

Во втором появляется протологика империи.

Следовательно, главный вопрос опять оказывается не этническим.

Он институциональный.

Как организовано единство?

9. От романтического Турана к организованному национализму
Чтобы миф превратился в политическую силу, ему требуются:

носитель;

организация;

вождь;

доктрина;

кадры;

ритуалы;

молодёжная среда;

политическая партия.

В турецкой истории XX века человеком, сумевшим соединить значительную часть этих компонентов, стал Алпарслан Тюркеш.

С него начинается следующий уровень нашего анализа.

Не история идеи.

А история идеологической машины.

Глава 39. Алпарслан Тюркеш
1. Человек между армией и идеологией
Алпарслан Тюркеш родился в Никосии 25 ноября 1917 года.

Он сделал карьеру военного, испытал сильное влияние турецких националистических мыслителей, включая Зию Гёкальпа и Нихаля Атсыза, а затем превратился в одного из центральных организаторов турецкого ультранационализма второй половины XX века.

Его биография соединяет несколько важнейших пластов турецкой политической истории:

военный национализм;

туранистическую интеллектуальную традицию;

холодную войну;

антикоммунизм;

партийную политику;

уличную мобилизацию;

идею сильного руководителя.

Именно поэтому Тюркеш интересен значительно больше, чем как биография одного лидера.

Он представляет собой узел системы.

2. Процесс 1944 года
В 1944 году Тюркеш оказался среди обвиняемых по делу, вошедшему в историю Турции как процесс расистов-туранистов.

Он был заключён под стражу, однако впоследствии оправдан. Само дело стало одной из ключевых точек формирования политической памяти турецкого ультранационалистического движения.

Здесь возникает характерный механизм.

Государство преследует радикальное движение.

Движение создаёт из преследования миф мученичества.

Судебное поражение или заключение перестают быть только биографическим эпизодом.

Они превращаются в доказательство верности идее.

Так формируется политическая сакрализация кадра:

он пострадал за нацию, следовательно, имеет особое право говорить от её имени.

Этот механизм мы уже видели в других националистических движениях.

Он универсален.

3. Военный как политический субъект
Тюркеш был участником военного переворота 27 мая 1960 года и голосом, зачитавшим по радио сообщение о переходе власти к военным.

Однако внутри самого революционного военного руководства быстро возник конфликт.

Тюркеш принадлежал к группе офицеров, выступавших за более продолжительный период военного преобразования страны. В ноябре 1960 года он вместе с группой так называемых «четырнадцати» был удалён из Комитета национального единства и отправлен за рубеж; Тюркеш получил назначение в Нью-Дели.

Этот эпизод чрезвычайно важен.

Перед нами раннее проявление политической антропологии, которая позднее станет заметна и в партийной деятельности Тюркеша.

Государство воспринимается не только как процедура представительства.

Оно является машиной национального преобразования.

Если общество движется неправильно, организованная элита может претендовать на право исправить его сверху.

Это принципиально отличается от либеральной концепции.

В либеральной системе государство ограничено волей граждан и правом.

В революционно-национальной системе организованное меньшинство способно считать себя носителем более высокой исторической воли, чем текущая воля большинства.

4. От офицера к партийному лидеру
В 1965 году Тюркеш и его сторонники вошли в Республиканскую крестьянскую национальную партию — CKMP.

Вскоре он стал её председателем.

В 1969 году партия получила новое название — Партия националистического движения, MHP.

Сам Тюркеш в движении получил титул Ba;bu; — слово, обозначающее верховного предводителя, вождя или главнокомандующего.

Название важно.

Политический лидер перестаёт быть просто председателем партии.

Он входит в мифологическое пространство.

Ba;bu; связывает современную партийную организацию с образом древнего военного предводителя.

Так происходит символический перенос.

Парламентская партия приобретает внепарламентскую сакральную вертикаль.

Формально существуют съезд, руководство, выборы.

Символически существует вождь национального движения.

5. Доктрина Девяти светов
Тюркеш попытался дать движению систематическую идеологию.

Ею стала доктрина «Девяти светов».

В её состав включались национализм, идеализм, морализм, общественно-корпоративный принцип, научность, свобода и личность, ориентация на крестьянство, развитие и народничество, индустриализм и техницизм. Формулировки менялись и уточнялись, но доктрина должна была предложить собственный путь модернизации Турции, отличный и от марксизма, и от либерального космополитизма.

Это очень существенный момент.

Радикальный национализм редко предлагает просто:

«любите нацию сильнее».

Он стремится стать тотальной социальной теорией.

Какой должна быть экономика?

Образование?

Семья?

Мораль?

Наука?

Государство?

Отношения классов?

Молодёжь?

Человек?

Доктрина национализма превращается в проект целого общества.

Именно в этот момент национализм начинает претендовать на пространство, которое в других системах занимают либерализм, социализм или религиозная социальная доктрина.

6. Модернизм ультранационализма
Это позволяет разрушить ещё один стереотип.

Радикальный национализм вовсе не обязательно противостоит технологиям и модернизации.

Напротив.

Он может быть чрезвычайно технологическим.

Индустриализация.

Наука.

Армия.

Инфраструктура.

Техническое образование.

Организация.

Дисциплина.

Всё это легко включается в националистический проект.

Отсталость объявляется национальным унижением.

Развитие — национальным долгом.

Технология — инструментом силы.

Поэтому противоположностью фашизма или радикального национализма является не модернизация.

Фашизм сам способен предлагать определённую модель модерности.

Настоящая развилка проходит по другому вопросу:

для кого и ради чего происходит развитие?

Для свободного человека?

Или для усиления коллективного национального организма, которому человек должен подчиниться?

7. Официальная доктрина и реальная среда
Исследователи обращают внимание на двойственность тюркешевской идеологии.

Официальные «Девять светов» могли формулироваться сравнительно умеренным языком национального развития, социального солидаризма и модернизации.

Одновременно во внутренней и активистской среде движения сохранялись значительно более жёсткие расово-националистические и милитаристские мотивы.

Это универсальная организационная проблема.

Существует текст партии.

И существует культура движения.

Они не всегда совпадают.

В программе может быть написано:

законность.

На собраниях может воспроизводиться:

культ силы.

В публичном документе:

национальная солидарность.

В молодёжной среде:

язык врага.

Поэтому анализировать радикальное движение исключительно по официальной программе столь же недостаточно, как анализировать человека только по его резюме.

Необходимо видеть целую ноостему:

тексты;

символы;

кадры;

ритуалы;

организации;

молодёжную социализацию;

отношение к насилию;

реальное политическое поведение.

8. Антикоммунизм как энергетическое ядро
Холодная война дала движению чрезвычайно сильного противника.

Коммунизм.

Причём коммунизм понимался не просто как другая экономическая теория.

Он становился цивилизационной угрозой.

Антинациональной.

Атеистической.

Советской.

Подрывающей государство.

Угрожающей традиционной социальной структуре.

Так политический спор превращался в экзистенциальный.

Коммунист не просто ошибается.

Он способен быть агентом разрушения нации.

И как только противник приобретает этот статус, резко расширяется диапазон допустимых средств.

Именно в 1960–1970-е годы вокруг националистического движения возникает молодёжная инфраструктура, которая станет известна под названием «идеалистов», или «Серых волков».

9. Лидер как институт
Тюркеш важен ещё по одной причине.

Он превратил собственную личность в часть институционального устройства движения.

После смерти обычного председателя меняется председатель.

После смерти вождя возникает вопрос наследования харизмы.

Эта проблема особенно важна для ультранационалистических движений.

Сильный лидер создаёт организационное единство.

Но одновременно препятствует полноценной институционализации.

Пока он жив, спор разрешает авторитет.

После него спор должна разрешать процедура.

Если процедура слаба — начинается раскол.

В случае MHP переход после смерти Тюркеша в 1997 году к руководству Девлета Бахчели фактически обозначил переход от эпохи харизматического основателя к значительно более институционализированной партийной политике. Бахчели возглавляет MHP с 1997 года и был вновь избран председателем на партийном съезде в марте 2024 года.

10. Наследство Тюркеша
Тюркеш оставил после себя не только партию.

Он создал:

политический язык;

пантеон;

символику;

доктрину;

организационную модель;

молодёжную среду;

идею руководящей националистической элиты.

Но наиболее важным стало соединение двух структур.

Парламентской партии и движения.

Партия участвует в выборах.

Движение формирует мировоззрение.

Партия вынуждена договариваться.

Движение требует верности.

Партия существует в системе.

Движение мечтает изменить систему.

Из этой двойственности выросла MHP.

Глава 40. MHP
1. Когда движение становится партией
В феврале 1969 года CKMP была переименована в Milliyet;i Hareket Partisi — Партию националистического движения.

Три полумесяца стали партийной эмблемой, а молодёжные структуры получили символику, связанную с волком. «Девять светов» Тюркеша были закреплены как идеологическая рамка движения.

В истории радикальных движений это принципиальный переход.

Подполье или движение может позволить себе абсолютность.

Партия вынуждена встречаться с реальностью.

Необходимо получать голоса.

Создавать региональные организации.

Входить в парламент.

Принимать бюджеты.

Заключать коалиции.

Участвовать в управлении.

Именно здесь начинается институциональное трение между идеологией и политикой.

2. Национализм входит в парламент
MHP никогда не была только уличной организацией.

Она участвовала в парламентской политике и в 1970-е годы вошла в коалиционные правительства так называемого Националистического фронта.

Сам Тюркеш занимал пост заместителя премьер-министра.

На выборах 1977 года MHP получила около 6,4 процента голосов и 16 мест в парламенте.

Это важное отличие от чисто фашистской боевой секты.

Партия уже встроена в систему, которую одновременно критикует.

Возникает двойная легитимность.

Избирательная.

И движенческая.

Парламент говорит:

власть определяется голосами.

Радикальная идеология может говорить:

национальная истина не определяется арифметикой.

Пока обе логики сосуществуют, организация находится в состоянии внутреннего напряжения.

3. Улица 1970-х
Турция 1970-х годов переживала тяжёлую политическую поляризацию и массовое насилие между правыми и левыми группировками.

Националистические молодёжные структуры, связанные с MHP, были активной стороной этого конфликта. Академические исследования генезиса насилия 1970-х непосредственно рассматривают отношения MHP, националистической молодёжной инфраструктуры и антикоммунистической политической мобилизации; существовали тренировочные «коммандос»-лагеря националистов, а боевые группы участвовали в столкновениях с левыми активистами. Левые радикальные организации, в свою очередь, также применяли политическое насилие.

Это принципиально для нашего анализа.

Необходимо избегать двух симметричных ошибок.

Первая:

поскольку насилие применяли разные стороны, ответственность каждой исчезает.

Нет.

Вторая:

поскольку одна сторона совершала политические убийства, вся история партии сводится к этим убийствам.

Тоже нет.

Правильный объект анализа — механизм радикализации политической экосистемы.

Левые видят фашистов.

Правые — коммунистическую угрозу.

Каждая сторона вооружается, потому что вооружается другая.

Каждый убитый становится основанием для мести.

Государство утрачивает монополию на легитимное насилие.

Политическая конкуренция превращается в низкоинтенсивную гражданскую войну.

Это классическая положительная обратная связь.

4. 1980 год: государство разрывает контур
12 сентября 1980 года турецкие военные захватили власть.

Деятельность политических партий была прекращена.

Тюркеш и руководство MHP оказались под судом; обвинение требовало для него смертной казни, хотя в конечном счёте он был оправдан.

Военный режим преследовал как правые, так и левые организации, стремясь разрушить систему политического насилия.

Парадокс очевиден.

Государство восстанавливало порядок антидемократическим способом.

Это ещё один важный урок.

Когда демократическая система не способна контролировать вооружённые политические среды, возникает запрос на сильного арбитра.

Но сильный арбитр может уничтожить одновременно и насилие, и демократию.

Поэтому политический экстремизм способен помогать авторитаризму даже тогда, когда сам не приходит к власти.

Он создаёт общественный спрос на режим, обещающий:

сначала порядок — свобода потом.

5. Возвращение партии
Позднее националистическое движение восстановило легальную партийную структуру, а в 1993 году вернулось название MHP.

После смерти Тюркеша в 1997 году партию возглавил Девлет Бахчели.

Уже на выборах 1999 года MHP получила 17,98 процента голосов, 129 парламентских мест и стала второй партией страны; затем вошла в коалиционное правительство с DSP и ANAP.

Это гигантская институциональная трансформация.

Движение, чья история была тесно связана с уличным противостоянием, становится полноценной системной партией.

Теперь её кадр должен уметь не только мобилизовать.

Он должен управлять.

6. Бахчели и институциональный национализм
Эпоха Бахчели отличается от эпохи Тюркеша.

Меньше харизматического революционного лидерства.

Больше партийной дисциплины.

Меньше романтики переворота.

Больше парламентской комбинации.

MHP сохранила жёсткий турецкий национализм, но одновременно стала долговечной институциональной силой.

На парламентских выборах 2023 года партия получила 10,07 процента голосов и 50 мест. Бахчели продолжает возглавлять её в 2026 году.

Это уже не маргинальная субкультура.

Перед нами значимый элемент государственной политики Турции.

7. Союз с Эрдоганом
В XXI веке MHP стала важнейшим партнёром Партии справедливости и развития Реджепа Тайипа Эрдогана в рамках правящего национально-консервативного блока.

Это существенно увеличило влияние MHP не обязательно через прямое занятие всех ключевых государственных постов, а через способность определять баланс парламентской и политической поддержки. В 2026 году международные наблюдатели продолжают описывать Бахчели как ключевого союзника Эрдогана и важную фигуру правящей коалиции.

Здесь мы видим следующую стадию эволюции.

Сначала:

идеологическое движение.

Затем:

партия.

Затем:

коалиционная партия.

Наконец:

системообразующий партнёр исполнительной власти.

Это принципиально меняет тип политического влияния.

8. Парадокс курдского вопроса
Ещё показательнее события последних лет.

Именно Бахчели, лидер партии, десятилетиями ассоциировавшейся с жёсткой линией в отношении курдского вооружённого движения, оказался одним из инициаторов нового политического процесса, направленного на прекращение конфликта с PKK.

В 2025–2026 годах эта линия стала одним из самых неожиданных поворотов турецкой политики.

Этот факт чрезвычайно важен методологически.

Он показывает, почему нельзя замораживать политическую организацию в одной исторической фотографии.

MHP 1970-х и MHP 2026 года — институционально связанные, но не тождественные политические объекты.

История создаёт преемственность.

Политика создаёт изменение.

9. Можно ли назвать MHP фашистской?
Ответ зависит от периода и определения.

У движения Тюркеша существовали признаки, которые сближали его с европейской фашистской и неофашистской традицией:

ультранационализм;

антикоммунизм;

культ вождя;

органическая концепция нации;

милитаризированная молодёжная среда;

политическое насилие;

идея национального возрождения;

поиск «третьего пути» между капитализмом и коммунизмом.

Но современная MHP одновременно является долговременной парламентской партией, регулярно участвующей в выборах, коалициях и государственных процедурах.

Следовательно, историческая связь с неофашистской средой ещё не означает, что любой политический акт современной MHP должен автоматически называться фашистским.

Требуется временной индекс, как и в предыдущем украинском кейсе.

10. Партия и среда
Самое важное различение для следующей главы:

MHP и «Серые волки» — не одно и то же, хотя исторически тесно связаны.

Партия является формальной политической организацией.

«Серые волки» — обозначение значительно более широкой националистической активистской и молодёжной среды, исторически связанной с ;lk; Ocaklar; — «Очагами идеалистов».

И именно в этой среде наиболее отчётливо проявилась уличная, парамилитарная и транснациональная сторона турецкого ультранационализма.

Глава 41. «Серые волки»
1. Волк как политический символ
Волк занимает особое место в тюркской мифологической традиции.

В националистическом воображении он способен означать:

происхождение;

выносливость;

воинственность;

свободу;

степь;

вожака;

возрождение.

Политическое движение превращает древний символ в современный знак принадлежности.

Так происходит важная операция.

Абстрактная идеология становится телесной.

Её можно показать жестом.

Нарисовать.

Носить.

Скандировать.

Узнать в толпе.

Именно такие простые символы чрезвычайно эффективны в формировании массовой политической идентичности.

2. ;lk;c; — не просто «серый волк»
Турецкое слово ;lk;c; ближе по смыслу к «идеалисту» — человеку национального идеала.

;lk; Ocaklar; — «Очаги идеалистов» — сформировались как молодёжная инфраструктура националистического движения и исторически были тесно связаны с MHP.

В политической и международной литературе эта среда получила широко известное обозначение «Серые волки».

В конце 1960-х и 1970-е годы её активисты играли значительную роль в антикоммунистической мобилизации; связанные с движением молодёжные группы участвовали в политическом насилии периода.

Но термин требует аккуратности.

«Серые волки» — не обязательно одна единая международная организация с единым штабом и формальным членством во всех странах.

Скорее перед нами движенческая экосистема:

организации;

фонды;

молодёжные клубы;

диаспорные сети;

символы;

идеологические сообщества;

неформальные группы.

Поэтому запрет одной юридической организации не означает исчезновения всего феномена.

3. Молодёжь как политический материал
Почему радикальные движения так часто создают молодёжные структуры?

Потому что молодость обладает несколькими политически ценными свойствами.

Высокой энергией.

Потребностью в идентичности.

Потребностью в группе.

Склонностью к моральной чёткости.

Меньшей встроенностью в существующие институты.

Готовностью к риску.

Желанием героической биографии.

Политическая организация может предоставить всё сразу.

Братство.

Символ.

Врага.

Историю.

Миссию.

Иерархию.

Ритуал.

Человек получает не просто политическую позицию.

Он получает структуру существования.

Именно поэтому молодёжное крыло способно оказаться радикальнее материнской партии.

Партия думает о следующей коалиции.

Молодой активист — о верности идеалу.

4. Антикоммунистическая война
В турецких условиях 1970-х это приобрело буквально военизированный характер.

Националистические активисты воспринимали коммунизм как угрозу турецкой государственности, исламу, национальному единству и независимости страны.

Левые революционные группы, в свою очередь, воспринимали националистов как фашистские ударные отряды государства и капитала.

Обе картины мира оправдывали превентивное насилие.

Если противник собирается уничтожить тебя, удар первым становится обороной.

Так идеология преобразует нападение в субъективно легитимную самозащиту.

Исследования политического насилия этого периода показывают глубокую вовлечённость националистической активистской среды в уличные столкновения и убийства на фоне общего насилия между крайними правыми и левыми.

Здесь снова действует схема:

страх ; мобилизация ; насилие ; ответное насилие ; подтверждение страха.

Это практически идеальная машина саморадикализации.

5. От внутреннего движения к диаспоре
С миграцией турецкого населения в Западную Европу националистические организации получили новую среду.

Теперь идентичность формировалась уже не только внутри Турции, а внутри турецких диаспор.

И здесь национализм способен даже усиливаться.

Человек находится в другой культуре.

Его происхождение становится особенно заметным.

Возникают собственные клубы.

Мечети.

Общественные организации.

Политические объединения.

Национальная идентичность превращается в способ сохранить социальное ядро общины.

Но одновременно зарубежная среда переносит старые конфликты:

турецко-курдский;

турецко-армянский;

отношение к политической оппозиции;

споры о турецком государстве.

Национализм становится транснациональным.

Это ещё один парадокс.

Современный ультранационализм может быть глобальной сетью.

6. Европейская реакция
В мае 2021 года Европейский парламент охарактеризовал движение ;lk;c;, или «Серые волки», как расистское праворадикальное экстремистское движение, тесно связанное с MHP, и призвал государства ЕС изучить возможность внесения его в террористический список и ограничения связанных с ним организаций. Это был именно политический призыв Европарламента к рассмотрению такого шага, а не общеевропейское официальное признание «Серых волков» террористической организацией.

Это разграничение принципиально.

Фраза:

«ЕС признал “Серых волков” террористами»

неточна.

Франция пошла дальше на национальном уровне: в ноябре 2020 года французские власти распустили существовавшее в стране де-факто объединение, обозначаемое как «Серые волки».

Таким образом, одна и та же транснациональная среда может иметь совершенно разный юридический статус в разных государствах.

7. Символ и организация — не одно
Особенно интересна судьба жеста «волка».

Политический символ может распространяться значительно шире той среды, из которой он вышел.

Человек способен использовать знак как выражение турецкого патриотизма, не считая себя участником какой-либо экстремистской структуры.

Другой использует тот же знак как прямой маркер ультранационалистической идентичности.

Следовательно, семантика символа контекстуальна.

Это важно для любой политической диагностики.

Нельзя устанавливать идеологию человека по одному жесту.

Но нельзя и притворяться, будто историческое значение символа отсутствует.

Исследователь должен удерживать оба уровня.

8. Парамилитарность как переходная зона
Фашистские движения исторически часто создавали промежуточные структуры между партией и армией.

Не государственные вооружённые силы.

Но уже и не обычные партийные кружки.

Униформа.

Марши.

Дисциплина.

Физическая подготовка.

Культ мужества.

Уличное присутствие.

Защита своих мероприятий.

Столкновения с противниками.

Такая организация создаёт параллельную монополию на насилие.

Государство говорит:

только государство имеет право применять силу.

Парамилитарное движение отвечает:

если государство не защищает нацию, мы защитим её сами.

Это исключительно опасная формула.

Потому что тот, кто сам определяет угрозу, сам определяет и право на насилие.

9. Почему «Серые волки» важны для нашей типологии
Без «Серых волков» турецкий ультранационализм можно было бы анализировать преимущественно как набор текстов.

С ними появляется другая характеристика:

перевод идеологии в мобилизованное тело.

Идеология получает:

молодёжь;

улицу;

дисциплину;

знак;

готовность к силовому действию.

Это ещё не достаточное условие фашизма.

Но это один из структурных элементов, чрезвычайно часто присутствовавших в классических фашистских движениях.

Поэтому в главе 44 он должен учитываться отдельно.

10. Из защиты нации к расширению нации
Однако ультранационализм способен быть не только оборонительным.

Он может задавать ещё один вопрос:

если наш народ разделён границами, почему мы должны признавать эти границы окончательными?

Именно здесь пантюркизм соединяется с проблемой этнического экспансионизма.

Глава 42. Этнический экспансионизм
1. Не всякое большое культурное пространство — экспансия
Начнём с ограничения понятия.

Если турок изучает казахский эпос — это не экспансионизм.

Если университеты Турции и Узбекистана обмениваются студентами — не экспансионизм.

Если тюркские государства создают совместный экономический форум — не экспансионизм.

Если общество рисует карту «тюркского мира» — даже это само по себе ещё не территориальная претензия.

Экспансионизм начинается не там, где возникает связь.

Он начинается там, где возникает право на расширение политического контроля.

Это ключевое различение.

2. Пять ступеней перехода
Этнический экспансионизм можно представить как последовательность.

Первая ступень:

родство.

Мы близкие народы.

Вторая:

солидарность.

Мы должны помогать друг другу.

Третья:

общность судьбы.

Наши политические интересы фундаментально едины.

Четвёртая:

необходимость политического единства.

Разделённость является исторической аномалией.

Пятая:

право на изменение границ.

Существующие государства незаконно разделяют наш народ.

Первые две ступени могут поддерживать мир.

Третья уже требует осторожности.

Четвёртая создаёт конфликт суверенитетов.

Пятая превращает этническую идею в геополитический ревизионизм.

3. Этническая карта как политическая ловушка
Проблема любой этнической карты состоит в том, что население реального мира смешано.

Граница языка не совпадает с государственной границей.

Граница религии — с языковой.

Историческая граница — с современной.

Археологическая культура — с живым населением.

Поэтому на одной и той же территории можно нарисовать несколько «исторически справедливых» карт.

И каждая будет иметь собственную аргументацию.

Так возникает опаснейшая технология национализма:

выбрать тот исторический момент, в котором территория принадлежала нам, и объявить его нормативным.

Почему именно этот год?

Почему не сто лет раньше?

Почему не пятьсот лет позже?

Миф отвечает:

потому что именно тогда существовал настоящий порядок.

История превращается в суд, где обвинитель сам выбирает дату закона.

4. Великая карта
Туран особенно удобен для такой картографии.

Его пространство потенциально огромно.

Тюркские народы живут не только в независимых тюркских государствах.

Они живут в Российской Федерации.

В Китае.

В Иране.

На Кавказе.

На Балканах.

Если карту культурного присутствия интерпретировать как карту будущего политического контроля, возникает конфликт сразу с несколькими крупными государствами.

В 2021 году Девлет Бахчели публично представил Реджепу Тайипу Эрдогану символическую карту «тюркского мира», разработанную при его участии. Само националистическое движение описывало её как карту тюркского цивилизационного пространства.

Но здесь особенно важно не совершить логическую подмену.

Цивилизационная карта не равна официальной карте государственных претензий.

Иначе любая карта арабского мира означала бы требование создать одно арабское государство.

Любая карта славянства — проект славянской империи.

Любая карта Франкофонии — французские территориальные требования.

Такой вывод не следует автоматически.

5. Когда карта становится программой
Чтобы отличить символическую географию от экспансионизма, нужны дополнительные критерии.

Есть ли требование изменить международные границы?

Отрицаётся ли легитимность существующего государства?

Объявляется ли этническое родство основанием для внешнего вмешательства?

Утверждается ли право «защищать соотечественников» независимо от согласия государства их гражданства?

Создаются ли политические структуры, ориентированные на территориальный ревизионизм?

Легитимируется ли насилие ради этнического объединения?

Только после появления такого комплекса карта превращается в геополитический проект.

Это правило необходимо применять универсально.

И к Турции.

И к России.

И к Венгрии.

И к Сербии.

И к любой иной стране.

Научный критерий не должен менять смысл в зависимости от того, чей национализм исследуется.

6. Этнический патернализм
Существует и более мягкая форма экспансионистской логики.

Не:

«эта земля должна принадлежать нам».

А:

«этот народ принадлежит нашему цивилизационному пространству, следовательно, мы имеем особое право определять его интересы».

Это этнический патернализм.

Он опасен именно своей мягкостью.

Формально суверенитет другого государства признаётся.

Но фактически ему предлагается роль младшего родственника.

Центр определяет:

что является общей историей;

какие символы правильны;

какая внешняя политика естественна;

кто является общим врагом.

Получается не территориальная, а семантическая империя.

Границы остаются.

Субъектность постепенно уменьшается.

7. Пантюркский центр и проблема равенства
Если существует тюркский мир, Турция объективно занимает в нём особое положение.

Крупное население.

Развитая государственная инфраструктура.

Мощная армия.

Большая экономика.

Глобальная дипломатическая сеть.

Культурные индустрии.

Историческое наследие Османской империи.

Отсюда естественно возникает асимметрия.

Но асимметрия ресурсов не должна автоматически превращаться в иерархию достоинства.

Казах не является «неполным турком».

Узбек не обязан строить идентичность вокруг Анкары.

Азербайджан не является провинцией более широкого турецкого пространства.

У каждого тюркского народа существует собственная историческая субъектность.

Именно признание этой субъектности отделяет кооперационный пантюркизм от имперского пантюркизма.

8. Российский вопрос
Для России эта проблема особенно чувствительна.

В стране живут крупные тюркские народы с развитой национальной культурой и собственной государственно-территориальной или культурной институциональностью.

Попытка бороться с пантюркизмом посредством подавления самой тюркской идентичности способна дать противоположный результат.

Если человек получает сигнал:

твоя татарскость подозрительна;

твоя башкирская культура потенциально нелояльна;

интерес к тюркскому миру является угрозой,

то внешняя пантюркская идентичность становится альтернативным источником достоинства.

Так государство может само создавать спрос на конкурирующую идентичность.

Получается знакомый положительный контур:

подозрение ; ограничение ; отчуждение ; внешняя идентификация ; усиление подозрения.

Это и есть этнополитическая ловушка.

9. Сильное государство не боится сложной идентичности
Альтернативная модель устроена противоположно.

Человек может быть:

татарином;

тюрком;

россиянином;

мусульманином;

евразийцем;

учёным;

гражданином мира.

Ни один из этих этажей не обязан уничтожать остальные.

Сильное полиэтническое государство выигрывает не тогда, когда запрещает горизонтальные культурные связи своих народов.

Оно выигрывает тогда, когда принадлежность к государству даёт человеку больше возможностей развития, чем любой альтернативный политический проект.

Это уже логика суперразвития.

Не удерживать народ барьером.

А делать общую государственную систему сильнейшим производителем возможностей.

10. Экспансия или притяжение
Здесь возникает фундаментальная развилка.

Империя говорит:

будь с нами, потому что мы способны принудить.

Нооэтническая цивилизация:

будь с нами, потому что участие повышает твою субъектность.

Первое расширяется территорией.

Второе — привлекательностью.

Первое нуждается в периферии.

Второе — в партнёрах.

Первое стремится присоединять.

Второе — соединять.

И именно через это различие следует подходить к современной концепции Великого Турана.

Глава 43. Концепция Великого Турана
1. Государство, союз или миф?
«Великий Туран» способен означать несколько принципиально разных вещей.

Мифическую прародину.

Цивилизационное пространство.

Культурное объединение.

Союз государств.

Федерацию.

Конфедерацию.

Империю.

Территориально-ирредентистский проект.

Если эти значения не разделить, исследование превращается в спор между двумя карикатурами.

Одна утверждает:

«Великий Туран — уже готовый план турецкой империи от Балкан до Китая».

Другая:

«никакого политического содержания в идее Турана вообще нет».

Обе неверны.

Существует спектр.

2. Минимальный Туран
В наиболее мягкой версии Туран — цивилизационное имя тюркского мира.

Тогда его практическими формами становятся:

общие культурные программы;

исторические исследования;

университетские обмены;

сближение алфавитов;

транспортные коридоры;

торговля;

туризм;

медиапродукты;

координация дипломатических позиций.

Здесь не требуется отменять ни одну государственную границу.

Получается своеобразное тюркское содружество.

Такой Туран принципиально совместим с системой суверенных государств.

3. Институциональный Туран
В 2009 году была создана организация, первоначально известная как Тюркский совет, а позднее ставшая Организацией тюркских государств — ОТГ.

На август 2026 года её полноправными членами являются Азербайджан, Казахстан, Кыргызстан, Турция и Узбекистан; в различных статусах наблюдателей участвуют Венгрия, Туркменистан, Турецкая Республика Северного Кипра и Организация экономического сотрудничества. ОТГ определяет своей задачей всестороннее сотрудничество между тюркскими государствами.

Перед нами принципиально новый исторический факт.

Пантюркская интеграция перестала быть только идеей интеллектуалов.

Она приобрела:

саммиты;

секретариат;

официальные документы;

межгосударственную координацию;

отраслевые программы.

То есть возник институциональный тюркский мир.

4. Но ОТГ — не Великий Туран
Именно здесь необходимо провести самое жёсткое разграничение главы.

Организация тюркских государств не является официальным проектом единого государства Великий Туран.

Её основополагающие принципы прямо включают суверенное равенство, территориальную целостность государств и нерушимость международно признанных границ.

Это означает, что современная институциональная интеграция тюркского мира может развиваться в модели, противоположной классическому ирредентизму.

Не:

один народ — одно государство.

А:

родственные народы — несколько суверенных государств — общие институты сотрудничества.

Это уже качественно иная политическая архитектура.

5. Почему тогда Москва, Пекин и Тегеран могут беспокоиться?
Потому что даже неирредентистская интеграция меняет баланс влияния.

Если государства Центральной Азии получают дополнительные:

транспортные маршруты;

рынки;

образовательные связи;

оборонные контакты;

дипломатические форматы;

культурные центры,

их зависимость от прежних внешних центров может уменьшаться.

Аналитические исследования современной ОТГ рассматривают её в том числе как инструмент растущей региональной роли Турции и институционализации тюркского сотрудничества.

Но необходимо различать:

уменьшение чужой монополии на влияние и территориальную экспансию.

Это не одно и то же.

Если Казахстан получает больше внешнеполитических вариантов, Россия теряет часть исключительности.

Но Казахстан не превращается от этого в турецкую территорию.

Многополярность воспринимается имперским сознанием как потеря.

Для самого малого или среднего государства она может быть увеличением субъектности.

6. Большой Туран и малая субъектность
Именно здесь для Турана возникает главный внутренний тест.

Будет ли интеграция увеличивать субъектность всех участников?

Или станет переносить их зависимость с одного центра на другой?

Представим:

раньше государство экономически зависело от Москвы.

Теперь зависит от Анкары.

Изменилась география.

Но не структура.

Нооэтническая интеграция требует другого результата:

больше связей ; больше вариантов ; больше автономии.

Имперская:

больше связей с центром ; больше зависимости от центра.

Поэтому размер общего пространства сам по себе ничего не говорит о его качестве.

Можно построить огромную сеть свободы.

И маленькую систему господства.

7. Максимальный Туран
На противоположном конце спектра существует радикальное представление.

Все территории, где живут тюркские или предполагаемо туранские народы, мыслятся частями исторически разделённого целого.

Тогда современные границы становятся временными.

Россия, Китай, Иран и другие государства начинают рассматриваться как структуры, удерживающие части «разделённого народа».

И здесь Туран перестаёт быть культурной идеей.

Он превращается в ревизионистскую геополитику.

Логика становится знакомой:

есть великий народ;

он искусственно разделён;

существующий порядок несправедлив;

необходимо национальное пробуждение;

историческая миссия требует объединения;

противники объединения являются врагами национального возрождения.

Перед нами уже чрезвычайно близкая к фашизирующей структура.

Но даже здесь одного территориального максимализма недостаточно для окончательной квалификации.

Нужен полный набор критериев.

8. Великий Туран как виртуальная империя
XXI век предлагает и третий вариант, отсутствовавший у классических националистов.

Политическое пространство может интегрироваться без единого государства.

Общие цифровые платформы.

Информационная среда.

Медиарынок.

Стандарты образования.

Логистические системы.

Финансовые инструменты.

Оборонные технологии.

Энергетические цепочки.

Общая символика.

Общая элитная социализация.

Формально существуют несколько государств.

Функционально возникает сверхсистема.

Это можно назвать виртуальной империей, если существует жёсткая иерархия центра и периферии.

Или цивилизационной сетью, если узлы остаются субъектными.

Так XXI век снимает старую альтернативу:

либо отдельные государства, либо единая империя.

Между ними появляется огромное пространство сетевой интеграции.

9. Туран как конкурент Евразии
Для России концепция Турана представляет особый теоретический вызов.

Потому что российская и тюркская наднациональные модели частично претендуют на одно географическое пространство.

Центральная Азия.

Кавказ.

Поволжье.

Сибирские и уральские коммуникации.

Но отсюда не следует неизбежность конфликта.

Она возникает только в модели нулевой суммы:

если Казахстан сотрудничает с Турцией, он удаляется от России;

если Татарстан имеет тюркские связи, он становится менее российским;

если Азербайджан усиливается, Россия ослабевает.

Это архаическая геополитика исключительности.

Новая модель способна быть другой.

Казахстан может одновременно быть:

тюркским;

центральноазиатским;

евразийским;

партнёром России;

партнёром Китая;

партнёром Европы.

Сложная идентичность производит многосвязность, а не обязательно раскол.

10. Три Турана будущего
Таким образом, существует как минимум три возможных Великих Турана.

Туран культурный
Общая история, языковое родство, образование, культура.

Политически почти неконфликтен.

Туран сетевой
Глубокая экономическая и институциональная интеграция суверенных государств.

Создаёт новую геополитическую силу, но не требует уничтожения государственности участников.

Туран имперский
Единый политический центр, этническая иерархия, ревизия границ, включение тюркских территорий других государств.

Здесь возникает уже экспансионистский проект.

Следовательно, говорить:

«Туран опасен»

столь же бессодержательно, как говорить:

«Европа опасна».

Какая Европа?

Совет Европы?

Европейский союз?

Наполеоновская империя?

Третий рейх?

Одна цивилизационная география способна породить противоположные политические системы.

То же относится к Турану.

11. Нооэтнический Туран
Именно здесь появляется возможность неожиданного вывода.

Туран не обязательно является антиподом нооэтнизма.

При определённой архитектуре он может стать его экспериментальной площадкой.

Если:

каждый народ сохраняет субъектность;

никакой центр не получает права на этническое господство;

границы не пересматриваются силой;

культурное родство используется для снижения транзакционных барьеров;

конкуренция переносится из военной сферы в научную, технологическую и образовательную;

общая идентичность добавляется к национальным идентичностям, а не уничтожает их,

мы получаем не империю.

Мы получаем метаэтническую сеть развития.

Но существует и противоположная возможность.

Миф древнего величия.

Единый вождь.

Враждебное окружение.

«Разделённый народ».

Военизированная молодёжь.

Готовность изменять границы.

Превосходство национальной миссии над правом.

Соединение этих элементов создаёт уже совершенно другую систему.

Её и следует исследовать в заключительной главе части.

Глава 44. Туранистский фашизм: критерии и границы
1. Сначала критерий, потом приговор
Термин «туранистский фашизм» легко превратить в политическое оружие.

Достаточно построить простую цепочку:

Туран ; национализм ; ультранационализм ; фашизм.

Но такая логика несостоятельна.

Иначе любое цивилизационное единство пришлось бы объявлять фашистским.

Панславизм.

Панарабизм.

Панафриканизм.

Латиноамериканское единство.

Европейская интеграция.

Само стремление родственных народов к сотрудничеству ничего не доказывает.

Поэтому необходимо двигаться противоположным способом:

не от названия движения к квалификации, а от набора признаков к квалификации.

2. Что считать фашизмом
В современной сравнительной историографии существует несколько определений фашизма.

Для нашей задачи особенно продуктивна теория Роджера Гриффина.

Он определяет идейное ядро фашизма через палингенетический ультранационализм.

Система утверждает:

нация находится в упадке;

существующий порядок вырожден;

необходим радикальный разрыв;

после него произойдёт национальное возрождение.

При этом сам Гриффин подчёркивает, что фашизм является изменчивым семейством идеологий и движений, а не копированием одной итальянской модели.

Но для нашего анализа минимального определения недостаточно.

Необходимо добавить институциональные и поведенческие признаки.

3. Критериальная модель
Для диагностики туранистского фашизма будем использовать девять параметров.

Критерий Нефашистская форма Фашизирующая форма
Нация культурное сообщество органическое сверхцелое
Возрождение развитие революционное очищение
Власть плюрализм вождь и элита
Государство право национальная воля выше права
Другие народы партнёры иерархия и враги
Границы признание ревизионизм
Насилие исключение легитимный метод
Молодёжь образование милитаризация
Туран сеть имперская миссия
Эта таблица позволяет сразу увидеть главное.

Ни тюркская идентичность, ни идея Турана, ни даже сильный национализм сами по себе не образуют фашизм.

Фашистской является конфигурация.

4. Первый критерий: органическая нация
Либерально-национальная модель считает нацию сообществом граждан, обладающих правами.

Фашизирующая модель представляет её как живой организм.

Организм выше отдельной клетки.

Следовательно, человек существует ради национального целого.

Именно отсюда появляется опасный переход:

права личности не являются исходными;

они предоставляются постольку, поскольку полезны национальному организму.

Если туранизм понимает Туран как пространство свободного сотрудничества народов — критерий отсутствует.

Если Туран превращается в сверхорганизм, которому должны подчиниться турки, казахи, кыргызы, татары, азербайджанцы и другие, — возникает первый существенный признак.

5. Второй критерий: палингенезис
Фашистская модель не просто любит прошлое.

Она строит драму.

Когда-то мы были великими.

Затем пришли упадок, разделение и унижение.

Нынешний порядок является патологией.

Поэтому необходима революция.

После революции возродится подлинная нация.

Туранистский миф чрезвычайно легко способен принять именно такую форму:

древний Туран;

рассеяние;

чужие империи;

разделённый тюркский мир;

пробуждение;

новое единство.

Именно сочетание мифа распада с радикальным проектом возрождения сближает определённые формы туранизма с грифиновской моделью палингенетического ультранационализма.

Но снова:

мечта о культурном возрождении языка — ещё не фашизм.

Ключевое слово — радикальный политический разрыв.

6. Третий критерий: антилиберализм
Следующий вопрос:

имеет ли индивид автономную ценность?

Может ли человек сказать:

я тюрк, но не хочу политического Турана?

Я турок, но голосую против националистической партии?

Я татарин, но считаю свою российскую гражданскую идентичность политически более значимой?

Я азербайджанец, но не поддерживаю конкретную внешнюю политику Турции?

Если ответ:

да, это его право,

мы остаёмся внутри плюралистической системы.

Если:

нет, настоящий представитель нации обязан разделять единую национальную волю,

возникает антилиберальная структура.

Фашизация начинается там, где национальная идентичность перестаёт быть принадлежностью и становится политическим приказом.

7. Четвёртый критерий: вождизм
История движения Тюркеша даёт здесь очевидный материал.

Сам титул Ba;bu; создавал символическую дистанцию между обычным председателем партии и национальным предводителем. Официальная история MHP подтверждает центральную роль Тюркеша в формировании партии и «Девяти светов», а биографические источники фиксируют использование его сторонниками титула Ba;bu;.

Но наличие харизматического лидера также ещё не является достаточным критерием.

Харизма существует в демократиях.

Критический переход происходит тогда, когда:

воля лидера становится источником истины;

лидер символически сливается с народом;

институциональные ограничения воспринимаются как препятствие исторической миссии.

Тогда политическая вертикаль сакрализуется.

8. Пятый критерий: парамилитарность
Здесь особенно важна история националистической молодёжной среды.

Связанные с MHP «идеалистические» структуры участвовали в насилии 1970-х годов; академические исследования рассматривают молодёжные боевые сети как важный компонент тогдашней ультраправой мобилизации.

Для фашистской системы парамилитарность имеет не только военное значение.

Она создаёт нового человека.

Дисциплинированного.

Готового к жертве.

Физически сильного.

Подчинённого коллективу.

Способного применять насилие.

Улица становится школой государства будущего.

Именно поэтому наличие самостоятельной партийно-идеологической силовой среды — значительно более сильный индикатор фашизации, чем радикальная статья в журнале.

9. Шестой критерий: легитимация насилия
Любое государство применяет силу.

Любая нация может вести оборонительную войну.

Поэтому насилие как таковое не является критерием фашизма.

Нас интересует другое.

Приобретает ли насилие положительную моральную ценность?

Становится ли оно очищающим?

Доказательством мужества?

Способом создать нового человека?

Нормальным инструментом внутренней политики?

Если противник уже не гражданин с ошибочными взглядами, а враг национального тела, применение силы начинает восприниматься как хирургия.

Именно эта метафора чрезвычайно опасна.

Врага не убеждают.

Опухоль удаляют.

10. Седьмой критерий: этническая иерархия
Культурный пантюркизм говорит:

у нас есть родственные народы.

Имперский:

родственные народы должны объединяться вокруг политического центра.

Фашизирующий:

одна национальная воля имеет право подчинить многообразие общей миссии.

Возникает вопрос:

каково место нетюркского населения в предполагаемом Великом Туране?

Полностью равноправные граждане?

Терпимые меньшинства?

Гости?

Историческая проблема?

Препятствие?

Именно ответ на этот вопрос показывает качество проекта.

Фашистская система нуждается не просто в единстве.

Она склонна к иерархизации человеческой принадлежности.

11. Восьмой критерий: экспансионизм
Не всякий фашизм обязательно завоёвывает чужую территорию.

Но исторически идея национального величия часто соединялась с пространственной экспансией.

Для туранистской версии это особенно очевидная зона риска.

Если существующие границы рассматриваются как несправедливое расчленение большого народа, возникает естественный вывод:

их необходимо исправить.

И тогда русские, китайские, иранские или иные территории могут быть переопределены как «оккупированные части исторического пространства».

Вот здесь мифологическая карта превращается в карту конфликта.

Напротив, нынешняя официальная модель Организации тюркских государств прямо утверждает суверенное равенство и территориальную целостность государств. Поэтому сам факт развития ОТГ нельзя корректно использовать как доказательство существования единого государственного проекта экспансионистского Великого Турана.

Это очень важный контрпример.

Он показывает:

пантюркская интеграция возможна без пантюркского империализма.

12. Девятый критерий: враг как системная необходимость
Наконец, главный механизм.

Кого необходимо победить, чтобы Туран состоялся?

Коммунистов?

Россию?

Китай?

Иран?

Курдов?

Армян?

Запад?

«Космополитов»?

Внутренних предателей?

Фашизирующая идеология всегда постепенно превращает врага из внешнего обстоятельства в функциональный элемент системы.

Без него исчезает объяснение упадка.

Исчезает необходимость чрезвычайной мобилизации.

Исчезает оправдание насилия.

Исчезает потребность во вожде.

Поэтому враг должен воспроизводиться.

И здесь снова работает петля:

угроза ; мобилизация ; конфликт ; ответ противника ; доказательство угрозы ; ещё большая мобилизация.

Так идеология начинает сама производить реальность, которую предсказывает.

13. Тюркешевская система и фашистское семейство
Теперь можно вернуться к Алпарслану Тюркешу.

Существовали ли в созданном им движении признаки фашистского семейства?

Да, и весьма существенные.

Ультранационализм.

Палингенетический мотив.

Культ Ba;bu;.

Органическая национальная солидарность.

Антикоммунизм.

Поиск третьего социального пути.

Милитаризированная молодёжная среда.

Политическое насилие.

Радикальный символизм.

Исследования идеологии MHP обращают внимание на сосуществование более умеренной официальной доктрины «Девяти светов» с расистскими и милитаристскими мотивами в части движенческой среды.

Поэтому классификация тюркешевского движения 1960–1970-х годов как ультраправого движения с сильными фашистскими или неофашистскими чертами имеет серьёзные основания.

Но отсюда не следует следующая формула:

MHP = фашизм навечно.

Исторические организации эволюционируют.

14. Почему современную MHP нельзя просто перенести в 1977 год
Сегодняшняя MHP действует десятилетиями внутри электоральной политики.

Она участвовала в коалиционных правительствах.

Пережила смену лидера.

Её текущая стратегия включает решения, которые исторический ультранационалистический радикал мог бы счесть немыслимыми, включая поддержку нового процесса прекращения конфликта с PKK. На выборах 2023 года партия получила 10,07 процента и 50 мандатов, оставаясь крупной парламентской силой; в 2026 году Бахчели сохраняет лидерство и значительное влияние на правящий блок.

Поэтому необходимо разделять:

исторический генезис;

идеологическое наследство;

современную партийную практику.

Иначе получится не политология, а наследственная теория вины.

15. «Серые волки»: более сильный случай
Для движенческой среды «Серых волков» фашистская квалификация имеет более серьёзные основания именно из-за сочетания:

ультранационалистической идеологии;

парамилитарной традиции;

культа силы;

исторического политического насилия;

жёстких представлений о национальных противниках.

Европейский парламент в 2021 году прямо характеризовал движение как расистское праворадикальное экстремистское и подчёркивал его связь с MHP.

Но даже здесь термин «фашизм» должен применяться к конкретной организации, периоду и идеологическому содержанию.

Нельзя автоматически перенести классификацию активистской группы на каждого человека, использующего националистический символ, или на всех избирателей MHP.

16. Что не является туранистским фашизмом
Теперь сформулируем отрицательный критерий.

Не является фашизмом само по себе:

изучение тюркской истории;

тюркская культурная гордость;

идея родства тюркских народов;

тюркские международные организации;

экономическое сближение;

единые образовательные проекты;

разработка общего алфавита;

культурная символика Турана;

сильная турецкая национальная идентичность;

военная мощь Турции;

защита интересов тюркских меньшинств правовыми методами.

Этот перечень необходим.

Без него категория «фашизм» становится орудием борьбы против самой этничности.

А это прямо противоречит концепции нашей книги.

17. Что может образовать туранистский фашизм
Квалификация становится содержательной, когда одновременно соединяются:

миф национального упадка и великого возрождения;

представление о едином органическом тюркском сверхнароде;

требование политического подчинения личности этой общности;

вождистская структура;

антиплюрализм;

парамилитарная мобилизация;

легитимация политического насилия;

этническая иерархия;

ревизия международных границ;

представление об окружающих народах как препятствиях исторической миссии;

проект нового человека;

сакрализация великого будущего Турана.

Тогда термин «туранистский фашизм» приобретает научное содержание.

Он обозначает не всякий туранизм.

А конкретную фашистскую форму туранизма.

Это принципиальная разница.

18. Сенсограмма всей части
Уровень Основная идея Критическая развилка
Тюркизм идентичность народа гражданская или этнократическая
Пантюркизм родство тюркских народов сеть или политическое слияние
Туранизм широкий метаэтнический мир культура или мифическая геополитика
MHP партийный национализм институт или вождистское движение
«Серые волки» активистская мобилизация социализация или парамилитарность
Великий Туран общее пространство содружество или империя
Экспансионизм изменение пространства притяжение или принуждение
Туранистский фашизм национальное возрождение через мобилизацию суперразвитие или система врага
19. Главная системная развилка
Теперь мы можем увидеть весь тюркско-туранистский комплекс как одну большую развилку.

Исходный ресурс существует реально.

Сотни лет истории.

Родственные языки.

Большие культуры.

Миллионы людей.

Государства.

Технологические возможности.

Транспортное пространство Евразии.

Общая память.

Высокий потенциал кооперации.

Дальше возможны два режима.

Первый режим
Этническая энергия превращается в геополитическую мобилизацию.

Необходимо собрать разделённый народ.

Необходимо определить исторические земли.

Необходимо найти противника объединения.

Необходим сильный центр.

Необходима дисциплина.

Необходимо подавить внутреннее несогласие.

Необходимо готовиться к конфликту.

Чем больше сопротивления вызывает проект, тем убедительнее кажется тезис, что тюркский мир окружён врагами.

Система замыкается.

Это путь туранистской фашизации.

Второй режим
Этническая энергия превращается в производство человеческого капитала.

Родство снижает барьеры обмена.

Общая история стимулирует образование.

Языковая близость облегчает коммуникацию.

Транспортные связи ускоряют торговлю.

Конкуренция государств повышает качество институтов.

Каждый народ сохраняет политическую субъектность.

Общий мир становится не единым государством, а сетью высокого развития.

Это путь нооэтнического Турана.

20. Туран как тест для России
И именно здесь тема Турана становится темой России будущего.

Примитивная Россия способна ответить на тюркскую интеграцию страхом.

Запретить.

Подозревать.

Русифицировать.

Ограничивать.

Видеть в любой горизонтальной связи потенциальный сепаратизм.

Тем самым она сама будет создавать привлекательность внешнего центра.

Другая Россия может ответить иначе.

Татарин получает возможность быть великим татарином внутри сильной России.

Башкир — великим башкиром.

Якут — якутом.

Русский — русским.

Каждый этнос имеет горизонтальные мировые связи.

Но российская метасистема предоставляет:

лучшие университеты;

лучшие научные центры;

рынок;

инфраструктуру;

безопасность;

политические права;

возможности глобального действия.

Тогда интеграция существует не вопреки этничности.

Она строится через развитие этничностей.

Вот это уже и есть нооэтнический ответ на пантюркизм.

Не уничтожить Туран.

Не завоевать Туран.

Не испугаться Турана.

А создать такую систему развития, в которой существование тюркского мира перестанет означать необходимость геополитического расчленения России.

21. От Великого Турана — к Великой сети
Возможно, главный исторический тупик самого туранизма заключается в слове «единый».

Единый народ.

Единая воля.

Единый центр.

Единая судьба.

XXI век предлагает другую архитектуру величия.

Не единообразие.

А сверхсвязность.

Не уничтожение границ.

А снижение их транзакционной стоимости.

Не подчинение малых народов большому.

А увеличение числа связей каждого узла.

Не империя.

А сеть.

Если эта трансформация состоится, Туран сможет перестать быть мечтой о восстановлении прошлого.

Он сможет стать проектом будущего.

И тогда главным вопросом станет уже не:

сколько территории принадлежит тюркскому миру?

А:

сколько нового знания, технологии, культуры, экономики и человеческого качества способен произвести тюркский мир?

Это переход от этнического экспансионизма к этническому суперразвитию.

И именно здесь проходит граница между двумя будущими:

Тураном мобилизации и Тураном развития.

Первый нуждается во враге.

Второй — в таланте.

Первый расширяет карту.

Второй расширяет возможности человека.

Первый способен завершиться фашизмом.

Второй способен стать одной из форм нооэтнизма.

*****

Часть IX. Современные постклассические формы
Глава 45. Почему современный фашизм не обязан называть себя фашизмом
1. После 1945 года слово стало токсичным
Классический фашизм имел чрезвычайно узнаваемую внешность.

Партия.

Вождь.

Форма.

Знамёна.

Марши.

Парамилитарные организации.

Массовые митинги.

Культ войны.

Антилиберализм, провозглашаемый почти без маскировки.

Государство, открыто объявляющее себя фашистским.

После Второй мировой войны эта модель оказалась исторически скомпрометирована прежде всего катастрофой европейского фашизма и нацизма.

Поэтому возникает методологическая ошибка:

если современное движение не называет себя фашистским, не использует свастику, не требует отменить парламент и не цитирует Муссолини, значит к фашизму оно отношения не имеет.

Но политические идеологии обучаются.

Они меняют язык.

Роджер Гриффин и другие исследователи сравнительного фашизма давно рассматривают послевоенный фашизм не только как прямое воспроизведение межвоенных организаций, но и как способность фашистской традиции мутировать, приспосабливаться и проникать в новые политические формы. Само сравнительное исследование фашизма поэтому давно вышло за пределы вопроса о точном копировании Италии 1922 года или Германии 1933 года.

Следовательно, современный фашизм вполне может начинаться словами:

«Мы вовсе не фашисты».

И само по себе это ничего не доказывает ни в одну сторону.

2. Название и структура
Представим политическое движение, которое говорит:

мы за демократию;

мы за свободу;

мы защищаем народ;

мы защищаем традицию;

мы только хотим восстановить историческую справедливость.

Ни одна из этих формул не является фашистской.

Проблема начинается позже.

Что означает «народ»?

Все граждане?

Или только «настоящий народ»?

Что означает «историческая справедливость»?

Право помнить?

Или право пересматривать границы силой?

Что означает «защита традиции»?

Свободу жить согласно традиции?

Или государственное принуждение остальных жить согласно одной норме?

Что означает демократия?

Право граждан менять власть?

Или право большинства однажды передать власть тому, кто затем уничтожит саму возможность сменяемости?

Поэтому научная диагностика должна двигаться не от самоназвания, а от структуры политической системы.

3. Фашистский минимум
Одной из наиболее влиятельных попыток определить такое ядро стала концепция Гриффина.

В центре фашистской идеологии он ставит палингенетический ультранационализм — миф о том, что нация переживает упадок и должна пройти через радикальное возрождение. Именно идея нового рождения нации позволяет связать различные исторические разновидности фашизма, не сводя их к одному набору форм, мундиров или экономических институтов.

Получается простейшая схема:

великое прошлое ; унижение или разложение ; национальное пробуждение ; очищение ; новое величие.

Но и этого недостаточно.

Такая схема может существовать у нефашистского национального движения.

Поэтому необходимо смотреть, что происходит вокруг неё.

Возникает ли культ организованного национального целого?

Подчиняется ли ему личность?

Появляется ли необходимость внутреннего врага?

Делегитимируется ли политическая оппозиция?

Оправдывается ли насилие?

Становится ли право препятствием «исторической необходимости»?

Возникает ли идея очищения?

Появляется ли вождь либо функциональный эквивалент вождя?

Только конфигурация признаков позволяет говорить о фашизации.

4. Постфашизм
У современного радикализма появляется огромное преимущество перед предшественниками.

Он знает, чем закончился исторический фашизм.

Поэтому ему совершенно необязательно повторять его язык.

Можно отказаться от расовой биологии.

И говорить о культуре.

Не «низшая раса», а:

они несовместимы с нашими ценностями.

Не «расовая чистота», а:

сохранение нашей цивилизации.

Не «диктатура», а:

настоящая демократия, освобождённая от коррумпированных элит.

Не «уничтожить оппозицию», а:

защитить общество от агентов и предателей.

Не «Lebensraum», а:

восстановить исторические земли.

Не «вождь», а:

сильный лидер, способный действовать без бюрократических ограничений.

Современная литература о постфашизме и мейнстримизации крайне правых именно поэтому исследует не только открыто неофашистские партии, но и процессы, при которых антилиберальные и исключающие идеи получают новую, политически приемлемую упаковку.

5. Демократия может быть оболочкой
Классические фашисты пытались уничтожить демократию.

Современное движение может использовать её иначе.

Выиграть выборы.

Получить большинство.

Изменить правила назначения судей.

Подчинить общественное телевидение.

Ослабить независимые институты.

Изменить избирательное законодательство.

Делегитимировать оппозицию.

Расширить чрезвычайные полномочия.

Назначить своих людей в силовые структуры.

И после каждого шага говорить:

всё сделано законно.

Каждый отдельный шаг действительно может иметь юридическую форму.

Но система в целом постепенно меняет режим воспроизводства власти.

Получается принципиальное различие между:

демократическим происхождением власти

и

демократическим устройством власти.

Первое не гарантирует второе.

6. Государству больше не обязательна единая фашистская партия
Классическая модель предполагала массовую партию.

Но XXI век предлагает другую организационную возможность.

Функции одной партии могут быть распределены.

Одна структура производит идеологию.

Другая — уличную мобилизацию.

Третья — медиаконтент.

Четвёртая — молодёжную социализацию.

Пятая — силовой активизм.

Шестая — парламентское представительство.

Седьмая — цифровую сеть.

Формально единой фашистской организации не существует.

Функционально возникает распределённая фашистская ноостема.

Это одна из принципиальных тем всей Части IX.

Современная фашизация способна существовать не как организация, а как экосистема.

7. Фашизм без фюрера
Даже вождь перестаёт быть обязательным в классическом виде.

Его функцию могут выполнять:

медиаперсона;

президент;

религиозный авторитет;

военный герой;

сеть блогеров;

мифологизированный умерший лидер;

или даже коллективный цифровой образ «настоящего народа».

Так возникает странный феномен:

фашистская структура без единственного фашистского центра.

Не лидер производит движение.

Движение производит постоянно обновляющийся набор лидеров.

Это особенно характерно для сетевой политики.

8. Почему нельзя назвать фашизмом всё неприятное
Но именно гибкость понятия создаёт обратную опасность.

Если фашизм способен выглядеть как угодно, тогда любое авторитарное, националистическое или консервативное движение можно объявить фашистским.

Понятие перестаёт что-либо объяснять.

Поэтому необходима дисциплина.

Не всякий национализм — ультранационализм.

Не всякий ультранационализм — фашизм.

Не всякий авторитаризм — фашизм.

Не всякая религиозная политика — фашизм.

Не всякая война — фашизм.

Не всякое государственное насилие — фашизм.

Не всякая территориальная претензия — фашизм.

Современные исследования крайне правой политики специально разделяют радикальную правую, экстремистскую правую и собственно фашистские традиции, поскольку концептуальное смешение делает сравнительный анализ бессмысленным.

Следовательно, слово «фашизм» должно появляться в конце диагностики, а не в её начале.

9. Постклассический фашизм
Для целей настоящей книги будем называть постклассической фашизацией процесс, при котором в новых исторических формах начинают соединяться:

миф коллективного унижения;

обещание национального возрождения;

превосходство коллективного целого над личностью;

деление общества на подлинных и неподлинных членов нации;

радикальный антилиберализм;

делегитимация политического противника;

сакрализация территории;

культ силы;

милитаризация;

легитимация исключительного насилия;

и представление о том, что обычное право недостаточно для решения великой исторической задачи.

Такая система может использовать парламент.

Интернет.

Выборы.

Религию.

Антиколониальный язык.

Антифашистский язык.

Даже риторику прав человека.

Поэтому главный исследовательский вопрос XXI века звучит иначе, чем в 1930-е годы:

не «где сегодня фашистские партии?», а «в каких политических системах воспроизводится фашистский способ организации коллективной реальности?»

И теперь мы можем проверить этот метод на одном из самых сложных современных случаев.

Глава 46. Израильский этнорелигиозный радикализм XXI века
1. Израиль нельзя свести к одной идеологии
Начнём с категорического разграничения.

Израиль.

Сионизм.

Иудаизм.

Религиозный сионизм.

Поселенческое движение.

Каханизм.

Otzma Yehudit.

Правительство Нетаньяху.

Израильский гражданин.

Израильский еврей.

Это разные объекты.

Если смешать их, исследование закончится коллективным обвинением евреев, то есть перейдёт из политологии в антисемитизм.

Столь же ошибочно объявить антисемитизмом любое исследование еврейского ультранационализма.

У любого народа могут существовать либеральные, социалистические, консервативные, религиозные, националистические и ультранационалистические движения.

Евреи не являются исключением.

Именно признание нормальности этого факта позволяет исследовать израильский радикализм без демонизации евреев как народа.

2. Основное противоречие: еврейское и демократическое государство
Израильская государственность содержит фундаментальное напряжение уже на уровне своих базовых законов.

Основной закон о достоинстве и свободе человека формулирует целью защиту человеческого достоинства и свободы и закрепление ценностей Израиля как еврейского и демократического государства.

Основной закон «Израиль — национальное государство еврейского народа» 2018 года, в свою очередь, устанавливает, что Израиль является национальным государством еврейского народа, а осуществление права на национальное самоопределение в Государстве Израиль принадлежит исключительно еврейскому народу; закон также называет развитие еврейского расселения национальной ценностью.

Перед нами не формальная мелочь.

Возникает фундаментальный вопрос:

как совместить этнонациональную субъектность государства и равное гражданское достоинство человека, не принадлежащего к титульному народу?

Именно этот вопрос становится критическим во всех этнонациональных государствах.

3. Сионизм и его радикализация
Само стремление евреев к национальному самоопределению не является фашизмом.

Исторический опыт преследования, погромов и Холокоста сделал вопрос еврейской безопасности не отвлечённой теорией.

Национальное государство могло восприниматься как гарантия того, что евреи больше не будут полностью зависеть от милости чужих государств.

Но из права одного народа на государственность не следует право отрицать субъектность другого народа.

Именно здесь начинается принципиальная развилка.

Одна версия сионизма допускает компромисс:

еврейское самоопределение существует рядом с палестинским.

Другая утверждает:

вся территория принадлежит еврейскому народу по историческому, национальному или религиозному праву, а палестинская политическая субъектность на ней является незаконной или опасной.

Во второй конструкции возникает предпосылка этнорелигиозного максимализма.

4. Когда земля становится священной
Обычный территориальный конфликт потенциально допускает раздел.

Пятьдесят процентов одному.

Пятьдесят процентов другому.

Иная граница.

Обмен территориями.

Федерация.

Конфедерация.

Но сакрализованную территорию делить значительно труднее.

Если земля дана Богом, компромисс перестаёт быть обычной политической сделкой.

Политик, отдающий часть территории, может оказаться не просто плохим переговорщиком.

Он нарушает священный порядок.

Так появляется чрезвычайно сильная политическая конструкция:

Бог ; народ ; земля ; государство.

Чем жёстче соединены эти четыре элемента, тем меньше пространства остаётся для компромисса.

5. От периферии к правительству
Особенно важен XXI век, потому что направления, ранее считавшиеся политической периферией, приблизились к центру власти.

Израильский Институт демократии характеризует Otzma Yehudit как радикально правую партию; её идеология включает идею полного Земли Израиля и распространения израильского суверенитета на Западный берег. Партия имеет организационную преемственность с более ранней каханистской средой.

По состоянию на август 2026 года Итамар Бен-Гвир занимает пост министра национальной безопасности, а Бецалель Смотрич остаётся одним из министров правительства; в нынешнем Кнессете представлены Otzma Yehudit и Religious Zionism.

Следовательно, речь уже не идёт исключительно о маленькой уличной субкультуре.

Некоторые радикальные направления получили доступ к государственным институтам.

Это качественно новая ситуация.

6. Западный берег как тест
Наиболее отчётливо проблема видна на Западном берегу.

В июле 2025 года Кнессет большинством 71 против 13 поддержал декларацию, призывающую распространить израильский суверенитет на районы еврейских поселений в Иудее, Самарии и долине Иордана. Сам Кнессет подчёркивал, что декларация не осуществляет аннексию юридически, а выражает политический призыв к правительству.

Это важное различие.

Но столь же важна сама нормализация идеи.

Территориальный максимализм переходит:

из радикальной программы

в парламентский дискурс

и затем потенциально — в государственную политику.

Международный суд ООН в консультативном заключении 2024 года большинством пришёл к выводу, что израильская политика аннексии и поселений нарушает международное право и препятствует осуществлению палестинцами права на самоопределение; несколько судей отдельно спорили с частью юридического обоснования вывода о незаконности всей продолжающейся израильской присутствия, что также необходимо учитывать.

Следовательно, здесь существует не только идеологический, но и международно-правовой конфликт.

7. Две системы территории
Внутри международно признанной территории самого Израиля арабские граждане участвуют в выборах, имеют политические партии и обладают гражданским статусом.

Одновременно на оккупированном Западном берегу существует принципиально иная институциональная реальность.

Израильские поселенцы и палестинцы находятся в различных правовых и политических режимах.

Именно поэтому анализ государства исключительно через формальную демократию внутри довоенных границ оказывается недостаточным.

Нужно спрашивать:

какой режим действует в отношении людей, над которыми государство фактически осуществляет длительную власть?

Международный суд в консультативном заключении 2024 года отдельно рассматривал системные последствия различий правового режима, поселений и ограничения палестинского самоопределения.

Это ещё одна важная тема для нашей общей теории.

Демократия способна существовать неравномерно распределённо.

Для одной группы — гражданство.

Для другой — военное управление.

И тогда характеристика всей системы зависит от того, какую территориальную рамку исследователь выбирает.

8. Этнорелигиозный радикализм
Радикальная версия религиозного сионизма соединяет несколько мощных элементов.

Историческую травму преследования евреев.

Библейское представление о земле.

Национальное государство.

Экзистенциальную угрозу.

Военную мобилизацию.

Поселенческую практику.

Миф о возвращении.

Представление о неспособности международного мира гарантировать безопасность евреев.

Каждый элемент имеет собственные реальные основания.

Но их соединение способно породить чрезвычайно жёсткую систему.

Если:

земля священна;

народ постоянно находится под угрозой;

мир ненадёжен;

компромисс ведёт к следующей атаке;

палестинская государственность считается смертельной опасностью,

то возникает логика:

только максимальный территориальный контроль обеспечивает выживание.

И здесь оборонительная логика может начать производить экспансионистский результат.

9. После 7 октября
Нападение ХАМАС и других вооружённых групп 7 октября 2023 года стало гигантским усилителем именно этой логики.

Массовое убийство гражданских, захват заложников и другие преступления дали израильскому радикальному национализму чрезвычайно сильное эмпирическое подтверждение старого тезиса:

компромисс смертельно опасен, враг понимает только силу.

ООН установила ответственность ХАМАС и других палестинских вооружённых групп за умышленные нападения на гражданских, убийства, жестокое обращение и захват заложников; комиссия также зафиксировала случаи сексуального насилия.

И именно поэтому террористическое насилие способно политически усиливать тех, кто предлагает наиболее радикальный ответ.

Это универсальная закономерность.

Террорист часто становится лучшим агитатором своего ультранационалистического противника.

10. Контур взаимной радикализации
Теперь возникает классическая положительная обратная связь.

Палестинское насилие усиливает страх израильтян.

Страх усиливает правых.

Правые расширяют поселения и отрицают палестинскую государственность.

Это увеличивает ощущение безвыходности у палестинцев.

Безвыходность создаёт социальную базу для нового радикализма.

Радикализм производит новое насилие.

Новое насилие снова доказывает израильскому обществу необходимость жёсткой линии.

Так две системы начинают производить друг друга.

При этом их власть, ресурсы, правовой статус и ответственность за конкретные действия не одинаковы.

Положительная обратная связь не означает моральной или причинной симметрии.

Она означает взаимную системную зависимость радикализаций.

11. Израильский фашизм?
Теперь поставим трудный вопрос.

Можно ли назвать современный Израиль фашистским государством?

На данном уровне анализа такая тотальная квалификация слишком груба.

Израиль сохраняет конкурентную партийную политику, парламентскую оппозицию, судебные институты, общественные организации и правовую традицию человеческого достоинства; само конституционное устройство продолжает формулировать государство одновременно как еврейское и демократическое.

Но можно ли обнаружить внутри современной израильской системы фашизирующие движения и элементы?

Да.

Особенно там, где соединяются:

этническая исключительность;

сакрализация всей территории;

отрицание политической субъектности другого народа;

культ силы;

идея насильственного трансфера;

антилиберализм;

приоритет национально-религиозной миссии над универсальным правом.

Именно эту конфигурацию следует исследовать.

Не:

«евреи — фашисты».

Не:

«Израиль — фашизм».

А:

какие конкретные израильские движения, институты и практики демонстрируют фашизирующие свойства, насколько далеко они проникли в государство и какие институты им противодействуют?

Так выглядит научная постановка вопроса.

12. Израильский парадокс
В израильском случае особенно отчётливо виден трагический парадокс XX–XXI веков.

Народ, переживший величайшее расистское преступление европейской истории, создал государство для защиты от повторения беспомощности.

Но именно экзистенциальная память способна породить формулу:

мы больше никогда не можем позволить себе быть слабыми.

А затем:

мы не можем рисковать.

Затем:

мы не можем доверять.

Затем:

мы не можем уступать территорию.

Затем:

мы не можем признавать политическую субъектность группы, из которой исходит угроза.

Так травма жертвы способна — не обязана, а именно способна — стать ресурсом радикальной политики.

Никакое прошлое страдание не гарантирует будущего морального иммунитета.

Это относится не только к Израилю.

Это универсальный закон этнополитики.

Глава 47. Палестинский вопрос, массовое насилие и проблема фашистской квалификации
1. Палестина не равна ХАМАС
Сделаем симметрично необходимое разграничение.

Палестинец.

Палестинский национализм.

Организация освобождения Палестины.

Палестинская администрация.

ФАТХ.

ХАМАС.

«Исламский джихад».

Гражданское население Газы.

Это разные категории.

Из преступлений ХАМАС не следует коллективная вина палестинцев.

Из права палестинцев на самоопределение не следует оправдание ХАМАС.

Из израильской оккупации не следует моральное право убивать израильского ребёнка.

Из преступления против израильского ребёнка не следует право коллективно наказывать палестинского ребёнка.

Именно способность одновременно удерживать эти четыре предложения отличает универсальную этику от этнической.

2. Палестинское самоопределение
Палестинский национальный вопрос существует независимо от ХАМАС.

Международный суд ООН рассматривает право палестинского народа на самоопределение как фундаментальное право и в консультативном заключении 2024 года пришёл к выводу, что ряд израильских практик препятствует его осуществлению.

Следовательно, формула:

«борьба против ХАМАС = отрицание палестинского самоопределения»

неверна.

Но и формула:

«палестинское самоопределение = вооружённая программа ХАМАС»

столь же неверна.

Национальное право и конкретная организация — разные уровни.

3. ХАМАС как политико-религиозная система
ХАМАС соединяет несколько компонентов.

Палестинский национализм.

Исламизм.

Социальную организацию.

Политическую власть.

Вооружённое крыло.

Сакрализованное представление о территории.

Культ сопротивления.

Идею мученичества.

Именно это соединение делает организацию особенно трудной для обычной западной партийной классификации.

Перед нами не просто националистическая партия.

Не просто религиозное движение.

Не просто партизанская армия.

А политико-религиозная военная ноостема.

ЕС продолжает относить ХАМАС к своей террористической санкционной архитектуре; в 2026 году Совет ЕС не только продлил соответствующие ограничительные меры, но и расширил отдельный режим на членов политбюро, которых ЕС связывает с поддержкой и оправданием насильственных действий организации.

4. 7 октября как массовое насилие
Здесь терминологическая осторожность не должна превращаться в эвфемизм.

7 октября 2023 года ХАМАС и другие палестинские вооружённые группы осуществили организованное нападение, в ходе которого гражданские лица намеренно становились объектами убийств, ранений и захвата заложников.

Независимая комиссия ООН установила, что нападение было заранее организовано, гражданские целенаправленно атаковывались, а ХАМАС и другие вооружённые группы совершили военные преступления, включая убийства и взятие заложников; были также установлены случаи сексуального насилия.

Международный уголовный суд в ноябре 2024 года выдал ордер на арест военного лидера ХАМАС Мохаммеда Дейфа, указав наличие разумных оснований полагать его ответственным за предполагаемые военные преступления и преступления против человечности; производство в отношении него впоследствии было прекращено после подтверждения его смерти.

Это факты юридической и исторической значимости.

Они не исчезают от ссылки на оккупацию.

Объяснить генезис насилия — не значит оправдать его.

5. Ответ Израиля и границы войны
Но столь же недопустим обратный переход:

поскольку ХАМАС совершил массовое преступление, любой израильский ответ становится законным.

Международное гуманитарное право не устроено таким образом.

Право на оборону не отменяет правил ведения войны.

Независимая комиссия ООН пришла к выводу, что в ходе израильской кампании в Газе израильские власти также совершали тяжёлые нарушения международного права и ряд военных преступлений и преступлений против человечности по оценке комиссии.

МУС 21 ноября 2024 года выдал ордера на арест Биньямина Нетаньяху и бывшего министра обороны Йоава Галанта, заявив о наличии разумных оснований полагать их уголовно ответственными за предполагаемые военные преступления и преступления против человечности. Ордер не является приговором и не означает установленной судом виновности.

Отдельно в Международном суде ООН продолжается дело Южной Африки против Израиля по Конвенции о геноциде. На август 2026 года окончательного решения по существу нет: в мае 2026 года Суд установил новые сроки дальнейших письменных состязаний вплоть до 2029 года. Поэтому фраза «Международный суд признал Израиль виновным в геноциде» на сегодняшний день юридически неверна.

Это разграничение необходимо сохранить особенно строго.

6. Массовое насилие и фашизм — разные категории
Военное преступление не обязательно совершается фашистом.

Геноцид исторически не является монополией фашистских режимов.

Терроризм не тождествен фашизму.

Авторитаризм тоже.

Следовательно, нельзя рассуждать:

ХАМАС убивал гражданских ; ХАМАС фашистский.

Или:

израильская армия совершила преступление ; Израиль фашистский.

Требуется дополнительная идеологическая диагностика.

Как понимается народ?

Что выше личности?

Как устроен политический плюрализм?

Есть ли сакральная территория?

Каков статус врага?

Каков статус меньшинства?

Какова роль насилия?

Существует ли палингенетический миф?

7. Фашистские черты ХАМАС?
По некоторым параметрам структурные сходства существуют.

Сакрализованное национальное пространство.

Миф утраты и восстановления.

Соединение национального и религиозного целого.

Военная организация общества.

Представление о сопротивлении как центральной политической добродетели.

Высокая ценность жертвы и мученичества.

Резкая бинарность «свой — враг».

Использование массового насилия.

Но существуют и существенные отличия.

ХАМАС возник прежде всего в традиции политического исламизма и палестинского антиоккупационного национального движения, а не европейской фашистской революционной традиции.

Его метафизический центр — религиозный, а не просто национально-государственный.

Поэтому аналитически точнее говорить не:

ХАМАС есть классический фашизм,

а:

ХАМАС представляет собой революционный исламистско-националистический проект, отдельные структурные свойства которого могут быть сопоставлены с фашистской политической морфологией.

Так формулировка сохраняет и сходство, и различие.

8. Фашизирующая логика без фашистского самоназвания
Однако для нашей книги важнее другое.

При определённых условиях исламизм, этнический национализм и фашизм способны создавать сходные политические механизмы.

Коллектив выше человека.

Священная территория выше компромисса.

Враг является не политическим конкурентом, а абсолютным злом.

Смерть ради коллективной миссии получает высший смысл.

Насилие становится очищением.

Несогласный превращается в предателя.

Именно на этом функциональном уровне возникает возможность сравнительного анализа.

Не происхождение идеологий одинаково.

Но режим работы политического сознания может становиться сходным.

9. Две священные карты
Израильско-палестинский конфликт особенно трудно разрешим потому, что одна и та же территория включена сразу в несколько абсолютных систем памяти.

Еврейская.

Палестинская.

Исламская.

Иудейская.

Христианская.

Археологическая.

Национальная.

Семейная.

Для одного человека это Иудея и Самария.

Для другого — оккупированный Западный берег.

Для одного — возвращение.

Для другого — Накба.

Для одного — безопасность.

Для другого — изгнание.

Обе стороны имеют настоящую память.

Именно поэтому память сама по себе не решает конфликт.

Историческая память не является кадастром.

Если каждая древняя травма создаёт современное исключительное право на территорию, человечество получает бесконечную войну наследников умерших поколений.

10. Контур ХАМАС — радикальный Израиль
Теперь можно увидеть системную трагедию.

ХАМАС нуждается в доказательстве, что мирный компромисс с Израилем невозможен.

Израильский ультранационализм нуждается в доказательстве, что палестинское государство смертельно опасно.

Каждая сторона способна предоставить другой именно такое доказательство.

ХАМАС совершает массовое нападение.

Израильские радикалы говорят:

«мы предупреждали».

Поселенческая экспансия и проекты аннексии усиливаются.

Палестинские радикалы говорят:

«мы предупреждали».

Следует новое насилие.

Так возникает ноостема взаимного подтверждения.

Каждая крайность паразитирует на преступлениях другой крайности.

11. Как разорвать контур
Контур невозможно разорвать только проповедью взаимной любви.

Он требует изменения структуры стимулов.

Безопасность израильтянина не должна требовать бесправия палестинца.

Палестинское самоопределение не должно требовать уничтожения Израиля.

Еврейская историческая память не должна аннулировать палестинскую.

Палестинская память не должна превращать израильского ребёнка в законную мишень.

На этом уровне нооэтнизм получает вполне конкретный смысл.

Две сильные идентичности должны научиться существовать без необходимости уничтожить субъектность друг друга.

Это значительно труднее, чем победить в одной войне.

Но именно это является критерием цивилизационного развития.

12. Главный вывод
Израильско-палестинский кейс показывает особенно ясно:

фашизация XXI века может появляться с обеих сторон этнополитического конфликта в разных идеологических формах.

Религиозной.

Национальной.

Государственной.

Повстанческой.

Но это не означает симметрии ответственности за конкретные преступления.

Правильная единица анализа — действие и организация.

Не этнос.

Не религия.

Не поколение.

Именно поэтому принцип будущего должен звучать предельно жёстко:

никакое преступление предка не передаётся ребёнку, и никакая травма предка не даёт ребёнку права совершить новое преступление.

Без этого правила этнополитическая история превращается в бесконечную машину мести.

Глава 48. Современный китайский национализм
1. Национализм внутри коммунистического государства
Китай представляет совершенно другой случай.

КНР официально не является националистическим государством в классическом идеологическом смысле.

Она определяет себя как социалистическое государство под руководством Коммунистической партии Китая.

Конституция прямо закрепляет руководство КПК как определяющую характеристику социализма с китайской спецификой.

Но в той же конституционной преамбуле центральное место занимает задача великого возрождения китайской нации.

То есть коммунистическая система одновременно легитимирует себя через:

революцию;

социализм;

модернизацию;

и национальное возрождение.

Перед нами гибрид чрезвычайной исторической силы.

2. От классового будущего к национальному будущему
Классический коммунизм был универсалистским.

Пролетарий Москвы, Берлина и Шанхая должен был принадлежать одному мировому классу.

Нация исторически должна была утратить политическую абсолютность.

Современная китайская модель устроена существенно иначе.

Класс не исчез из официальной идеологии.

Но центральный образ будущего всё сильнее строится вокруг Китая.

Китайская модернизация.

Китайская цивилизация.

Китайское возрождение.

Китайское национальное единство.

Китайское технологическое лидерство.

Получается фундаментальная трансформация:

революционное государство превращается в цивилизационно-развивающее государство.

3. Партия как носитель нации
Особенно важна формула:

сильная партия необходима для сильного Китая.

В новогоднем обращении на 2026 год Си Цзиньпин прямо связывал силу страны с силой Коммунистической партии; одновременно он подчёркивал экономическое, научно-технологическое и оборонное усиление КНР.

Это создаёт тройное слияние:

партия ; государство ; национальное возрождение.

Критика партии тогда потенциально получает иной смысл.

Она может восприниматься уже не как обычная политическая конкуренция.

Если партия является главным субъектом национального возрождения, критика её монополии способна быть интерпретирована как угроза самому историческому движению Китая.

Так возникает один из основных механизмов национализации авторитаризма.

4. Патриотизм как государственная система воспитания
В 2023 году Китай принял Закон о патриотическом воспитании, вступивший в силу 1 января 2024 года.

Он распространяет обязанности патриотического образования на государственные структуры, школы, семьи и другие институты; среди его тем названы история, национальное единство, безопасность, оборона и герои. Одновременно официальный текст подчёркивает, что патриотическое воспитание должно быть рациональным, открытым и уважать достижения других цивилизаций.

Это чрезвычайно показательный документ.

Государство не просто ожидает лояльности.

Оно систематически производит национальную идентичность.

Но сам по себе патриотический образовательный проект ещё не фашизм.

Любое государство обучает истории и гражданской идентичности.

Критический вопрос:

допускает ли государство множественные интерпретации собственного прошлого?

Или история превращается в обязательную моральную схему?

5. Великий нарратив
Китайская государственная история имеет чрезвычайно мощную композицию.

Древняя великая цивилизация.

Внешнее вторжение.

Унижение.

Разделение.

Революционное спасение.

Возрождение государства.

Модернизация.

Возвращение к статусу великой мировой державы.

И наконец:

великое возрождение китайской нации.

По форме эта структура частично напоминает палингенетическую модель, которую мы уже встречали.

Но содержание существенно отличается.

Возрождение здесь связано не только с очищением и военной силой.

Оно связывается с промышленностью, инфраструктурой, технологиями, наукой, космосом, образованием, экономикой.

Именно поэтому Китай представляет особый вызов нашей типологии.

6. Национализм суперразвития
Китайский случай показывает, что национализм способен энергетически питать не только войну.

Он способен мобилизовать развитие.

«Мы должны стать сильнее» переводится в:

построить промышленность;

создать технологии;

подготовить инженеров;

догнать лидера;

создать собственного лидера;

увеличить научную мощь;

повысить обороноспособность.

В обращении на 2026 год государственное руководство прямо соединяет национальное величие с экономической, технологической и научной модернизацией.

Перед нами чрезвычайно важная для настоящей книги развилка.

Национальная энергия уже переводится в суперразвивающий контур.

Но одновременно она существует внутри жёстко централизованной партийной системы.

Отсюда вопрос:

может ли суперразвитие быть устойчивым без политического плюрализма?

7. Тайвань как незавершённое возрождение
Тайвань занимает в этой системе особое место.

Конституционная преамбула КНР прямо называет достижение полного воссоединения священной обязанностью китайского народа.

В 2026 году официальная китайская риторика продолжает связывать Тайвань с национальным единством и историческим возрождением; Си Цзиньпин в новогоднем обращении заявил, что воссоединение является неудержимой тенденцией, а МИД КНР называет тайваньский вопрос ядром основных интересов государства.

И здесь возникает опасное свойство палингенетической истории.

Если национальное возрождение не завершено без определённой территории, территориальный вопрос становится не обычной дипломатической проблемой.

Он превращается в последнюю незакрытую главу национальной истории.

Компромисс тогда психологически становится намного труднее.

8. Является ли Китай фашистским?
Простая формула «Китай — фашизм» аналитически слаба.

Современная КНР возникла из совершенно иной идеологической и институциональной традиции.

Её официальный строй остаётся марксистско-ленинским партийным государством.

В центре экономики и легитимации находится масштабный проект развития.

Нет автономной фашистской массовой партии, борющейся за захват государства: правящая коммунистическая партия уже организует государство.

Китай официально строит собственную историческую легитимность, в том числе на победе над японским фашизмом.

Но сходства по отдельным параметрам также нельзя игнорировать.

Палингенетическое национальное возрождение.

Сильная политическая централизация.

Слияние партийного руководства и национальной миссии.

Милитаризированная территориальная память.

Ограниченный политический плюрализм.

Государственное производство патриотической идентичности.

Поэтому более точный вопрос:

не «является ли Китай копией фашизма?», а «какие функциональные элементы постклассической фашизации потенциально совместимы с китайской партийно-национальной моделью?»

9. Китайский вызов теории фашизма
В XX веке было привычно противопоставлять:

коммунизм и фашизм.

В XXI веке это противопоставление становится недостаточным.

Авторитарная система может сохранять коммунистическую генеалогию и одновременно всё сильнее опираться на национальную идентичность.

Именно поэтому классифицировать современный режим только по его официальному -изму становится всё менее продуктивно.

Необходимо анализировать режим функционирования системы.

Кто субъект истории?

Как устроена власть?

Как определяется враг?

Какое место занимает личность?

Что происходит с несогласием?

Какова роль прошлого?

Какова роль территории?

Именно тогда Китай становится частью сравнительной теории постклассических форм.

Глава 49. «Век унижений», реваншизм и территориальная память
1. Унижение как политический ресурс
У наций есть память о победах.

Но иногда значительно сильнее действует память о поражении.

Для современного китайского национального сознания такой конструкцией стал «век национального унижения».

В академической литературе он обычно связывается с периодом от Опиумных войн XIX века до создания КНР в 1949 году и занимает центральное место в современном нарративе о слабости Китая перед иностранными державами и последующем национальном возрождении.

Почему память о унижении настолько политически эффективна?

Потому что она создаёт одновременно объяснение прошлого и программу будущего.

Мы страдали, потому что были слабы.

Следовательно:

мы больше никогда не должны быть слабыми.

2. От травмы к программе модернизации
Эта формула может иметь чрезвычайно продуктивный результат.

Если причиной исторического поражения считается технологическая, организационная и военная слабость, память превращается в мотивацию к развитию.

Не отомстить британцу XIX века.

А создать университет XXI века.

Не уничтожить японца.

А превзойти японскую промышленность.

Не спорить с прошлым.

А построить такое государство, которое больше невозможно унизить.

Это один из лучших способов переработать национальную травму:

травма ; развитие.

В этой форме историческая память становится ресурсом суперразвития.

3. Но существует второй путь
Травма может быть переработана иначе.

Мы были унижены.

Значит нам должны.

Мы потеряли территории.

Значит они должны быть возвращены.

Мы пострадали от внешних держав.

Значит всякое современное давление этих держав является продолжением векового заговора.

Мы выросли в силе.

Значит наступило время исправить прошлое.

Так память превращается уже не в развитие, а в реваншизм.

Различие между этими двумя траекториями гигантское.

Одна стремится стать лучше.

Другая — заставить другого расплатиться.

4. Территория как материализованная память
Территориальная проблема особенно легко превращает историческую травму в современный конфликт.

На карте остаются точки, которые политическая память воспринимает как символ незавершённости.

Тайвань для КНР — наиболее очевидный пример.

Современная официальная китайская риторика напрямую соединяет его с восстановлением национального единства; в 2025 году КНР институционализировала «День возвращения Тайваня», а в обращении на 2026 год Си Цзиньпин включил его в общий нарратив памяти о победе над японской агрессией и национального возрождения.

Таким образом, географический объект приобретает метаисторический статус.

Это уже не только остров.

Это знак.

5. Проблема живущего настоящего
Но историческая карта обладает одним фундаментальным недостатком.

На территории живут современные люди.

У них есть собственные институты.

Собственная идентичность.

Собственное понимание истории.

Именно поэтому прошлое не может автоматически создавать политический приказ настоящему.

Иначе практически каждая страна Евразии получает десятки взаимоисключающих требований.

Одни и те же земли принадлежали разным империям.

На них жили разные народы.

Границы менялись.

Если каждый исторический максимум становится нормативной картой будущего, человечество возвращается к бесконечной войне.

6. Память осады
«Век унижений» создаёт ещё одну возможную политическую структуру.

Внешняя критика легко интерпретируется не как конкретный спор по конкретному вопросу, а как продолжение старой попытки сдержать Китай.

Санкция.

Военный союз.

Торговое ограничение.

Критика прав человека.

Поддержка Тайваня.

Всё может быть включено в один меганарратив:

они снова пытаются не дать Китаю подняться.

После этого даже реальная внешняя политика начинает подкреплять историческую память.

Возникает контур:

Китай боится сдерживания.

Усиливает военную мощь.

Соседи начинают сильнее бояться Китая.

Укрепляют союзы.

Пекин видит новые союзы.

Получает доказательство политики сдерживания.

Усиливает военную мощь ещё больше.

Перед нами классическая дилемма безопасности, усиленная исторической травмой.

7. Реваншизм и фашизация
Сам по себе реваншизм ещё не фашизм.

Франция после потери Эльзаса и Лотарингии знала реваншистское настроение задолго до фашизма.

Но реваншизм становится мощным компонентом фашизации, когда соединяется с:

мифом вырождения;

тотальной национальной мобилизацией;

культом вождя;

правом на насильственное изменение границ;

дегуманизацией противника;

представлением, что нынешнее поколение обязано кровью исправить историю.

Так историческая память перестаёт быть знанием.

Она становится приказом.

8. Кто владеет прошлым?
Здесь существует ещё один принципиальный вопрос.

Может ли государство монополизировать память о национальном унижении?

Если только власть определяет:

что считается унижением;

кто считается героем;

какой урок правильный;

какой исторический вывод допустим,

память превращается в механизм политической легитимации.

Оппозиция тогда может быть обвинена не просто в ошибке.

Она «забыла историю».

«Недостаточно любит родину».

«Повторяет позицию тех, кто нас унижал».

Так историческое образование способно становиться политическим фильтром лояльности.

9. Нооэтническая переработка травмы
Нооэтнизм должен предложить совершенно другую логику исторической памяти.

Помнить — необходимо.

Забывание травм не создаёт зрелости.

Но память должна производить способность, а не наследственную ненависть.

Если Китай был унижен технологическим превосходством других держав:

создай технологическое превосходство.

Если Россия пережила катастрофические вторжения:

построй безопасность.

Если евреи пережили Холокост:

создай такую систему, в которой еврей защищён и не требуется лишать достоинства другого.

Если палестинцы пережили изгнание:

создай политическую субъектность, которая не требует уничтожения израильтянина.

Высшая форма исторической памяти звучит:

это больше не должно случиться ни с нами, ни через нас с другим.

10. От возмездия к превосхождению
И здесь мы получаем фундаментальную альтернативу.

Архаическая национальная травма говорит:

мы должны отомстить.

Нооэтническая:

мы должны превзойти состояние, в котором с нами это стало возможно.

Первое требует врага.

Второе требует развития.

Первое обращено назад.

Второе использует прошлое как энергию движения вперёд.

Именно поэтому «век унижений» способен стать ресурсом как фашизирующего реваншизма, так и исторически беспрецедентного суперразвития.

Какой из этих двух режимов победит, определяется не памятью самой по себе.

А архитектурой системы, которая эту память перерабатывает.

Глава 50. Современный российский ультранационализм
1. Российский национализм нельзя описывать в единственном числе
Российский случай особенно сложен, потому что слово «русский национализм» скрывает несколько почти противоположных проектов.

Этнический русский национализм.

Имперский национализм.

Православный национализм.

Советско-имперский патриотизм.

Монархизм.

Национал-большевизм.

Государственный цивилизационный патриотизм.

Военный Z-национализм.

Разные движения способны ненавидеть друг друга почти сильнее, чем либералов.

Поэтому вопрос:

«что хочет русский национализм?»

изначально поставлен неверно.

Необходимо спросить:

какой русский национализм?

2. «Россия для русских» и проблема Российской Федерации
Первый проект — этнонациональный.

Его логика проста.

Россия должна прежде всего принадлежать русским.

Но именно здесь возникает фундаментальный конфликт с существующей структурой Российской Федерации.

Россия — многоэтническое государство.

Следовательно, доведённая до предела формула этнического национального государства создаёт вопрос:

а что делать с татарами?

Башкирами?

Чеченцами?

Якутами?

Бурятами?

Осетинами?

Чувашами?

И десятками других народов?

Этнонационализм, который кажется «укреплением России», при определённой конфигурации способен стать программой её распада.

Именно поэтому государственная власть исторически относилась к автономным этнонационалистическим движениям неоднозначно и часто враждебно.

3. Имперский ответ
Альтернативная версия предлагает другой принцип.

Россия — не национальное государство русских.

Она государство-цивилизация.

Русский народ занимает в нём особое культурное положение, но объединяет вокруг себя множество народов.

В официальной Концепции внешней политики 2023 года Россия прямо определяется как «уникальная страна-цивилизация», евразийская и евро-тихоокеанская держава, объединяющая русский народ и другие народы, относимые к культурно-цивилизационной общности Русского мира.

Это уже не классический этнонационализм.

Это цивилизационный империал-национализм.

Он решает одну проблему.

Татарину не обязательно становиться русским этнически.

Но создаёт другую.

Где заканчивается эта цивилизация политически?

4. Русский мир и граница государства
Понятие «Русский мир» может означать мягкую культурную сеть.

Русский язык.

Литературу.

Православие.

Исторические связи.

Диаспору.

В таком случае оно функционально напоминает Франкофонию или иные транснациональные культурные пространства.

Но существует другая версия.

Если культурная принадлежность русскоязычного населения становится основанием политического права России на его территорию, культурная сеть превращается в ирредентизм.

Современные исследователи именно поэтому используют для части российского радикального националистического поля понятие «имперского национализма» — соединения национального воссоединения с великодержавной территориальной экспансией. Исследование Cambridge 2026 года подчёркивает, что такой постсоветский империал-национализм первоначально формировался не только сверху, а в разнообразной и фрагментированной националистической среде.

5. Украина как точка слияния
Украинский вопрос создал особую ситуацию.

Часть русского национализма долго рассматривала русских, украинцев и белорусов как части более широкого исторического единства.

Но чем сильнее Украина утверждает самостоятельную национальную субъектность, тем труднее становится такая конструкция.

Возникает выбор.

Признать:

родственные народы могут быть отдельными политическими нациями.

Или:

их политическое разделение является искусственным и должно быть преодолено.

Во втором случае историческое родство становится основанием отрицания чужой государственности.

Это и есть критический переход от культурного родства к империал-национализму.

6. Государственный национализм и радикалы
Отношения государства и ультранационалистов не являются отношениями полного тождества.

Власть использует национально-патриотические темы.

Но автономный радикал потенциально опасен и для самой власти.

Он способен сказать:

правительство недостаточно патриотично.

Война ведётся недостаточно решительно.

Элиты предают народ.

Олигархи мешают победе.

Следует идти дальше.

Современное исследование российского национал-патриотического Telegram-пространства показывает именно это: радикальные провоенные сети нередко выступают не послушным придатком государства, а «патриотическими контролёрами», атакующими власть справа за недостаточную радикальность.

Это фундаментальный момент.

Государство способно выпустить радикальную энергию.

Но не всегда способно затем полностью управлять её потолком требований.

7. Война как ускоритель
Большая война всегда меняет национализм.

Возникают:

герои;

ветераны;

военный язык;

мученики;

изменники;

фронтовая культура;

образ внутреннего тыла;

проблема лояльности;

требование мобилизации.

Нейтральная позиция становится психологически труднее.

После 2022 года российская национально-патриотическая цифровая среда резко расширилась. Исследование 2026 года показывает, что Telegram стал одним из главных пространств военного национал-патриотического дискурса, а ранее периферийные империал-националистические каналы получили резко возросшую аудиторию и влияние.

Так война создаёт не только военную инфраструктуру.

Она создаёт новый класс производителей идеологии.

8. Официальный цивилизационный нарратив
Государственная риторика также всё отчётливее опирается на цивилизационную рамку.

В Концепции внешней политики Россия представлена как один из самостоятельных центров мирового развития, обладающий особой исторической миссией, а современный конфликт с Западом интерпретируется как часть борьбы вокруг перехода к многополярному порядку.

Структура здесь знакома:

особая цивилизация;

внешнее давление;

историческая миссия;

суверенитет;

борьба против гегемонии;

восстановление справедливого миропорядка.

Эта структура сама по себе ещё не является фашистской.

Но она становится потенциально фашизирующей, если к ней добавляются:

тотальная внутренняя мобилизация;

политическое очищение;

вождизм;

деиндивидуализация;

неограниченное насилие;

и право цивилизации расширяться за пределы признанной субъектности соседей.

9. Почему российский государственный национализм не тождествен классическому фашизму
Здесь необходима та же дисциплина, которую мы применяли к Украине, Турции, Израилю и Китаю.

Не всякий авторитарный национализм — фашизм.

Исследование Nationalities Papers, опубликованное в июле 2026 года, прямо отмечает, что российские радикальные провоенные националистические сети, несмотря на рост влияния, пока не напоминают мощные фашистские движения 1920–1930-х годов именно из-за отсутствия единой партии, общей доктрины и общего харизматического руководства. Авторы также подчёркивают отличие официального государственного национализма от классической модели массового национального пробуждения, направляемого автономным фашистским движением.

Это серьёзный контраргумент против слишком простой классификации.

Российская система в значительной степени строится сверху.

Классический фашизм прежде был массовым движением, которое захватывало государство.

Здесь государство само регулирует допустимую степень мобилизации.

И способно репрессировать радикала, если тот пытается превратить патриотизм в автономную политическую силу.

10. Но фашизирующие признаки существуют
Отсюда не следует противоположная крайность.

В российском национально-имперском поле можно обнаружить ряд признаков, функционально совместимых с фашизацией:

миф исторической утраты;

желание национального возрождения;

идею разделённого народа;

культ государственного могущества;

милитаризацию;

сакрализацию войны;

деление на патриотов и предателей;

идею особой цивилизационной миссии;

территориальный ревизионизм;

радикальную критику «компрадорских» элит;

требование более полного национального пробуждения.

Причём часть этих признаков сильнее выражена не в официальном государстве, а в радикальной провоенной среде, которая требует от государства идти дальше.

Поэтому исследовательский вопрос должен звучать:

способна ли российская государственная авторитарная система поглотить эту радикальную среду — или радикальная среда со временем способна изменить сам режим?

11. Фашизм снизу и фашизация сверху
Здесь полезно ввести различие.

Фашизация снизу
Возникает автономное массовое движение.

Оно требует революции.

Нового государства.

Новой элиты.

Полного национального возрождения.

Фашизация сверху
Существующее государство постепенно заимствует элементы фашистской политической морфологии:

миф мобилизации;

язык внутренних врагов;

культ силы;

милитаризм;

радикальный национальный палингенезис;

ограничение автономии личности.

Российский случай потенциально интересен именно вторым механизмом, хотя сильные независимые националистические сети создают возможность взаимодействия обоих процессов.

12. Российская этнополитическая ловушка
Но для нашей книги важнее всего другое противоречие.

Россия не может стать устойчивым этническим государством русских, не создав угрозу собственной многоэтничной структуре.

И она не может стать устойчивой империей, если сохранение единства требует постоянного отрицания субъектности периферии.

Получается двойная ловушка.

Этнонационализм угрожает распадом изнутри.

Имперский национализм — бесконечными конфликтами вовне и на периферии.

Поэтому России необходим третий проект.

13. Нооэтническая Россия
Нооэтнизм предлагает заменить вопрос:

кто здесь хозяин?

другим:

какая метасистема позволяет каждому народу максимально развиться внутри общего государства?

Русские не исчезают.

Наоборот.

Русская культура получает гигантскую программу развития.

Но татарская тоже.

Башкирская.

Якутская.

Бурятская.

Чеченская.

Любая.

Российское государство становится конкурентоспособным не потому, что стирает различия.

А потому что умеет превращать различия в дополнительные интеллектуальные и культурные мощности.

Тогда русская культура перестаёт нуждаться в политическом подавлении другой культуры для доказательства собственного величия.

Она доказывает величие созданием.

14. Главная российская развилка
Таким образом, российская проблема XXI века не сводится к вопросу:

фашизм или либерализм.

Глубже лежит другая развилка:

мобилизационная империя или развивающая метасистема.

Первая постоянно спрашивает:

кто нам угрожает?

Кого необходимо удержать?

Кто предатель?

Какие земли необходимо вернуть?

Вторая:

какие технологии создать?

Как увеличить продолжительность и качество жизни?

Как развить все народы?

Как сделать страну настолько сильным производителем возможностей, чтобы принадлежность к ней была преимуществом?

Это и есть переход:

от величия территории к величию развития.

И именно он будет определять, станет ли русский национализм ресурсом новой фашизации или ресурсом российского суперразвития.

Глава 51. Новые формы цифровой и сетевой фашизации
1. Фашисту XXI века может не понадобиться партия
В предыдущих главах мы постоянно искали организации.

ОУН.

MHP.

«Серые волки».

Политические партии.

Государства.

Но цифровая эпоха меняет саму единицу политического анализа.

Представим движение без:

офиса;

членского билета;

центрального комитета;

газеты;

партийного съезда;

единого лидера.

Есть только:

каналы;

чаты;

видео;

мемы;

стримеры;

анонимные аккаунты;

локальные группы;

репосты;

символы;

и общий образ врага.

Может ли это быть политическим движением?

XXI век отвечает:

да.

Europol в отчёте TE-SAT 2026 прямо отмечает, что цифровые экосистемы позволяют рассредоточенным сетям, одиночкам и самоорганизующимся группам радикализироваться и мобилизоваться без традиционных крупных организаций.

Это фундаментальная организационная революция.

2. От партии к протоколу
Классическая партия определяла:

кто член;

кто руководитель;

какая программа;

какие лозунги;

что допустимо.

Цифровая сеть может работать иначе.

У неё существует не столько организация, сколько протокол воспроизводства.

Найди травму.

Назови врага.

Дай человеку сообщество.

Объясни его личную неудачу коллективным заговором.

Предложи героическую идентичность.

Награди более радикальную позицию вниманием группы.

Повтори.

Организация может исчезнуть.

Протокол остаётся.

Это и есть одна из наиболее опасных форм постклассической политики.

3. Мем вместо трактата
Фашист XX века писал книгу.

Фашист XXI века способен передать политическую систему в картинке.

Мем обладает гигантским преимуществом.

Он короткий.

Эмоциональный.

Смешной.

Легко копируется.

Позволяет отрицать серьёзность.

«Это просто шутка».

Именно ироническая дистанция делает современную радикальную коммуникацию особенно устойчивой.

Человек ещё не обязан сказать:

я расист.

Он смеётся над расистской шуткой.

Потом над десятью.

Потом узнаёт людей, которые смеются над тем же.

Возникает сообщество.

Затем язык сообщества.

Затем мораль сообщества.

Только после этого идеология.

Таким образом, эстетика способна предшествовать доктрине.

4. Радикализация без идеологии
Europol фиксирует ещё более необычную тенденцию.

Для части современных насильственных акторов насилие само становится способом получить идентичность, признание и принадлежность, а традиционные идеологические границы всё сильнее размываются; цифровые сообщества позволяют смешивать экстремистские мотивы, личные обиды, нигилизм и стремление к статусу.

Это принципиально новая ситуация.

Классический фашист сначала получал идеологию.

Потом применял насилие.

Постклассический радикал способен двигаться обратно:

сначала жажда принадлежности и насилия — затем идеология, которая это насилие объясняет.

Именно поэтому политическая диагностика XXI века должна исследовать не только тексты.

Но и экологию формирования личности.

5. Цифровое племя
Интернет позволил человеку впервые выбирать практически неограниченное число групп идентичности.

Это гигантское достижение свободы.

Но оно имеет обратную сторону.

Если реальная среда человека не даёт ему:

признания;

достоинства;

сообщества;

будущего,

цифровая группа способна дать всё сразу.

Только плата может оказаться другой.

Ненависть к врагу.

Принятие группового языка.

Участие в унижении чужого.

Постепенная радикализация.

Так появляется цифровое племя.

Оно географически рассеяно.

Но эмоционально плотнее деревни.

6. Транснациональный национализм
Здесь возникает великолепный исторический парадокс.

Ультранационалисты разных стран начинают международно сотрудничать.

Исследование 2026 года европейских радикально правых онлайн-публик показывает растущую транснационализацию таких сообществ: националистические акторы наблюдают друг за другом, заимствуют рамки и формируют трансграничные коммуникационные пространства.

Получается:

французский националист читает американского;

американский — венгерского;

венгерский — российского;

российский — немецкого;

при этом каждый утверждает уникальность собственной нации.

Возникает своеобразный:

Интернационал националистов.

Это кажется логическим противоречием.

Но функционально его нет.

Их объединяет не любовь к одной нации.

Их объединяет общий тип политической картины мира.

7. Общий враг важнее общей родины
Какие элементы легко мигрируют между национальными радикализмами?

Миф «великого замещения».

Недоверие к элитам.

Образ глобалистов.

Конспирологические объяснения.

Антииммиграционный страх.

Антилиберальный язык.

Мизогиния.

Культ силы.

Ностальгия по «нормальному прошлому».

Идея выродившегося настоящего.

Необходимость пробуждения.

Каждая страна вставляет собственные имена.

Но грамматика остаётся одной.

Именно поэтому постклассический фашизм способен распространяться как программное обеспечение.

Локализуется язык.

Сохраняется алгоритм.

8. Сетевая фашизация без фюрера
Классическому фашизму требовался центр.

Сетевая система может иметь тысячи микроцентров.

Один производит историю.

Другой — экономическую конспирологию.

Третий — видео о мигрантах.

Четвёртый — расовую теорию.

Пятый — военную эстетику.

Шестой — юмор.

Седьмой — религиозную санкцию.

Ни один человек не контролирует систему.

Но все совместно создают идеологическое поле.

Так возникает фюрер без фюрера.

Вместо одного вождя — алгоритмически и социально отобранный хор авторитетов.

9. Цифровое ускорение
Классическая радикализация требовала времени.

Найти кружок.

Прийти на собрание.

Получить книгу.

Познакомиться с активистом.

Цифровая среда радикально снижает стоимость доступа.

Сегодня человек за один вечер способен пройти через последовательность сообществ, на поиск которых ранее ушли бы месяцы.

Europol в 2026 году прямо описывает социальные сети, зашифрованные сервисы, игровые пространства и децентрализованные сообщества как среды, где пропаганда, радикализация, вербовка и подготовка действий способны взаимно подкрепляться.

Но отсюда нельзя сделать примитивный вывод:

«интернет создаёт фашизм».

Интернет увеличивает скорость и дальность практически любой сети.

Научной.

Демократической.

Гуманитарной.

Фашистской.

Технология усиливает то, что система умеет через неё распространять.

10. Акселерационизм
Особенно опасной постклассической формой становится акселерационизм.

Его логика:

существующий мир неисправим.

Нужно не реформировать систему.

Нужно ускорить её крах.

Поляризация полезна.

Хаос полезен.

Расовая или гражданская война полезна.

Террор полезен, если приближает распад.

Современные экстремистские сети способны соединять неонацизм, нигилизм и акселерационистскую эстетику. ICCT, например, описывает транснациональную сеть 764 как децентрализованную онлайн-среду на пересечении нигилистического насилия, неонацистских и акселерационистских элементов, хотя сам феномен шире традиционного политического фашизма.

Здесь мы видим следующий шаг.

Классический фашист хотел захватить государство.

Акселерационист способен сначала захотеть разрушить саму возможность нормального государства.

11. Производство синтетического большинства
Цифровая политика создаёт ещё одну технологию.

Можно изменить восприятие общественного мнения раньше, чем изменить само общественное мнение.

Тысячи сообщений.

Повторов.

Ботов.

Автоматических реакций.

Координированных аккаунтов.

Создают впечатление:

«все уже так думают».

А человеку чрезвычайно важно знать, что думают другие.

Исследования политических ботов показывают, что автоматизированная активность способна давать политическим акторам измеримые преимущества и изменять воспринимаемую видимость политического сообщения.

Возникает синтетическое большинство.

Сначала алгоритм изображает толпу.

Потом реальная толпа приходит к изображённой.

Это новая технология массовой политики.

12. Деплатформинг и катакомбы
Очевидный ответ государства:

запретить экстремистскую площадку.

Иногда это действительно уменьшает аудиторию.

Но возникает побочный эффект.

Наиболее радикальные пользователи мигрируют в альтернативные среды с меньшей модерацией.

Там аудитория меньше.

Но идеологическая плотность выше.

Получается своеобразная система цифровых катакомб.

Широкая платформа используется для привлечения.

Закрытая — для радикализации.

Поэтому простой вопрос:

«удалять или не удалять?»

недостаточен.

Необходимо исследовать всю экосистему перемещения человека между платформами.

13. Российский цифровой пример
Россия после 2022 года даёт особенно наглядный пример сетевого национализма.

Исследование 78 крупных национал-патриотических Telegram-каналов и более 670 тысяч сообщений показало существование нескольких относительно самостоятельных кластеров — военных блогеров, белых империал-националистов, радикальных консервативно-православных групп, анти-системных националистов и других сетей, соединённых репостами и общими рамками.

Это практически идеальная иллюстрация постклассической структуры.

Нет одной партии.

Нет одного манифеста.

Нет одного лидера.

Но есть:

общая информационная экология;

повторяющиеся враги;

общие исторические метафоры;

конкурирующие версии национального возрождения.

Политическая система существует между каналами.

14. Главная инновация: фашизм как ноостема
Теперь можно дать более сильное определение.

Классический фашизм часто понимался как идеология, движение или режим.

Для XXI века этого недостаточно.

Фашизация способна существовать как ноостема.

То есть система, состоящая одновременно из:

политических организаций;

государственных решений;

цифровых платформ;

алгоритмов;

исторических мифов;

мемов;

образов;

ветеранских сообществ;

религиозных сетей;

инфлюенсеров;

медиа;

семейной социализации;

личных травм;

экономического страха.

Ни один элемент отдельно не является фашизмом.

Но их соединение способно создать фашизирующий режим воспроизводства сознания.

Это одно из центральных теоретических расширений настоящей книги.

15. Сенсограмма постклассической фашизации
Классическая форма Постклассическая форма
Партия сеть
Газета платформа
вождь лидер или экосистема микроавторитетов
членство подписка и идентификация
митинг вирусный информационный всплеск
партийная школа цифровое сообщество
униформа визуальный код и мем
пропагандист инфлюенсер
партийная ячейка чат или канал
централизованный приказ самоорганизующаяся мобилизация
цензура сверху информационное вытеснение и травля
партийная масса цифровой рой
национальный враг постоянно обновляемый набор врагов
захват государства захват языка, норм и политической повестки
фашистское название отрицание фашистского наследства
Последняя строка особенно важна.

Постклассический фашизм может победить именно потому, что большинство его участников никогда не назовут себя фашистами.

16. Когда начинается собственно фашизация
Но снова необходимо ограничение понятия.

Поляризация — не фашизм.

Токсичная соцсеть — не фашизм.

Конспирология — не фашизм.

Популизм — не фашизм.

Онлайн-радикализм — не обязательно фашизм.

Сетевая фашизация начинается тогда, когда через эти механизмы воспроизводится определённая политическая структура:

нация или иная сакрализованная общность выше человека;

общество должно возродиться через кризис;

часть населения объявляется внутренне чужой;

политический противник перестаёт считаться легитимным;

насилие романтизируется;

право становится препятствием исторической миссии;

различие воспринимается как болезнь;

очищение — как решение;

а чрезвычайное состояние — как нормальный способ существования.

Только тогда сеть становится носителем именно фашистской морфологии.

17. Самая опасная новая форма — фашизм без центра
Классическое фашистское государство можно было обезглавить.

Уничтожить руководство.

Запретить партию.

Закрыть газету.

Сетевая система обладает другой устойчивостью.

У неё нет единственной головы.

Удалённый канал заменяется другим.

Лидер дискредитирован — появляется новый.

Организация запрещена — символ мигрирует.

Мем меняется быстрее закона.

Возникает роевая политическая структура.

Это требует совершенно иной антифашистской стратегии.

18. Почему простая цензура не решит проблему
Если радикализация рождается из:

утраты достоинства;

одиночества;

бессилия;

неравенства;

унижения;

ощущения исчезновения собственной культуры;

страха перед будущим,

то удалить сообщение недостаточно.

На его месте появится другое.

Необходимо конкурировать за сам источник энергии.

Человек ищет идентичность?

Дать сложную идентичность.

Ищет сообщество?

Создать реальное сообщество.

Хочет национального достоинства?

Предложить достоинство через развитие.

Хочет великого будущего?

Предложить проект великого будущего, которому не нужен враг.

Именно здесь борьба против фашизма впервые непосредственно смыкается с суперразвитием.

19. Нооэтнический иммунитет
Нооэтнизм должен стать не цензурой этнической энергии, а её иммунной переработкой.

Нельзя сказать молодому человеку:

не гордись своим народом.

Фашист скажет:

я разрешаю тебе гордиться.

И получит его.

Нельзя сказать:

героев не существует.

Фашист предложит героев.

Нельзя сказать:

больших коллективных целей больше нет.

Фашист предложит цель.

Поэтому антифашистская система должна быть сильнее именно там, где фашизм силён эмоционально.

Она должна сказать:

да, твой народ имеет значение.

Да, твоя история имеет значение.

Да, твоё государство имеет значение.

Да, великое будущее возможно.

Но величие измеряется не количеством униженных соседей.

Не чистотой крови.

Не числом запрещённых книг.

Не гектаром присоединённой территории.

А сложностью и качеством созданной цивилизации.

20. Главная развилка XXI века
Классический фашизм предложил человеку героизм войны.

Постклассический может предложить героизм вечной культурной войны.

Нооэтнизм должен предложить третий тип:

героизм развития.

Стать лучшим инженером.

Создать новый город.

Победить старение.

Вывести образование на новый уровень.

Восстановить язык малого народа.

Создать новую энергетическую систему.

Построить лучшую школу.

Увеличить продолжительность здоровой жизни.

Создать искусственный интеллект.

Освоить космос.

Создать культуру, которую захочет изучать мир.

Это не менее масштабная мобилизация.

Но её положительная обратная связь устроена противоположно фашистской.

Фашистская:

враг ; страх ; мобилизация ; конфликт ; новый враг.

Суперразвивающая:

достижение ; компетентность ; ресурсы ; более сложная цель ; новое достижение.

В первом случае система питается разрушением.

Во втором — произведённой сложностью.

Именно поэтому основной вопрос будущего звучит уже не:

появится ли снова человек в чёрной рубашке и назовёт себя фашистом?

Возможно, нет.

Настоящий вопрос:

какая система научится первой превращать массовую потребность человека в идентичности, достоинстве, принадлежности и великом будущем — система врага или система развития?

От ответа на него и зависит главная развилка всей книги:

Фашизм и Распад

или

Нооэтнизм и Суперразвитие.

********

Часть X. Метапаспорт фашизма
Глава 52. Что общего у всех исследованных случаев
1. После истории — к метауровню
До сих пор мы двигались преимущественно по историческим объектам.

Италия.

Германия.

Различные европейские национализмы.

Украинский радикальный национализм.

Пантюркизм и туранизм.

Современные этнорелигиозные, государственно-национальные и сетевые формы.

Теперь направление анализа необходимо изменить.

Нас больше интересует не вопрос:

что представлял собой каждый конкретный фашизм?

А другой:

какая структура должна возникнуть, чтобы различные национальные, религиозные, расовые и цивилизационные идеологии начали функционировать фашистским способом?

Именно ответ на этот вопрос и должен дать метапаспорт фашизма.

Метапаспорт — не ещё одно определение в одном предложении.

И не список слов, после нахождения которых движение автоматически объявляется фашистским.

Это описание системной архитектуры.

Одни элементы могут быть выражены очень сильно.

Другие — слабее.

Одни проявляются на стадии движения.

Другие — после захвата государства.

Третьи — только в войне.

Поэтому фашизм необходимо понимать как конфигурацию взаимно усиливающих элементов.

2. Почему недостаточно одного критерия
В историографии существуют разные способы определить ядро фашизма.

Роджер Гриффин делает центральным миф радикального национального возрождения — палингенетический ультранационализм.

Стэнли Пейн предлагает гораздо более широкую типологию, разделяя признаки на отрицания, цели и организационно-политический стиль.

Роберт Пакстон предлагает меньше доверять самоописаниям движения и смотреть на то, что фашисты реально делают, как мобилизуют сторонников, взаимодействуют с консервативными элитами и применяют насилие.

Майкл Манн особенно выделяет органический национализм, стремление к трансцендентному национальному государству и парамилитарность.

Эти подходы не следует воспринимать как взаимоисключающие.

Напротив.

Каждый видит свой этаж системы.

Гриффин — миф.

Пейн — идеологическую морфологию.

Пакстон — политическое действие.

Манн — организацию коллективного субъекта и насилия.

Метапаспорт должен соединить все эти этажи.

3. Первый инвариант: катастрофическое настоящее
Фашистская политика редко говорит обществу:

у нас в целом всё нормально, необходимо постепенно улучшать институты.

Её исходное сообщение другое:

так дальше жить нельзя.

Нация вырождается.

Государство ослаблено.

Традиционные элиты предали народ.

Враги проникают внутрь.

Территории утрачены.

Культура разлагается.

Рождаемость падает.

Мужчины становятся слабыми.

Молодёжь испорчена.

Историческая миссия забыта.

Конкретные симптомы различаются.

Но логика одинакова.

Настоящее объявляется не просто неудовлетворительным.

Оно объявляется патологическим.

Это чрезвычайно важно.

Если болезнь умеренная, достаточно реформы.

Если организм умирает, допустима операция.

Так создаётся моральная предпосылка чрезвычайных средств.

4. Второй инвариант: великое прошлое
Чтобы настоящее выглядело падением, необходима точка, относительно которой оно упало.

Поэтому фашизирующая политика почти неизбежно создаёт образ утраченной нормы.

Рим.

Рейх.

Древний народ.

Империя.

Революционная эпоха.

Священная земля.

Победа в великой войне.

Мифическая прародина.

Гармоничное традиционное общество.

Исторический объект может существовать реально.

Но политически он подвергается селекции.

Из прошлого выбирается всё, что подтверждает величие.

Внутренние противоречия удаляются.

Поражения объясняются предательством.

Жестокость собственной стороны героизируется или замалчивается.

История превращается из предмета исследования в банк политической легитимности.

5. Третий инвариант: обещание возрождения
Теперь соединяются прошлое и настоящее.

Когда-то мы были великими.

Сегодня мы унижены.

Завтра мы должны возродиться.

Именно эта структура составляет центр грифиновской концепции палингенетического ультранационализма. Она отличает радикальный проект обновления от простого консервативного желания сохранить существующий порядок.

Фашистская политика поэтому одновременно реакционна и революционна.

Она хочет вернуть утраченное.

Но понимает, что буквально вернуться невозможно.

Следовательно, необходимо создать новое общество, соответствующее мифу старого величия.

Отсюда:

новое государство;

новая элита;

новый человек;

новая мораль;

новая армия;

новая молодёжь.

Фашизм обращён назад символически.

Но организационно он устремлён вперёд.

6. Четвёртый инвариант: органическое целое
Либеральная модель начинает с человека.

С его достоинства.

Свободы.

Прав.

Фашизирующая модель начинает с коллективного организма.

Нации.

Расы.

Народа.

Цивилизации.

Религиозно-национального сообщества.

Майкл Манн именно органический, или интегральный, национализм считает одной из фундаментальных характеристик фашистской политики: нация мыслится внутренне единой, а противоречащие этому единству группы легко превращаются во врагов.

Метафора организма чрезвычайно сильна.

Орган имеет смысл внутри тела.

Клетка существует ради целого.

Следовательно, отдельный человек постепенно теряет автономную ценность.

Правильный человек служит коллективу.

Неправильный — мешает.

Опасный — заражает.

Так политический язык начинает приближаться к медицинскому.

Больное.

Чужеродное.

Паразитическое.

Заражённое.

Подлежащее очищению.

7. Пятый инвариант: неравная принадлежность
После определения коллективного организма возникает вопрос:

кто в него входит?

Именно здесь формируется одна из важнейших характеристик фашизации.

Население перестаёт состоять просто из граждан.

Появляется градация.

Настоящие.

Недостаточно настоящие.

Заблуждающиеся.

Предатели.

Чужие.

Враги.

В расовой модели принадлежность определяется происхождением.

В этнической — происхождением, языком, культурой.

В религиозно-национальной — ещё и верой.

В политико-идеологической — лояльностью.

Но структурно операция одинакова.

Юридически одинаковые люди получают различную политическую ценность.

Отсюда начинается демонтаж универсального гражданства.

8. Шестой инвариант: враг
Фашизм не просто имеет противника.

Все политические движения имеют противников.

Фашизм превращает противника в объяснительный принцип.

Почему страна слаба?

Враг.

Почему культура деградирует?

Враг.

Почему экономика не развивается?

Враг.

Почему нация разделена?

Враг.

Почему необходима чрезвычайная власть?

Враг.

Враг выполняет настолько много системных функций, что его исчезновение может стать угрозой для самой идеологии.

Поэтому после уничтожения одного врага часто обнаруживается следующий.

Внешний.

Внутренний.

Этнический.

Классовый.

Религиозный.

Культурный.

«Предатель».

Именно здесь фашистская ноостема получает способность к самовоспроизводству.

9. Седьмой инвариант: отмена нормального политического противника
В демократии политический противник может быть неправ.

Но он легитимен.

Фашизация меняет семантику.

Оппозиционер не просто предлагает плохую программу.

Он мешает возрождению.

Подрывает единство.

Обслуживает внешнего врага.

Ослабляет фронт.

Разлагает мораль.

Так политический спор постепенно превращается в вопрос безопасности.

А вопрос безопасности — в вопрос наказания.

Это принципиальный переход:

оппозиция ; нелояльность ; предательство ; враждебность.

После его завершения политический плюрализм становится почти логически невозможным.

10. Восьмой инвариант: сверхполитическая элита
Если нация имеет единую историческую волю, но большинство пока её не осознаёт, необходим кто-то, кто знает её лучше большинства.

Партия.

Орден.

Авангард.

Вождь.

Военная элита.

Национально-религиозное меньшинство.

Революционное подполье.

Отсюда возникает характерный парадокс.

Фашизм может апеллировать к народу почти беспрерывно.

Но одновременно глубоко не доверять реальному народу.

Потому что реальный народ неоднороден.

Спорит.

Сомневается.

Меняет мнение.

Именно поэтому вместо эмпирического народа создаётся нормативный:

настоящий народ.

А элита объявляет себя его более совершенным выражением.

11. Девятый инвариант: новый человек
Политической реформы недостаточно.

Старый человек якобы слишком слаб для великой эпохи.

Он:

эгоистичен;

пассивен;

комфортолюбив;

не способен к жертве;

слишком индивидуалистичен;

слишком космополитичен.

Следовательно, необходимо воспитание нового типа.

Дисциплинированного.

Героического.

Телесно сильного.

Верного.

Готового жертвовать.

Готового убивать и умирать, когда того требует коллективная миссия.

Отсюда особое место молодёжи.

Молодость легче представить как материал нового мира.

Пейн специально относил культ молодости, милитаризацию политического стиля, символическую театрализацию и харизматическое руководство к характерным чертам исторических фашистских движений.

12. Десятый инвариант: насилие меняет моральный статус
Здесь находится одна из наиболее надёжных границ.

Обычное государство может применять насилие и считать его трагической необходимостью.

Фашистская система способна придать насилию положительную ценность.

Насилие очищает.

Закаляет.

Доказывает мужество.

Разрушает декаданс.

Создаёт братство.

Разделяет настоящих и слабых.

Именно поэтому парамилитарность для Манна была не периферийным свойством, а одним из ключевых элементов фашистского способа политики. Пакстон также подчёркивал практику организованного насилия против обозначенных врагов как важную характеристику фашистской мобилизации.

13. Одиннадцатый инвариант: право становится условным
Право говорит:

существует процедура, ограничивающая даже правильную цель.

Революционно-фашистская логика отвечает:

если процедура мешает спасению нации, проблема в процедуре.

Именно здесь появляется формула чрезвычайной необходимости.

Сегодня невозможно соблюдать обычные нормы.

Потому что:

война;

кризис;

предательство;

угроза распада;

демографическая катастрофа;

революция.

Но чрезвычайность имеет склонность становиться постоянной.

Фашистской системе трудно вернуться в нормальность.

Потому что нормальность означает ограничение мобилизации.

А мобилизация является одним из источников её энергии.

14. Двенадцатый инвариант: политика становится религией
Даже светский фашизм стремится к сакрализации.

Знамя.

Павшие.

Клятва.

Ритуал.

Вождь.

Священная земля.

Священная кровь.

Священная история.

Эмилио Джентиле именно поэтому предложил исследовать фашизм как форму политической религии — политическую систему, которая сакрализует коллектив, государство, движение и их историческую миссию.

Это не означает, что фашизм обязательно религиозен в богословском смысле.

Наоборот.

Политика может сама занять место религии.

Человек получает ответ на вопросы:

кто я?

ради чего живу?

ради чего могу умереть?

что свято?

кто зло?

что будет после моей жертвы?

И политическая система становится системой смысла.

15. Метапаспорт
Сведём основные элементы.

Поле метапаспорта Нормальное состояние Фашизирующий переход
Настоящее проблемы национальная катастрофа
Прошлое сложная история золотой век
Будущее развитие великое возрождение
Народ граждане органическое целое
Различие допустимо угроза единству
Оппонент конкурент предатель
Враг конкретен объясняет систему
Элита сменяема носитель судьбы
Право предел власти помеха миссии
Насилие крайняя мера очищающая сила
Молодёжь граждане новый человек
Государство институт воплощение народа
Территория юрисдикция сакральное тело
Политика управление высший смысл
Мобилизация временная постоянная
16. Фашизм как положительная обратная связь
Самое существенное — элементы не просто сосуществуют.

Они усиливают друг друга.

Кризис усиливает страх.

Страх — потребность в единстве.

Единство требует врага.

Враг оправдывает мобилизацию.

Мобилизация увеличивает власть элиты.

Концентрация власти уменьшает плюрализм.

Уменьшение плюрализма ухудшает качество обратной связи.

Ошибки системы становятся труднее исправлять.

Неудачи объясняются саботажем.

Саботаж требует новых репрессий.

Репрессии создают новых врагов.

Получаем замкнутую систему саморадикализации.

Именно поэтому фашизм нельзя понимать как набор плохих убеждений.

Это режим работы политической системы.

17. Главное общее
Итак, если удалить:

римскую символику;

германскую расовую мифологию;

украинский революционный национализм;

туранистский образ степи;

религиозную символику;

конкретные исторические карты;

современные цифровые мемы,

останется структурное ядро.

Коллектив, объявленный высшей ценностью, переживает мифологизированный кризис, требует возрождения, создаёт иерархию принадлежности, выделяет врага, передаёт чрезвычайные полномочия организованной элите, ограничивает автономию личности и постепенно превращает насилие и исключение в легитимные средства восстановления утраченного целого.

Вот первый уровень метапаспорта.

Теперь необходимо понять, почему при таком сходстве реальные фашизмы выглядят настолько по-разному.

Глава 53. Что является национальной спецификой
1. Нет фашизма вообще
Фашизм всегда приходит на языке конкретного народа.

Именно поэтому итальянский фашизм не похож внешне на румынскую Железную гвардию.

Немецкий национал-социализм — на хорватских усташей.

Тюркешевский ультранационализм — на украинский революционный интегральный национализм.

Историческая литература о generic fascism как раз пытается решить эту проблему: национальные различия чрезвычайно велики, но сами по себе они не отменяют возможности обнаружить более общую политическую морфологию. Пейн специально подчёркивал, что отдельные движения могли иметь множество дополнительных особенностей сверх общего типологического набора.

Следовательно, метапаспорт имеет две части.

Инварианты.

И национальные заполнители инвариантов.

2. Разные золотые века
Фашизм не может импортировать чужое великое прошлое.

Итальянцу трудно мобилизоваться ради древних германцев.

Немцу — ради Римской империи как итальянского национального проекта.

Тюркскому националисту — ради славянского единства.

Поэтому общий слот:

великое прошлое

каждая культура заполняет собственным материалом.

Римская империя.

Германское мифологизированное прошлое.

Средневековое королевство.

Казачество.

Освободительная война.

Империя.

Туран.

Священная земля.

Великая победа.

Именно поэтому национальная мифология — не декоративная часть фашизма.

Она обеспечивает узнаваемость.

Фашизм должен говорить человеку:

ты уже знаешь эту историю — я только объясню её настоящий смысл.

3. Разные катастрофы
Следующий слот:

что с нами случилось?

Ответ также национально специфичен.

Военное поражение.

Распад империи.

Оккупация.

Революция.

Утрата территории.

Колониальное унижение.

Демографическое сокращение.

Миграция.

Потеря религиозной нормы.

Культурная вестернизация.

Экономический кризис.

Фашистская логика не создаёт травму из ничего.

Она отбирает существующую травму и превращает её в универсальный ключ к объяснению настоящего.

4. Разные враги
Кто виноват — определяется историей данного общества.

Коммунист.

Еврей.

Буржуа-космополит.

Иммигрант.

Имперский центр.

Сепаратист.

Религиозное меньшинство.

Атеист.

Западник.

Колонизатор.

«Глобалист».

Другой этнос.

Ключевая структура не в конкретном имени.

Она в функции.

Враг должен объяснять несоответствие между:

тем великим народом, которым мы должны быть,

и

тем неудовлетворительным состоянием, в котором мы находимся.

5. Раса, этнос, религия, государство
Ещё одна национальная переменная — критерий принадлежности.

Германский национал-социализм довёл до предела биологизированную расовую модель.

Другие фашизмы могли быть значительно менее расово детерминистскими.

В одном случае человек способен ассимилироваться.

В другом — происхождение делает ассимиляцию невозможной.

В третьем определяющей является религия.

В четвёртом — государственная лояльность.

Именно поэтому расовый фашизм необходимо выделять в особый тип, а не считать всякий фашизм расовым.

Майкл Манн специально отмечал различие между культурным и расовым органическим национализмом: расовая принадлежность значительно хуже допускает выход или ассимиляцию, что увеличивает потенциал физического очищения.

6. Разные отношения к религии
Фашизм способен:

бороться с религией;

подчинять её;

использовать её;

соединяться с ней;

имитировать её;

сам становиться политической религией.

Поэтому невозможно вывести универсальную формулу:

фашизм религиозен

или

фашизм антирелигиозен.

Историческая литература показывает широкий спектр отношений между фашистскими движениями и христианскими институтами, от конфликтов и конкуренции за сакральную лояльность до разновидностей так называемого clerical fascism, где представители духовенства и религиозные идеи непосредственно участвовали в формировании фашистского политического проекта.

Следовательно, религия — национально-цивилизационная переменная.

Но функция сакрального — почти инвариант.

7. Разная территория
Фашистский проект может быть:

реваншистским;

ирредентистским;

имперским;

изоляционистским;

колониальным;

оборонительно-территориальным.

Это кажется противоречием.

На самом деле перед нами две разные пространственные стратегии, которые мы далее назовём:

фашизмом замыкания

и

фашизмом экспансии.

Один хочет прежде всего очистить и герметизировать своё пространство.

Другой — расширить его.

Но оба способны исходить из общей предпосылки:

территория является телом коллективного субъекта.

8. Разная экономика
Фашизм не имеет столь же однозначной экономической доктрины, как классический марксизм.

Исторические движения предлагали различные сочетания:

корпоративизма;

государственного регулирования;

частной собственности;

автаркии;

военной экономики;

социальной мобилизации;

антикапиталистической риторики;

сотрудничества с крупным капиталом.

Пейн именно поэтому включал в общую типологию не конкретную форму собственности, а стремление создать новую интегрированную национальную экономическую структуру, противопоставленную и либеральному индивидуализму, и марксистской классовой борьбе.

Следовательно, экономическая программа — важная, но не определяющая национальная переменная.

9. Разные носители
Фашизм может расти из:

ветеранского движения;

студенческой среды;

среднего класса;

военных;

религиозной организации;

пограничного этнического конфликта;

партийной молодёжи;

поселенческой среды;

интернет-субкультуры.

Это объясняет колоссальную разницу внешних форм.

Но системная функция носителя одна.

Он должен стать социальной машиной превращения мифа в действие.

10. Разные вожди
Даже культ лидерства национально специфичен.

Дуче.

Фюрер.

Каудильо.

Поглавник.

Кондукэтор.

Ba;bu;.

Вождь может выглядеть:

солдатом;

интеллектуалом;

мучеником;

революционером;

религиозным пророком;

технократом;

отцом нации.

Но функционально он решает одну проблему:

как единая воля коллективного организма выражается в мире политического многообразия?

Ответ:

через человека или элиту, которые заявляют право персонифицировать целое.

11. Разный уровень модерности
Одни фашистские движения романтизировали деревню.

Другие — машину.

Одни — архаический порядок.

Другие — авиацию, массовое производство, радио, индустриализацию.

Именно поэтому фашизм нельзя просто определить как реакцию против модерности.

Он способен предлагать альтернативную модерность.

Технологически современную.

Политически антилиберальную.

Социально мобилизованную.

Культурно мифологизированную.

Такое сочетание делает его гораздо опаснее простой ностальгии.

12. Разный масштаб коллективного субъекта
Это особенно важно для нашего исследования.

Фашистское целое может называться:

нацией;

расой;

этносом;

цивилизацией;

религиозно-национальной общностью;

имперским народом.

Следовательно, фашизация не обязательно заканчивается на классическом национальном государстве.

Возможен цивилизационный фашизм, когда органическим субъектом объявляется уже не одна этническая нация, а большое культурно-политическое пространство.

Здесь постклассические формы особенно важны.

XXI век способен производить политические целые значительно крупнее национального государства.

13. Национальная специфика как смена оболочки
Теперь можно сформулировать главное.

Фашизм можно представить как систему функциональных позиций, заполняемых разным содержанием.

Функция Возможные национальные наполнения
золотой век империя, революция, религиозное прошлое
катастрофа поражение, распад, оккупация, декаданс
коллектив раса, этнос, нация, цивилизация
враг этнический, политический, религиозный
земля родина, святая земля, исторические земли
элита партия, армия, орден, духовенство
возрождение революция, очищение, возвращение
человек воин, верующий, производитель, поселенец
пространство крепость либо экспансия
Именно поэтому внешнее несходство не опровергает структурного родства.

Но столь же важно обратное.

Наличие нескольких похожих символов не доказывает фашизм.

Необходимо исследовать всю конфигурацию.

14. Национальная специфика определяет предел насилия
Она влияет и на то, куда система направляет максимальное принуждение.

Если главный враг политический — возможны прежде всего репрессии политических противников.

Если этнический — депортация или этническая чистка.

Если расовый — логика может перейти к биологическому уничтожению.

Если религиозный — насильственная ассимиляция, изгнание или конфессиональная сегрегация.

Если территориальный — экспансионистская война.

То есть общая система одна.

Но канал разрядки насилия определяется национальной спецификой.

15. Национальная специфика не оправдывает
Здесь необходимо методологическое предостережение.

Фраза:

«такова национальная культура»

ничего не объясняет.

Нет народов, генетически предрасположенных к фашизму.

Нет «фашистских этносов».

Исторически один народ способен в разные периоды породить:

демократию;

авторитаризм;

социализм;

либерализм;

фашизм;

религиозную модернизацию;

научное суперразвитие.

Следовательно, национальная специфика определяет форму, но не историческую неизбежность.

16. Главный вывод
Таким образом:

общий метапаспорт отвечает на вопрос, как работает фашизм.

Национальная специфика отвечает на вопрос, из какого исторического материала он строится.

Один и тот же механизм может получить:

римскую;

германскую;

славянскую;

тюркскую;

религиозную;

цивилизационную;

цифровую оболочку.

Именно поэтому следующим шагом должна стать не очередная история отдельного народа, а собственно типология разновидностей фашизма.

Глава 54. Типология разновидностей фашизма
1. Зачем вообще нужна типология
Любая типология упрощает.

Но отсутствие типологии упрощает ещё сильнее.

Без неё мы получаем одно огромное слово:

фашизм,

в которое начинают помещать всё:

Гитлера;

Муссолини;

военную диктатуру;

этническую чистку;

теократию;

империализм;

обычный национализм;

даже жёсткую государственную политику.

Понятие становится бесполезным.

Поэтому нам необходима система координат.

Не вопрос:

«это фашизм или нет?»

А сначала:

какого типа фашизирующая конструкция перед нами?

2. Типология не является классификацией народов
Это особенно важно.

Мы классифицируем не народы.

Не религии.

Не цивилизации.

Мы классифицируем политические режимы работы коллективной идентичности.

Один и тот же народ способен последовательно или одновременно производить несколько типов.

Внутри одной организации возможны переходы.

Один тип способен поглощать другой.

Наконец, реальные исторические движения почти всегда гибридны.

Поэтому дальше речь идёт об идеальных типах.

3. Первая ось: куда направлена энергия
Первое фундаментальное различие:

замыкание — экспансия.

Фашизм замыкания хочет прежде всего:

закрыть;

очистить;

отделить;

защитить;

гомогенизировать.

Фашизм экспансии:

присоединить;

вернуть;

освоить;

подчинить;

расширить.

Это не абсолютные противоположности.

Государство способно одновременно очищать центр и расширять периферию.

Но доминирующая логика различается.

4. Вторая ось: кто является коллективным субъектом
Здесь выделяются как минимум три мощных типа.

Расовый.

Принадлежность определяется биологизированным происхождением.

Этнический.

Принадлежность связывается с происхождением, языком, культурой и исторической территорией.

Религиозно-национальный.

Национальное целое сливается с сакрализованной религиозной принадлежностью.

Можно представить и другие формы:

цивилизационную;

имперскую;

государственно-национальную.

Но для настоящей части наиболее важны первые три.

5. Третья ось: кто носитель верховной воли
Фашизм может иметь разные организационные режимы.

Партийно-вождистский
Классическая модель.

Партия и лидер.

Военно-вождистский
Армия или ветеранская элита становится ядром национального спасения.

Орденский
Малое дисциплинированное меньшинство считает себя высшим носителем национальной истины.

Религиозно-элитарный
Сакрально легитимированная группа соединяет духовное и национальное руководство.

Сетевой
Единого центра нет, но множество узлов воспроизводят общую морфологию.

Последний тип особенно характерен для постклассической эпохи.

6. Четвёртая ось: степень фашизации
Нельзя считать одинаковыми:

небольшую радикальную субкультуру;

партию;

массовое движение;

коалиционного партнёра;

государственный режим.

Поэтому необходимы стадии.

Протофашизация.

Формируется язык.

Движенческая фашизация.

Возникают организация и кадры.

Массовая фашизация.

Идеология получает широкую социальную базу.

Государственная фашизация.

Институты перестраиваются.

Тотальная фашизация.

Система пытается перестроить самого человека и всё общество.

Такой подход близок методологическому принципу Пакстона: понимать фашизм не только как доктрину, но как разворачивающуюся политическую практику и последовательность стадий.

7. Пятая ось: отношение к физическому очищению
Это одна из самых важных градаций.

Система может ограничиваться:

дискриминацией.

Затем:

гражданским исключением.

Далее:

принудительной ассимиляцией.

Изгнанием.

Депортацией.

Этнической чисткой.

Массовым уничтожением.

Здесь нельзя заранее утверждать, что всякая фашизация неизбежно закончится геноцидом.

Исторически это неверно.

Но сам принцип органического целого и врага создаёт структурную возможность движения по этой лестнице.

8. Матрица типов
Получаем компактную сенсограмму.

Тип Главный страх Основное действие
замыкания растворение закрыть и очистить
экспансии историческое уменьшение расширить и вернуть
расовый биологическое смешение отделить происхождения
этнический потеря этнотерритории гомогенизировать
религиозно-национальный осквернение порядка сакрализовать власть
имперский утрата периферии восстановить иерархию
сетевой распад идентичности мобилизовать экосистему
Эти типы пересекаются.

Расовый фашизм может быть экспансионистским.

Этнический — замыкающимся.

Религиозно-национальный — одновременно экспансионистским и очищающим.

Сетевой — быть организационной формой любого из них.

9. Тип и стадия нельзя смешивать
Представим движение.

Оно этническое.

Экспансионистское.

Сетевое.

Пока маргинальное.

Другой случай:

расовый.

Замыкающийся.

Партийно-вождистский.

Уже государственный.

Оба могут иметь фашистские признаки.

Но историческая опасность совершенно различна.

Поэтому полноценный метапаспорт должен отвечать как минимум на четыре вопроса:

что является коллективом?

куда направлена энергия?

кто организует движение?

на какой стадии находится система?

10. Самый опасный гибрид
Исторически максимальную разрушительность может создавать комбинация:

расовый критерий + экспансионизм + государственная власть + парамилитарная культура + тотальная война.

Потому что:

враг не может ассимилироваться;

территория должна расширяться;

государство имеет ресурсы;

насилие легитимировано;

война снимает ограничения.

Именно поэтому национал-социалистический германский случай остаётся предельным историческим образцом.

Но предельный случай не должен заслонять менее завершённые формы.

Иначе исследователь увидит фашизм только тогда, когда уже построен лагерь уничтожения.

11. Фашизация как переход между типами
Типы могут эволюционировать.

Фашизм замыкания начинает с:

«оставьте нас в покое».

Затем обнаруживает, что безопасность требует буферной территории.

Превращается в экспансионистский.

Этнический национализм начинает с культурной защиты.

Затем приходит к идее этнического государства.

Далее — к очищению территории.

Религиозное движение начинает с права верующих жить по своим нормам.

Затем требует, чтобы эти нормы определяли государство.

Так происходит типологический дрейф.

Поэтому диагностика должна быть динамической.

12. Смешанные формы XXI века
Современный мир будет производить всё больше гибридов.

Цивилизационно-религиозный национализм.

Цифровой расизм без формальной партии.

Этнический ирредентизм, организованный через государственные медиа.

Религиозный поселенческий радикализм.

Военно-ветеранский национализм.

Алгоритмически соединённые транснациональные крайне правые сети.

Это не означает, что каждый гибрид следует автоматически назвать фашизмом.

Но именно поэтому нужен метапаспорт.

Он позволяет спросить:

какие функции классического фашизма новая система уже научилась выполнять без классической формы?

13. Типология как система раннего предупреждения
Главное практическое значение классификации — не историографическое.

Она нужна до катастрофы.

Когда уже существует завершённый тоталитарный режим, определение становится менее важным.

Самое ценное — распознать переход:

из национальной гордости в органический национализм;

из безопасности в этническое исключение;

из религии в сакрализацию государства;

из исторической памяти в реваншизм;

из патриотической молодёжной организации в парамилитарное движение;

из политического противника во врага.

Типология позволяет видеть вектор.

А не только финальное состояние.

14. Три следующих типа
В оставшихся главах части мы рассмотрим пять ключевых разновидностей.

Сначала две пространственные:

фашизм замыкания;

фашизм экспансии.

Затем три антропологических:

расовый;

этнический;

религиозно-национальный.

Именно их комбинации позволяют объяснить значительную часть различий между историческими и постклассическими формами.

Глава 55. Фашизм замыкания
1. Не всякий фашизм стремится завоевать мир
Образ фашизма настолько связан с германскими и итальянскими войнами, что экспансия кажется обязательной.

Но структурно это не так.

Можно представить ультранационалистическую систему, основной страх которой заключается не в недостатке пространства, а в проникновении чужого внутрь.

Её главное слово:

не «вперёд».

А:

«закрыть».

Закрыть границу.

Остановить миграцию.

Прекратить культурное смешение.

Очистить национальное пространство.

Удалить внутренне чуждых.

Вернуть социальную однородность.

Эту идеальную модель настоящая книга будет называть фашизмом замыкания.

Это не общепринятый историографический термин.

Это аналитическая категория нашего метапаспорта.

2. Основная травма — растворение
Фашизм экспансии боится уменьшения.

Фашизм замыкания — растворения.

Нация якобы погибает не потому, что ей мало территории.

А потому, что она перестаёт быть собой.

Слишком много:

иммигрантов;

чужого языка;

иностранной культуры;

смешанных браков;

религиозного разнообразия;

космополитизма;

внешнего влияния.

Возникает метафора сосуда.

Если граница проницаема, содержимое растворяется.

Отсюда политическая программа герметизации.

3. Золотой век однородности
Для такой системы особенно важен миф о прошлом, в котором:

все говорили на одном языке;

семья была крепкой;

мужчины и женщины знали свои роли;

религия объединяла общество;

чужих было мало;

улицы были безопасны;

элиты принадлежали народу.

Историческая достоверность картины вторична.

Политически важен контраст.

Тогда — порядок.

Теперь — смешение.

Следовательно:

будущее требует восстановления границы.

4. Враг приходит не танком
В классическом военном национализме враг находится за границей.

Фашизм замыкания обнаруживает врага:

на вокзале;

в университете;

в соседнем квартале;

в медиа;

в школе;

в семье;

в языке.

Это чрезвычайно важное изменение.

Война становится культурной.

Не обязательно стреляют.

Но общество постепенно начинает воспринимать обычное многообразие как оккупацию.

Миграция становится «вторжением».

Изменение языка — «замещением».

Демографический процесс — «захватом».

Так метафоры войны переводят гражданскую реальность в чрезвычайный режим.

5. От границы к внутренней границе
Сначала предлагается усилить государственную границу.

Затем выясняется, что многие «чужие» уже внутри.

Тогда появляется новая задача:

создать границы между гражданами.

Формально все имеют паспорт.

Но политическая ценность различается.

Коренной.

Недавно прибывший.

Ассимилированный.

Неассимилированный.

Настоящий.

Подозрительный.

Так внешняя пограничная логика переносится внутрь общества.

Государство превращается в машину сортировки принадлежности.

6. Ассимиляция или удаление
Здесь находится важнейшая развилка внутри самого фашизма замыкания.

Если чужой способен стать своим, система остаётся культурно-ассимиляционной.

Выучи язык.

Прими нормы.

Стань частью народа.

Но если принадлежность понимается биологически или наследственно, ассимиляция становится невозможной.

Тогда остаются:

сегрегация;

изгнание;

депортация;

физическое устранение.

Именно поэтому расовый фашизм особенно легко соединяется с фашизмом замыкания.

7. Почему замыкание тоже мобилизационно
На первый взгляд закрытое государство должно быть пассивным.

Но это иллюзия.

Поддержание чистоты требует постоянной активности.

Нужно:

контролировать границу;

контролировать школы;

контролировать медиа;

контролировать культуру;

искать нелояльность;

следить за демографией;

регулировать принадлежность.

Получается парадокс.

Чтобы общество оставалось неизменным, государство должно вмешиваться во всё большее число сфер жизни.

Так консервация требует революционной государственной машины.

8. Фашизм крепости
Высшая политическая метафора замыкания — крепость.

Снаружи хаос.

Внутри порядок.

Снаружи враги.

Внутри свои.

Снаружи разложение.

Внутри традиция.

Но крепость имеет собственную логику.

Если она существует ради защиты, она должна постоянно подтверждать существование осады.

Иначе возникает вопрос:

зачем столько стен?

Поэтому «осаждённая крепость» может стать системой политического самовоспроизводства.

Любая внешняя критика подтверждает осаду.

Любое внутреннее несогласие — возможность открыть ворота врагу.

9. Замыкание и свобода
Проблема не в самой границе.

Любое государство имеет границы.

И регулирует миграцию.

Фашизирующим процесс становится тогда, когда защита границы превращается в антропологическую программу однородности.

Нельзя быть просто гражданином.

Нужно быть правильным гражданином.

Правильного происхождения.

Правильной культуры.

Правильной семьи.

Правильного мировоззрения.

И постепенно закрывается уже не территория.

Закрывается человек.

10. Информационное замыкание
Цифровая эпоха добавляет новую форму.

Государство или движение может стремиться построить:

собственную информационную экосистему;

собственные платформы;

собственную историю;

собственные источники истины.

Формируется информационная крепость.

Чужой источник автоматически подозрителен.

Контраргумент становится пропагандой врага.

Система перестаёт получать корректирующую обратную связь.

Именно здесь замыкание превращается в механизм интеллектуальной деградации.

11. Почему замыкание ведёт к распаду
Это принципиально для основной темы книги.

Фашизм замыкания обещает сохранить народ.

Но чрезмерное замыкание уменьшает:

обмен знаниями;

конкуренцию идей;

приток талантов;

международную кооперацию;

адаптивность.

В краткосрочной перспективе система может стать мобилизационно сильнее.

В долгосрочной — снижает способность учиться.

Получается ещё один парадокс:

система, созданная ради сохранения коллективного организма, уменьшает его эволюционную пластичность.

Именно поэтому замыкание способно вести к распаду.

12. Нооэтническая противоположность
Нооэтнизм должен решить ту же реальную проблему — сохранение народа — противоположным способом.

Язык сохраняется не потому, что запрещены другие языки.

А потому, что на нём существует великая культура.

Семья укрепляется не потому, что чужие объявлены причиной демографической проблемы.

А потому, что общество создаёт условия для рождения и развития детей.

Национальная идентичность сохраняется не через герметичность.

А через конкурентоспособность.

Это принципиальная смена режима.

Фашизм замыкания защищает идентичность стеной.

Нооэтнизм — качеством самой идентичности.

Глава 56. Фашизм экспансии
1. Когда величие измеряется пространством
Если фашизм замыкания говорит:

«не пустить чужого к нам»,

фашизм экспансии утверждает:

«наше пространство недостаточно соответствует нашему величию».

Причины могут формулироваться по-разному.

Нас разделили.

У нас отняли исторические земли.

Наш народ живёт за границей.

Границы несправедливы.

Нам не хватает пространства.

Соседнее государство искусственно.

Наша цивилизация имеет право на особую сферу влияния.

Так национальный вопрос становится территориальным.

2. История как земельный реестр
Главный интеллектуальный инструмент экспансионизма — карта прошлого.

В некотором году территория принадлежала нам.

Следовательно, она «исторически наша».

Но здесь возникает проблема.

Практически любая древняя территория меняла владельцев.

Если один исторический момент объявляется вечной нормой, необходимо объяснить:

почему именно он?

Фашистский экспансионизм решает вопрос мифологически.

Выбирается момент максимальной мощи.

Он объявляется естественным порядком.

Всё последующее — отклонением.

И современное поколение получает историческую обязанность:

исправить карту.

3. Разделённый народ
Особенно мощный двигатель — ирредентизм.

Часть «нашего народа» находится за государственной границей.

Сначала появляется культурная забота.

Затем политическое покровительство.

Потом утверждение, что соседнее государство не способно или не имеет права представлять эту группу.

Следующая ступень:

наш центр обязан защитить её.

И наконец:

граница должна быть изменена.

Здесь этничность превращается в право государства на расширение.

4. Экспансия как лечение внутреннего кризиса
Фашистская экспансия не только внешняя политика.

Она может решать внутренние задачи.

Внешняя победа создаёт единство.

Устраняет внимание от внутренних конфликтов.

Даёт ресурсы.

Создаёт героев.

Повышает престиж вождя.

Предоставляет пространство ветеранам, поселенцам или демографическому росту.

Таким образом, война становится не просто средством получить территорию.

Она становится технологией внутренней консолидации.

Пейн включал стремление к империи или радикальному изменению места нации среди других держав в число характерных целей исторических фашистских движений, хотя конкретная интенсивность этого признака различалась.

5. Национальная миссия
Высшая форма экспансионизма редко говорит:

мы хотим больше земли потому, что хотим больше земли.

Необходима моральная формула.

Мы освобождаем.

Воссоединяем.

Защищаем.

Несём порядок.

Возвращаем справедливость.

Спасаем родственных людей.

Цивилизуем.

Так собственное расширение представляется благом для того, кого расширение лишает субъектности.

Это один из самых устойчивых имперских механизмов.

Подчинение описывает себя как освобождение.

6. Пространство как организм
Экспансионистская система особенно часто использует органические метафоры.

Государство «задушено».

Ему нужен выход.

Народ «разделён».

Тело должно быть собрано.

Историческая земля «отрезана».

Её необходимо вернуть.

Здесь территория перестаёт быть географией.

Она становится частью организма.

А отказаться от территории означает как будто согласиться на ампутацию.

Именно поэтому компромисс становится морально трудным.

7. Внешний враг создаёт внутреннюю чистоту
Война предоставляет фашистской системе идеальную среду.

Сомнение становится опасным.

Оппозиция — подозрительной.

Информация — военным ресурсом.

Гражданская свобода — потенциальной уязвимостью.

Жертва — добродетелью.

Военный успех — доказательством правильности режима.

Пакстон показывает, что именно война исторически дала фашистским режимам возможность доводить идеи единства, очищения и расширения до наиболее радикальных последствий.

Так экспансия одновременно расширяет внешнее государство и сжимает внутреннее общество.

8. Почему экспансия не имеет естественного конца
Предположим, историческая территория возвращена.

Что дальше?

Вопрос оказывается сложнее, чем кажется.

Если легитимность режима основана на преодолении унижения и расширении, завершение расширения создаёт дефицит миссии.

Кроме того, новая граница создаёт новые меньшинства.

Новые стратегические уязвимости.

Новые «исторические» аргументы.

Империя обнаруживает следующий рубеж.

Поэтому экспансионизм обладает свойством пространственной положительной обратной связи.

Расширение создаёт причины для дальнейшего расширения.

9. Фашизм экспансии и малые народы
Для малой нации экспансионизм особенно парадоксален.

Движение может начинаться как борьба против чужой империи.

Получив государство, оно способно применить ту же логику к собственным меньшинствам или соседям.

То есть антиимперский национализм не обладает автоматическим иммунитетом от будущего империализма.

Жертва империи способна захотеть собственную империю.

Это одна из центральных трагедий национальной политики.

10. Экспансия XXI века
Современный экспансионизм не обязательно требует формальной аннексии.

Можно получить:

военную зависимость;

экономическую зависимость;

политическое клиентство;

информационное доминирование;

контроль безопасности;

право вето на внешнюю политику соседнего государства.

Формальные границы сохраняются.

Реальная субъектность уменьшается.

Возникает функциональная империя.

Поэтому метапаспорт должен измерять не только изменения карты.

Но и изменение способности другого народа самостоятельно принимать решения.

11. Альтернатива: расширять не территорию, а сеть
Здесь нооэтническая модель вновь предлагает иной режим величия.

Не присоединять соседа.

Сделать сотрудничество с собой выгодным.

Не удерживать союзника силой.

Создать такую систему науки, экономики и безопасности, из которой он не захочет выходить.

Не расширять территорию.

Расширять радиус привлекательности.

Тогда крупная цивилизация может становиться больше функционально, не становясь больше территориально.

Это принципиально иной механизм интеграции.

12. Итог
Фашизм экспансии отвечает на внутреннюю проблему внешним движением.

Он говорит:

мы станем собой полностью, когда восстановим правильное пространство.

Нооэтнизм говорит:

мы становимся собой полностью, когда увеличиваем собственную сложность и способность создавать.

В первом случае величие рисуется на карте.

Во втором — измеряется уровнем жизни, науки, культуры и человеческого развития.

Глава 57. Расовый фашизм
1. Самая жёсткая форма принадлежности
Теперь необходимо перейти от пространственной типологии к антропологической.

Расовый фашизм — форма, в которой принадлежность к коллективному целому определяется прежде всего приписываемым наследственным происхождением.

Это принципиально.

Человек может изменить политические взгляды.

Выучить язык.

Принять религию.

Изменить образ жизни.

Но не способен изменить предков.

Поэтому расовая классификация создаёт наиболее жёсткую систему включения и исключения.

Майкл Манн именно в этом видел особую опасность расового варианта органического национализма: политического противника теоретически можно «перевоспитать», тогда как приписываемая расовая принадлежность делает ассимиляцию принципиально затруднённой или невозможной.

2. Раса как политическая технология
Биологически человеческие популяции значительно сложнее политических расовых схем.

Но политическая эффективность расизма зависит не от его научной состоятельности.

Он создаёт простую классификацию.

Наш.

Чужой.

Смешанный.

Опасный.

Желательный.

Нежелательный.

Таким образом, псевдобиология превращает политический конфликт в природный.

Если проблема природная, переговоры бессмысленны.

Нельзя заключить коалицию с наследственностью.

Нельзя убедить кровь.

Так исчезает возможность политического решения.

Остаётся управление телами.

3. Государство становится селекционером
В обычной правовой системе государство регулирует действия человека.

В расовом фашизме оно начинает регулировать само воспроизводство населения.

Кто может вступать в брак?

Кто должен иметь детей?

Кто не должен?

Кто получает гражданство?

Кому разрешено жить на территории?

Кого необходимо стерилизовать?

Кого выселить?

Так государство переходит от политики к биополитике в наиболее радикальной форме.

Население становится объектом селекции.

4. Раса и новый человек
Парадоксально, но расовый фашизм одновременно биологически детерминистичен и революционен.

Если происхождение определяет ценность человека, зачем воспитание?

Потому что правильное происхождение ещё должно быть превращено в правильного носителя расы.

Дисциплина.

Спорт.

Военная подготовка.

Материнство.

Жертвенность.

Расовая теория задаёт материал.

Государство создаёт форму.

Так возникает проект селекции не только населения, но и характера.

5. Почему расовый фашизм особенно склонен к уничтожению
Допустим, враг политический.

Он может капитулировать.

Раскаяться.

Перейти на вашу сторону.

Если враг расовый, его поведение не решает проблему.

Он может быть абсолютно лояльным.

Но всё равно остаётся носителем нежелательной наследственности.

Именно поэтому расовая логика способна последовательно пройти путь:

дискриминация;

сегрегация;

лишение гражданства;

изгнание;

депортация;

уничтожение.

Не потому, что каждый расист обязательно станет убийцей.

А потому, что внутри самой доктрины отсутствует полноценный механизм ассимиляционного выхода.

6. Расизм и территория
Расовый фашизм особенно опасен в сочетании с экспансионизмом.

Завоёванная территория почти всегда населена.

Возникает вопрос:

что делать с людьми?

Если они могут стать гражданами — империя остаётся политической.

Если объявляются биологически несовместимыми — территориальное расширение требует демографической инженерии.

Так завоевание соединяется с колонизацией, депортацией и уничтожением.

Именно комбинация расовой классификации, пространства и тотальной войны создала наиболее разрушительные исторические формы XX века.

7. Расовый враг внутри
Внешний враг опасен.

Но расовый враг внутри воспринимается ещё страшнее.

Он выглядит как гражданин.

Говорит на языке страны.

Живёт по соседству.

Следовательно, возникает образ скрытого проникновения.

Конспирология становится почти неизбежным спутником.

Если внешне человек неотличим, необходима теория тайного контроля.

Финансов.

Медиа.

Культуры.

Государства.

Так расовая политика легко соединяется с конспирологической.

8. Раса после поражения расизма
После 1945 года откровенный биологический расизм оказался радикально дискредитирован.

Но функционально близкие конструкции могут менять язык.

Вместо:

«биологически низший»

говорится:

«не способен интегрироваться».

Вместо:

«чужая кровь»

— «несовместимая культура».

Вместо:

«расовая чистота»

— «демографическое выживание».

Это не означает, что всякий разговор о культурной интеграции является скрытым расизмом.

Ключевой тест другой:

может ли конкретный человек стать полностью своим независимо от происхождения?

Если ответ принципиально «нет», перед нами возвращается наследственная логика, даже если слово «раса» не употребляется.

9. Раса и цифровая эпоха
Интернет дал расовому фашизму новый способ существования.

Он больше не нуждается в институте расовой науки.

Достаточны:

визуальные классификации;

мемы;

генетические мифы;

псевдостатистика;

конспирологические графики;

виртуальные сообщества.

Псевдонаучная система становится значительно дешевле.

Но функция остаётся прежней:

превратить социальную сложность в наследственную иерархию.

10. Антитеза нооэтнизму
Расовый фашизм рассматривает разнообразие как снижение качества.

Нооэтнизм должен исходить из обратного.

Этнос имеет право на воспроизводство и развитие.

Но достоинство человека не определяется генетическим паспортом.

Культурная преемственность может быть сильной без биологической иерархии.

Народ способен сохранять демографическое ядро, язык и культуру, не превращая происхождение в шкалу человеческой ценности.

Это фундаментальная граница.

Нооэтнизм сохраняет различия.

Расовый фашизм превращает различия в иерархию достоинства.

Глава 58. Этнический фашизм
1. Самый близкий к национализму тип
Этнический фашизм труднее всего диагностировать.

Потому что он растёт из явлений, которые сами по себе абсолютно нормальны.

Язык.

Культура.

Историческая память.

Территория.

Национальная солидарность.

Право народа на самоопределение.

Всё это не фашизм.

Более того, без подобных элементов невозможно существование многих народов.

Проблема возникает не в этничности.

А в режиме её политизации.

2. От этноса к абсолюту
Первый переход:

мой этнос имеет значение.

Второй:

мой этнос имеет право на развитие.

Третий:

моё государство должно защищать его.

До этого момента фашизма нет.

Критический переход начинается далее:

государство существует для моего этноса;

остальные группы имеют вторичный статус;

интерес этноса выше универсального права;

политическая территория должна соответствовать этнической территории;

несогласный представитель собственного этноса является предателем.

Так этнос превращается из культурного субъекта в верховный политический абсолют.

3. Этнос отличается от расы
Это разграничение принципиально.

Этническая принадлежность содержит:

происхождение;

язык;

культуру;

память;

самоидентификацию;

социальную принадлежность.

Она обычно пластичнее расовой классификации.

Человек способен:

сменить язык;

войти в культуру;

ассимилироваться;

создать смешанную идентичность.

Поэтому этнический фашизм не обязательно требует биологического уничтожения другого.

Он может потребовать:

языковой ассимиляции;

культурной унификации;

эмиграции;

территориального разделения.

Но при определённых условиях также способен прийти к этнической чистке.

4. Главная проблема — смешанная территория
Этнический национализм особенно радикализируется, когда идеальная карта народа не совпадает с картой населения.

На одной территории живут:

наши;

их;

смешанные семьи;

малые общины.

Но национальное государство мыслится как территориальное выражение одного этноса.

Тогда возникает несоответствие.

Есть два способа его решить.

Первый:

изменить модель государства.

Признать многоэтничное гражданство.

Второй:

изменить население.

Ассимилировать.

Переселить.

Изгнать.

Именно здесь этнический национализм способен перейти к фашистской логике демографического конструирования пространства.

5. Этническая демократия и этнический фашизм
Не всякое государство с доминирующей национальной культурой фашистское.

Большинство национальных государств имеет:

основной язык;

исторический пантеон;

доминирующую культуру.

Критический критерий заключается не в наличии большинства.

А в статусе меньшинства.

Может ли представитель меньшинства быть полностью равным гражданином?

Может ли критик национальной политики оставаться легитимным?

Может ли смешанная идентичность существовать без подозрения?

Если да, национальное государство остаётся совместимым с демократией.

Если нет, начинается этнократический переход.

6. Предатель опаснее чужого
Этнический фашизм имеет одну характерную особенность.

Особую ненависть к «своему», который отказывается от требуемой идентичности.

Чужой хотя бы предсказуем.

А ассимилированный.

Космополит.

Сторонник компромисса.

Интернационалист.

Представитель смешанной семьи.

Может восприниматься как доказательство того, что границы этноса проницаемы.

Именно поэтому внутригрупповое насилие нередко становится важной частью радикального этнического движения.

Организация получает право решать:

кто достаточно наш.

7. Национально-освободительное движение и риск фашизации
Особенно сложен случай безгосударственного народа.

Он действительно может подвергаться дискриминации.

Его язык ограничивается.

Элита репрессируется.

Территория контролируется другим государством.

Возникает освободительное движение.

Всё это не только не является фашизмом — борьба за самоопределение может быть вполне демократической.

Но существует опасная развилка.

Освобождение понимается как:

создать государство, где все граждане равны.

Или:

создать государство для этнического хозяина территории.

Второй путь способен превратить движение, боровшееся против угнетения, в будущего производителя нового угнетения.

8. Жертва не получает права на чистку
Это один из центральных принципов нашей книги.

Историческое страдание создаёт:

право на память;

право на безопасность;

право на справедливость;

иногда право на самоопределение.

Но оно не создаёт права на преступление против другой группы.

Именно здесь фашизм часто осуществляет моральную подмену.

Поскольку с нами поступили несправедливо, наша будущая жестокость становится справедливостью.

Так месть переименовывается в восстановление порядка.

9. Этнический фашизм замыкания
Один вариант говорит:

у нас уже есть территория.

Необходимо сохранить её этнический характер.

Следовательно:

ограничить чужое присутствие;

усилить ассимиляцию;

вытеснить меньшинства;

закрыть миграцию.

Это соединение этнического фашизма с фашизмом замыкания.

10. Этнический фашизм экспансии
Другой вариант:

наш этнос разделён границами.

Необходимо собрать его.

Возникает ирредентизм.

«Исторические земли».

Защита соотечественников.

Отрицание соседней государственности.

Так этнический фашизм соединяется с экспансионистским.

Именно поэтому этническая идентичность способна давать политическую энергию и для оборонительного закрытия, и для территориального расширения.

11. Этнический фашизм и язык
Язык особенно показателен.

Он может быть:

средством культуры;

образования;

передачи памяти.

Но в фашизирующей системе язык становится тестом лояльности.

Разговор на неправильном языке начинает восприниматься не как культурная практика, а как политическое действие.

Это крайне опасный переход.

Потому что повседневность становится фронтом.

12. Нооэтническая альтернатива
Именно здесь становится понятным само название «нооэтнизм».

Нельзя бороться с этническим фашизмом уничтожением этничности.

Потому что это оставляет радикалам монополию на:

язык;

историю;

культуру;

достоинство;

память.

Нооэтнизм должен предложить более высокую форму этнической субъектности.

Этнос становится не хозяином человека.

А инфраструктурой его дополнительных возможностей.

Язык — дополнительным когнитивным миром.

Культура — ресурсом творчества.

История — источником опыта.

Община — социальной сетью доверия.

Государство — механизмом равного гражданства множества сильных культур.

13. Главный критерий
Различие между этническим развитием и этническим фашизмом можно свести к одному вопросу:

нужно ли для усиления моего народа уменьшать субъектность другого?

Если да — начинается игра отрицательной суммы.

Если нет — появляется возможность нооэтнизма.

Сильный русский не требует слабого татарина.

Сильный татарин — слабого русского.

Сильный украинец — слабого поляка.

Сильный турок — слабого курда.

Сильный еврей — бесправного палестинца.

Сильный палестинец — уничтоженного израильтянина.

Это и есть главный переход:

от конкуренции за существование к конкуренции за уровень развития.

Глава 59. Религиозно-национальный фашизм
1. Самая сильная возможная сакрализация
Нация обладает огромной эмоциональной силой.

Религия — тоже.

Когда они существуют отдельно, каждая имеет собственные ограничения.

Национальный политик может заключить компромисс.

Религиозная община может жить внутри нескольких государств.

Но когда возникает формула:

наш народ имеет священную политическую миссию,

два источника абсолютности соединяются.

Национальное решение становится религиозно значимым.

Религиозное различие — национально-политическим.

Именно такую предельную конструкцию мы будем называть религиозно-национальным фашизмом, если она одновременно соответствует общему метапаспорту фашизации.

Само соединение религии и национального чувства ещё не фашизм.

2. Не путать четыре явления
Необходимо различить как минимум четыре системы.

Национальная религия
Религия исторически тесно связана с культурой народа.

Фашизма здесь нет.

Религиозный национализм
Национальная политика активно использует религиозную идентичность.

Тоже ещё не обязательно фашизм.

Клерикальный авторитаризм
Духовенство получает значительное политическое влияние, но отсутствует фашистская революционная морфология.

Это отдельный тип.

Религиозно-национальный фашизм
Нация и вера соединяются с палингенетическим ультранационализмом, органическим представлением о коллективе, антиплюрализмом, культом мобилизации и легитимацией исключения или насилия.

Именно последнее является предметом главы.

Историография clerical fascism также подчёркивает необходимость различать простое сотрудничество религиозных институтов с авторитарной властью и собственно синтез религиозных и фашистских принципов.

3. Религия и фашизм могут конкурировать
На первый взгляд кажется, что фашизм всегда выигрывает от религии.

Но это не так.

Универсальная религия способна ограничивать национализм.

Если перед Богом равны люди разных народов, этническая абсолютность становится проблематичной.

Если существует мораль выше государства, государство не является высшей ценностью.

Если убийство невиновного запрещено универсальной нормой, национальная целесообразность получает предел.

Именно поэтому исторические религиозные институты могли и сотрудничать с фашистскими режимами, и конфликтовать с их стремлением сакрализовать государство и политику. Исследования итальянского случая показывают это двойственное отношение особенно ясно.

Следовательно, религию нужно сначала политически преобразовать, чтобы она стала компонентом фашистской системы.

4. Политизация Бога
Ключевой переход происходит тогда, когда конкретная политическая программа получает сакральную санкцию.

Не:

я верю, что Бог существует.

А:

Бог требует именно этого государственного решения.

Определённой границы.

Определённого режима.

Определённого национального порядка.

Тогда политический противник становится не только неправ.

Он противостоит священному.

Компромисс приобретает оттенок отступничества.

И обычная процедура переговоров резко затрудняется.

5. Священная земля
Особенно сильное соединение возникает там, где религия сакрализует территорию.

Обычная территория допускает обмен.

Священная — значительно хуже.

Если земля принадлежит народу по воле Бога, право другого населения становится вторичным.

Так религиозный национализм способен резко усиливать экспансионистскую компоненту.

Именно поэтому в предыдущей части мы уделяли столько внимания различию между исторической памятью, религиозным представлением о земле и современным правом живущего на ней человека.

6. Избранный народ и политическая иерархия
Теологическое понятие избранности само по себе не обязательно означает политическое превосходство.

Внутри религиозной традиции избранность может означать прежде всего обязанность.

Но политический национализм способен переинтерпретировать её.

Мы избраны.

Следовательно:

наша историческая миссия выше;

наше государство имеет особые права;

наш враг препятствует не просто нашей политике, а высшему порядку.

Так религиозная категория превращается в политическую иерархию народов.

Именно в этот момент начинается опасность фашистской морфологии.

7. Мученик и воин
Религиозно-национальная система имеет чрезвычайно мощный ресурс мобилизации.

Смерть может одновременно означать:

жертву за народ;

жертву за веру;

личное спасение;

историческое бессмертие.

Классический национализм способен обещать место в памяти народа.

Религия — трансцендентный смысл.

Их соединение резко повышает предельную цену, которую человек готов заплатить.

Это может производить героизм защиты.

Но способно производить и сакрализованное насилие.

Именно поэтому данный тип требует особенно сильных универсальных моральных ограничителей.

8. Политическая религия и религиозная политика
Здесь необходимо ещё одно разграничение.

Эмилио Джентиле исследовал сам фашизм как политическую религию: государство и нация сакрализуются даже при отсутствии традиционной религиозности.

Религиозно-национальный фашизм способен идти ещё дальше.

Он соединяет:

политику, которая стала религией,

с

религией, которая стала политикой.

Получается двойная сакрализация.

Именно поэтому такой режим особенно трудно корректировать обычным рациональным спором.

Предмет спора уже не программа.

А смысл мира.

9. Исторические формы
Межвоенная Европа давала несколько случаев тесного переплетения фашистской или фашизированной политики с религиозным национализмом.

Исследования clerical fascism рассматривают, в частности, Словакию, Хорватию и отдельные движения других европейских стран, хотя степень фашистской автономности, роль духовенства и отношения с традиционными церквями сильно различались. Румынская Железная гвардия также часто исследуется именно через соединение православной символики, национального возрождения, мученичества и радикальной политической мобилизации.

Эти различия важны.

Нельзя создать универсальную формулу:

«религиозный режим = фашизм».

10. Постклассическая возможность
В XXI веке религиозно-национальная фашизация может выглядеть иначе.

Она не обязана иметь чёрные рубашки.

Достаточно постепенного соединения:

этнического большинства;

религиозной нормы;

территориального максимализма;

образа постоянной угрозы;

ограничения равноправия меньшинства;

сакрализации армии или поселенца;

делегитимации внутренних критиков.

Формально могут существовать выборы.

Но либеральное содержание гражданства постепенно уменьшается.

Получается важный постклассический тип:

электорально легитимированная сакральная этнократия.

Она ещё не обязательно фашистская.

Но может двигаться в этом направлении.

11. Как отличить религиозный консерватизм
Религиозный человек может считать:

аборт грехом;

семью священной;

традицию важной;

религиозное образование необходимым.

Это не фашизм.

Даже стремление проводить консервативную политику через выборы не делает движение фашистским.

Критическая граница проходит по другому.

Признаётся ли равное достоинство человека другой веры?

Допускается ли сменяемость власти?

Может ли религиозная норма быть предметом политического спора?

Существуют ли права, которые большинство не может отобрать?

Может ли территория быть предметом компромисса?

Может ли свой герой быть признан преступником, если совершил преступление?

Если ответы отрицательные и это соединяется с общим метапаспортом фашизма, тогда религиозно-национальная квалификация приобретает основание.

12. Как отличить теократию
Теократия тоже не автоматически фашистская.

Она может быть:

архаической;

традиционалистской;

монархической;

клерикально-авторитарной.

Классический фашизм, напротив, в существенной степени революционен и мобилизационен.

Эмилио Джентиле подчёркивает именно модерный, революционный, националистический и антилиберальный характер фашистского феномена.

Следовательно, простой факт религиозного закона недостаточен.

Необходима фашистская динамика возрождения и мобилизации.

13. Сакрализация врага
У обычного национализма противник может быть политическим.

В религиозно-национальной системе он способен получить метафизический статус.

Враг народа становится:

врагом Бога;

осквернителем;

нечистым;

воплощением зла.

После этого переговоры выглядят уже не прагматизмом.

А моральной капитуляцией.

Так религиозная семантика может резко увеличить интенсивность политического конфликта.

Особенно если противоположная сторона отвечает собственной сакрализацией.

Получаются два абсолютных мира.

Каждый уверен не только в своей правоте.

Но в трансцендентной неправоте другого.

14. Двойная петля радикализации
Этнорелигиозные конфликты поэтому способны образовывать особенно устойчивые положительные обратные связи.

Одна сторона совершает сакрализованное насилие.

Другая получает доказательство демоничности противника.

Ответное насилие становится священной защитой.

Оно подтверждает картину мира первой стороны.

Следует новая мобилизация.

И так далее.

Трагедия состоит в том, что каждая сторона способна иметь реальные свидетельства чужой жестокости.

То есть радикальный миф питается не выдуманным, а реально производимым врагом.

Это делает систему особенно устойчивой.

15. Религия как возможный антифашистский ресурс
Но та же религия способна сыграть противоположную роль.

Если она утверждает:

ценность каждой человеческой жизни;

ограниченность земной власти;

запрет коллективной вины;

право чужого на достоинство;

невозможность обожествления нации,

она становится мощным барьером фашизации.

Поэтому вопрос не:

религия или секуляризм?

А:

какой режим отношений религии, нации и государства?

Религия может сакрализовать национальную ненависть.

И может разрушать её абсолютность.

16. Нооэтнизм и религия
Нооэтнизму не нужно уничтожать религиозную идентичность.

Это было бы и невозможно, и разрушительно.

Он должен встроить её в более высокую архитектуру.

Православный русский может оставаться православным.

Мусульманин-татарин — мусульманином.

Иудей-израильтянин — иудеем.

Палестинец-мусульманин — мусульманином.

Католик-поляк — католиком.

Но никакая из этих идентичностей не получает права отменить человеческую субъектность другого.

Сакральность моей традиции не превращает другого человека в менее ценного.

17. Метапаспорт религиозно-национальной фашизации
Признак Нормальная форма Фашизирующий переход
вера личная и общинная государственный приказ
нация историческая общность священный организм
земля родина божественно неделима
лидер политик сакральный носитель миссии
закон процедура инструмент высшего порядка
иная вера сосед угроза коллективу
жертва трагедия высшая добродетель
война крайняя мера священная миссия
оппозиция спор отступничество
18. Пять типов — одна структура
Теперь можно соединить главы 55–59.

Фашизм замыкания отвечает на вопрос:

что делать с границей?

Закрыть.

Фашизм экспансии:

расширить.

Расовый:

кто свой?

Тот, кто правильного происхождения.

Этнический:

тот, кто принадлежит правильному народу.

Религиозно-национальный:

тот, чья национальная принадлежность соединена с правильным сакральным порядком.

Но под различиями находится один метамеханизм.

Коллективная идентичность перестаёт быть ресурсом человека и превращается в основание политического господства над человеком.

Вот самая короткая формула метапаспорта.

19. Фашизм как инверсия этничности
Этничность первоначально отвечает человеку:

откуда ты?

Какой язык дал тебе первые смыслы?

Какие истории рассказывали предки?

Какие песни?

Какой образ мира?

Фашизм переворачивает направление.

Теперь уже не этничность служит человеку.

Человек должен служить этничности.

Не религия помогает человеку определить смысл.

Человек становится материалом политизированной религии.

Не государство служит гражданам.

Граждане становятся материалом исторической миссии государства.

Это и есть фундаментальная инверсия субъектности.

20. Центральный вывод Части X
Мы получили метапаспорт.

Фашизм не определяется:

одной формой;

одним народом;

одним символом;

одной экономической системой;

одной религией;

одним историческим периодом.

Он возникает там, где складывается определённая архитектура:

кризисное самовосприятие ; миф утраченного величия ; обещание коллективного возрождения ; органическое понимание народа ; иерархия принадлежности ; производство врага ; отмена легитимного противника ; возвышение организованной элиты ; подчинение права исторической миссии ; положительная оценка насилия ; постоянная мобилизация ; сакрализация коллективного целого.

Национальная история определяет, чем будут заполнены эти позиции.

Но структура остаётся узнаваемой.

И теперь возникает следующий, ещё более важный вопрос.

Если фашизм является не случайным набором безумных идей, а устойчивой ноостемой, которая умеет превращать страх, унижение, идентичность и потребность в великом будущем в положительную обратную связь, то недостаточно просто разоблачать её морально.

Необходимо построить систему, которая перехватывает те же человеческие потребности и переводит их в другую динамику.

Не уничтожает этничность.

А делает её ресурсом развития.

Не запрещает коллективное величие.

А меняет его меру.

Не требует отказаться от исторической памяти.

А превращает её из двигателя мести в двигатель компетентности.

Не говорит человеку:

«не принадлежишь никому».

А предлагает:

«принадлежи многим уровням — семье, этносу, стране, цивилизации, человечеству — и становись сильнее вместе с ними».

Именно здесь заканчивается диагностика фашизма как исторической системы.

И начинается главный конструктивный вопрос всей книги:

каким должен быть метапаспорт нооэтнизма, чтобы система развития оказалась сильнее системы врага?

*********

Глава 60. Имперский фашизм
1. Империя и фашизм — не одно и то же
История знает множество империй, возникших задолго до фашизма.

Римская.

Османская.

Российская.

Британская.

Испанская.

Китайские империи.

Следовательно, сама по себе империя не является фашистской формой государства.

Не является достаточным критерием и территориальная экспансия. Государства расширялись тысячелетиями, тогда как фашизм является специфическим феноменом политической модерности.

Поэтому необходимо сразу установить границу понятия.

Имперский фашизм — не всякая империя, а такая разновидность фашистской системы, в которой национальное возрождение связывается с созданием, восстановлением или радикальным расширением иерархического имперского пространства.

Империя здесь становится не только средством политики.

Она превращается в доказательство национального здоровья.

Народ велик потому, что способен господствовать.

Государство возрождается потому, что снова расширяется.

Периферия подтверждает величие центра.

Так возникает особая фашистская геометрия.

2. Нация, которая не помещается в национальное государство
Классический национализм содержит внутреннюю формулу:

одна нация — одно государство.

Имперская логика иная:

одна ведущая нация — многие территории и народы.

На первый взгляд между ними существует противоречие.

Но фашизм способен его снять.

Ведущая нация объявляется не просто одним народом среди других, а:

государствообразующим;

исторически зрелым;

цивилизационно руководящим;

имеющим особую миссию.

Тогда остальные народы могут сохранять существование, но получают другое место в политической иерархии.

Они уже не равноправные субъекты.

Они:

периферия;

младшие народы;

подзащитные;

колониальные населения;

объекты цивилизаторской миссии;

или материал будущей ассимиляции.

Именно здесь империя получает фашистскую антропологию.

3. Империя как возвращение величия
Для фашистской системы особенно удобна утраченная империя.

Потому что она соединяет сразу четыре элемента метапаспорта:

великое прошлое;

историческую катастрофу;

территориальную утрату;

обещание возрождения.

Когда-то пространство было большим.

Затем нация ослабла.

Империя распалась.

Чужие получили то, что принадлежало нам.

Следовательно, восстановление имперской мощи перестаёт выглядеть захватом.

Оно переименовывается в:

возвращение;

воссоединение;

восстановление исторической справедливости;

исправление катастрофы.

Это одна из наиболее сильных политических операций с исторической памятью.

4. Итальянский образец
Фашистская Италия даёт особенно наглядный исторический пример соединения национального возрождения, римского мифа и имперской экспансии.

Современные исследования показывают, насколько последовательно образ древнего Рима использовался для легитимации итальянских колониальных проектов в Африке и затем был радикально присвоен фашистским режимом. Африканская империя представлялась продолжением Romanit; и частью проекта национального обновления.

Здесь особенно хорошо видно различие между обычным империализмом и имперским фашизмом.

Колония нужна не только ради ресурсов.

Она нужна для преобразования самой метрополии.

Империя должна доказать, что итальянцы снова стали народом Рима.

Пространство превращается в машину производства нового национального человека.

5. Империя обращена не только наружу
Это принципиальный момент.

На первый взгляд имперская политика направлена против внешнего мира.

Но фашистская империя одновременно дисциплинирует центр.

Чтобы иметь империю, необходимо стать народом, достойным империи.

Следовательно, требуются:

воинская доблесть;

демографический рост;

готовность к колонизации;

дисциплина;

презрение к комфорту;

готовность к жертве;

организационная способность.

Имперский проект становится программой антропологической селекции метрополии.

Внешняя экспансия и внутреннее создание нового человека оказываются двумя сторонами одной системы.

6. Имперский враг
Фашизм замыкания прежде всего видит врага, проникающего внутрь.

Имперский фашизм видит ещё один тип врага:

того, кто мешает нашему естественному историческому расширению.

Это может быть:

конкурирующая великая держава;

малое соседнее государство;

национально-освободительное движение;

население спорной территории;

международный порядок;

система договоров.

Международное право тогда легко начинает изображаться как инструмент, которым победители прошлого закрепили несправедливость.

Получается очень сильная формула:

наша экспансия нарушает существующий порядок потому, что сам существующий порядок незаконен.

7. Империя как иерархия субъектности
В нормальном международном правопорядке государство А и государство Б юридически суверенны.

Они могут сильно различаться экономически и военно.

Но принцип субъектности одинаков.

Имперская система строится иначе.

Существует центр, способный принимать решения.

И существуют территории, народы или государства, чья субъектность условна.

Им позволено иметь:

язык;

местную администрацию;

культурные институты;

иногда даже формальную государственность.

Но они не должны самостоятельно решать фундаментальные вопросы:

внешней политики;

безопасности;

военных союзов;

геополитической ориентации.

Так возникает имперский градиент субъектности.

Чем ближе к центру — тем больше права определять будущее.

Чем дальше — тем больше будущего определяется другими.

8. Имперский фашизм и цивилизационная риторика
Имперская система XXI века может вообще отказаться от слова «империя».

Она может говорить:

цивилизационное пространство;

исторический мир;

единая судьба;

сфера естественных интересов;

пространство безопасности;

большой культурный регион.

Ни одна из этих формул сама по себе не является фашистской.

Проблема возникает, если из культурного родства выводится политическое право центра ограничивать субъектность периферии.

Именно это является критерием.

Не название.

Не карта.

Не древняя история.

А отношение к самостоятельной воле другого.

9. Британский пример показывает сложность
Связь между фашизмом и империей не была исключительно итальянской.

Исследование ранних British Fascisti показывает, что их собственный вариант фашизма формировался именно как имперский ответ на воспринимаемый кризис Британской империи. Для них опыт колониального принуждения мог служить моделью восстановления порядка уже в самой метрополии.

Это чрезвычайно важный пример.

Он показывает направление периферия ; центр.

Методы, допустимые в отношении колониального населения, способны постепенно становиться мыслимыми и в отношении граждан метрополии.

Имперский внешний порядок становится лабораторией внутренней авторитаризации.

10. Внешняя и внутренняя иерархия
Имперский фашизм поэтому строит две иерархии одновременно.

Первая:

между народами пространства.

Вторая:

внутри ведущего народа.

Потому что если ведущему народу поручена историческая миссия, он тоже должен соответствовать стандарту.

Возникают:

правильные имперские граждане;

недостаточно патриотические;

слабые;

пораженцы;

предатели;

люди, не понимающие исторического долга.

Таким образом, право господствовать над периферией постепенно требует дисциплины центра.

И наоборот.

11. Почему имперский фашизм способен быть многоэтничным
Это кажется парадоксом.

Разве фашизм не требует этнической однородности?

Не обязательно.

Имперский фашизм способен признавать существование множества этносов, если между ними установлена иерархия.

То есть вопрос не:

существует ли различие?

А:

кто определяет политический смысл различия?

Империя может даже культивировать фольклор периферий.

Праздники.

Костюмы.

Местные традиции.

При этом не признавая равной политической субъектности.

Получается:

культурное многообразие без политического равенства.

Поэтому многоэтничность сама по себе не опровергает имперскую фашизацию.

12. Имперский народ
Для функционирования системы необходим особый коллективный субъект.

Не просто нация.

А имперский народ.

Он представляет себя носителем порядка более высокого уровня.

Его миссия якобы состоит не только в собственном существовании, но в организации пространства вокруг себя.

Таким образом, имперский народ получает моральное право говорить:

«наша власть нужна не только нам — она нужна вам».

Это чрезвычайно сильная форма патернализма.

Потому что господство становится услугой.

13. Имперский фашизм и антиимпериализм
Особенно сложны случаи, когда сама имперская идеология говорит антиимпериалистическим языком.

Мы боремся не за империю.

Мы боремся против чужой гегемонии.

Мы освобождаем соседние народы.

Мы создаём более справедливый мировой порядок.

Такое возможно.

Исторически антиколониальный или постколониальный национализм также не получает автоматического иммунитета от фашистской морфологии. Новейшая историография показывает, что ультранационалистические и фашизирующие конструкции могли возникать и в обществах, прежде находившихся под колониальным или внешним господством.

Следовательно:

антиимпериалистическая генеалогия не гарантирует неимперского будущего.

14. Критерии имперского фашизма
Имперскую разновидность целесообразно диагностировать по совокупности признаков.

Параметр Имперская политика Имперский фашизм
величие влияние государства историческая миссия народа
периферия объект интересов естественная часть иерархии
субъектность соседей признаётся условна
прошлое дипломатическая история нормативная карта
утрата территорий проблема национальная травма
расширение средство доказательство возрождения
лидер руководитель собиратель пространства
война инструмент школа национального возрождения
право ограничивает экспансию уступает исторической миссии
15. Имперский фашизм и суперразвитие
Здесь особенно ясно видно различие двух моделей силы.

Имперская модель:

сильный центр производит зависимую периферию.

Суперразвивающая:

сильный центр производит вокруг себя всё более субъектных партнёров.

На первый взгляд второе кажется менее выгодным.

Субъектный сосед может спорить.

Выбирать другого партнёра.

Отказываться.

Но именно поэтому сеть субъектов значительно устойчивее империи.

Империя постоянно должна удерживать.

Сеть — постоянно создавать привлекательность.

Первая требует ресурса контроля.

Вторая — ресурса развития.

16. Итог
Имперский фашизм — это не большая территория.

И не многонациональность.

И не сильная внешняя политика.

Его ядро возникает тогда, когда:

восстановление или расширение иерархического пространства становится центральным условием национального возрождения, а субъектность других народов подчиняется предполагаемой исторической миссии народа-центра.

Это одна из наиболее мощных форм фашизма экспансии.

Но существует ещё более специфический механизм.

Империя описывает архитектуру целого пространства.

Колониализм — конкретный режим отношений между центром и подчинённой территорией.

И именно поэтому необходимо выделить следующий тип.

Глава 61. Колониальный фашизм
1. Колониализм старше фашизма
Как и империя, колониализм существовал задолго до XX века.

Следовательно:

колониализм ; фашизм.

Британская, французская, испанская, португальская и другие колониальные системы создавались в различных политических и идеологических условиях.

Но между колониальным господством и фашистской политикой существует важная структурная зона пересечения.

Она связана с:

иерархией населения;

различной ценностью человеческой жизни;

чрезвычайным режимом;

расовым или культурным превосходством;

ограниченной субъектностью подчинённых;

легитимацией насилия.

Именно поэтому вопрос о связи колониализма и фашизма возник не только позднее в академической теории. В 1930-е годы интеллектуалы и политические активисты колонизированных обществ уже сопоставляли европейский фашизм с опытом колониального управления. Современное исследование этих дебатов показывает, насколько важным для антифашистской мысли был именно колониальный опыт.

2. Что такое колониальный фашизм
В нашей типологии колониальным фашизмом будем называть систему, в которой фашистский метапаспорт соединяется с устойчивым разделением пространства на господствующую и подчинённую популяции.

Ключевой вопрос:

действуют ли одинаковые политические и моральные нормы для колонизатора и колонизированного?

Если нет, возникает колониальная иерархия.

Если эта иерархия одновременно сакрализуется национальным возрождением, органическим национализмом, культами силы, очищения и исторической миссии — возникает колониально-фашистская форма.

3. Два права на одной земле
Колониальная система часто характеризуется тем, что одна территория содержит людей двух политических категорий.

Одни:

полноценные граждане;

поселенцы;

представители господствующей нации.

Другие:

подданные;

туземцы;

контролируемое население;

люди ограниченной политической субъектности.

Так возникает один из фундаментальных признаков:

географическое соседство при политической неравноценности.

Люди живут на одной земле.

Но относятся к разным политическим мирам.

4. Колония как зона исключения
В метрополии существуют:

суд;

процедура;

политические права;

ограничения полицейского насилия.

В колонии государство может считать необходимыми:

чрезвычайные законы;

коллективную ответственность;

административное задержание;

военные операции;

цензуру;

ограничение движения;

переселение.

Колония оказывается пространством, где допустимо то, что центр ещё считает неприемлемым для себя.

Именно поэтому связь колониального опыта с последующей фашистской политикой представляет серьёзный исследовательский интерес.

Но здесь необходима осторожность:

из сходства некоторых технологий власти не следует, что весь исторический колониализм уже был фашизмом.

5. Колониальная лаборатория
Опасность заключается в другом.

Если государство десятилетиями использует исключительные методы в отношении одной категории людей, возникает институциональное знание.

Как:

контролировать население;

создавать этнические реестры;

разделять территории;

перемещать людей;

осуществлять коллективное наказание;

подавлять восстания.

Эти технологии способны мигрировать.

Исследование British Fascisti показывает особенно наглядный пример того, как практики и представления о колониальном порядке могли быть переосмыслены британскими фашистами как модель для самой метрополии.

Колония тогда становится политической лабораторией неравного права.

6. Фашизм колонизатора
Первая форма колониального фашизма очевидна.

Господствующий народ объявляет себя более высоким.

Он имеет право:

управлять;

осваивать;

заселять;

переделывать;

цивилизовать.

Местное население становится материалом.

Здесь легко соединяются:

расовый фашизм;

имперский фашизм;

фашизм экспансии.

Наиболее радикальная форма говорит:

территория нужна;

население мешает.

После этого возникает демографическая инженерия.

7. Колониальный поселенец
Особая фигура — поселенец.

Он одновременно гражданин центра и человек фронтира.

Для него политическая проблема перестаёт быть абстракцией.

Граница проходит рядом с домом.

Соседняя деревня может восприниматься как демографическая угроза.

Каждый участок земли — как часть исторической борьбы.

Возникает своеобразная фронтирная политическая антропология:

территория;

оружие;

страх;

демография;

историческая миссия.

В таких условиях радикальный национализм получает исключительно благоприятную среду.

8. Но существует и фашизм деколонизации
Вот значительно более сложный вопрос.

Может ли фашизироваться антиколониальное движение?

Да.

Но не потому, что антиколониальная борьба является фашистской.

Она может быть:

либеральной;

социалистической;

демократической;

религиозной;

гражданско-национальной.

Проблема начинается тогда, когда освобождение понимается не как возвращение субъектности населению, а как передача монополии на территорию новому этническому хозяину.

Тогда происходит рокировка.

Вчера существовала иерархия:

колонизатор ; колонизированный.

Завтра:

титульный народ ; прежние поселенцы или другое меньшинство.

Изменился субъект господства.

Но не сам принцип.

Новейшие исследования постколониальных национализмов именно поэтому расширяют анализ фашистских морфологий за пределы межвоенной Европы.

9. Внутренний колонизатор
Радикальный национализм способен создать особую категорию:

внутренний колонизатор.

Человек может родиться на территории.

Его семья может жить там поколениями.

Но если его группа связывается с прежним господством, он получает статус исторически чужого.

Это чрезвычайно опасная конструкция.

Потому что она превращает наследование исторической привилегии в наследование личной вины.

Ребёнок становится представителем колониальной системы, которую он никогда не создавал.

Так коллективная историческая категория вытесняет индивидуальную ответственность.

10. Деколонизация или обратная колонизация
Здесь проходит фундаментальная граница.

Подлинная деколонизация увеличивает субъектность ранее подчинённых.

Но если для этого необходимо уничтожить субъектность другого населения, мы получаем не освобождение как универсализацию права, а переворачивание иерархии.

Поэтому критерий зрелой деколонизации:

не только:

кто управляет?

Но:

распространилось ли равное право на всех?

11. Колониальная дегуманизация
Колониальная система особенно легко производит языки человеческой дистанции.

«Отсталые».

«Дикие».

«Неспособные к самоуправлению».

«Террористическая популяция».

«Неблагодарные».

Чем меньше субъектности признаётся за человеком, тем легче оправдать решения, которые невозможно было бы применить к собственному гражданину.

Это один из центральных переходов:

человек ; население ; проблема управления.

Фашистская система радикализирует его ещё сильнее:

проблема управления ; препятствие национальному будущему.

12. Итальянский фашизм и колония как национальный проект
В итальянском фашистском случае колониальное расширение в Африке было тесно связано не только с внешней политикой, но и с национально-экономическим и демографическим проектом режима. Исследования фашистской Восточной Африки показывают попытки создать особую экономическую систему имперского пространства и интегрировать колонии в программу национальной автаркии и мобилизации.

Таким образом, колония выполняла несколько функций:

территориальную;

экономическую;

расовую;

символическую;

антропологическую.

Она подтверждала миф возрождающейся нации.

13. Колониальный фашизм как асимметрия морали
Самый короткий тест можно сформулировать так.

Считается ли убийство нашего ребёнка трагедией, а убийство чужого — статистикой?

Считается ли наше сопротивление героизмом, а любое их сопротивление врождённым варварством?

Есть ли у нас индивидуальная ответственность, а у них — коллективная?

Если мораль систематически распределяется по групповой принадлежности, возникает важнейшая предпосылка фашизации.

Потому что универсальный человек исчезает.

Остаются категории населения.

14. Метапаспорт колониального фашизма
Параметр Колониальная иерархия Фашистская радикализация
пространство центр и периферия сакральная экспансия
население господствующее и подчинённое органически неравное
право дифференцировано исключение становится нормой
насилие средство контроля очищающее/возрождающее
территория ресурс часть национального тела
поселенец гражданин периферии авангард нации
местный житель подданный препятствие миссии
деколонизация смена власти потенциальная обратная чистка
15. Колониализм и фашизм: граница понятия
Снова подчеркнём.

Нельзя написать:

«всякий колониализм — фашизм».

Это уничтожило бы историческую специфику обоих понятий.

Но нельзя и построить между ними непроницаемую стену.

Исследования взглядов колонизированных обществ XX века, итальянской фашистской империи и британского фашистского империализма показывают реальные исторические зоны пересечения между колониальной и фашистской политической логикой.

Правильный вопрос:

при каких условиях колониальная иерархия становится элементом фашистской ноостемы?

16. Нооэтнический ответ
Нооэтнизм должен быть принципиально антиколониален не потому, что запрещает большие культурные пространства.

А потому, что запрещает иерархию субъектности народов.

Большой народ может быть сильнее.

Богаче.

Технологически развитей.

Но из этого не следует право малого народа быть объектом.

Подлинно развитая метасистема увеличивает субъектность периферии.

В этом состоит её отличие от колонии.

Колония производит зависимость.

Суперразвитие должно производить способность.

Глава 62. Фашизм большинства и фашизм меньшинств
1. Численность не определяет идеологию
Одна из наиболее опасных интеллектуальных ошибок состоит в предположении:

большинство способно быть националистическим и угнетающим;

меньшинство — только защищающимся.

История значительно сложнее.

Статус меньшинства не является идеологическим иммунитетом.

Но и радикализм части меньшинства никогда не оправдывает коллективного подозрения ко всему меньшинству.

Это разграничение должно быть железным.

В межвоенной Европе национальные меньшинства могли становиться объектами насильственной ассимиляции и дискриминации со стороны государств большинства; одновременно некоторые радикальные движения меньшинств вступали в союзы с фашистскими силами, тогда как другие меньшинственные националисты были активными антифашистами.

Следовательно, меньшинство — это положение в структуре власти.

Не моральная категория.

2. Фашизм большинства
Фашизм большинства имеет важное преимущество.

Он способен сказать:

мы и есть народ.

Численность облегчает присвоение универсального языка.

Интерес большинства начинает называться:

национальным интересом.

Культура большинства:

национальной культурой.

Историческая память большинства:

историей государства.

Именно поэтому меньшинство легко становится исключением из воображаемого целого.

Оно может быть гражданином юридически.

Но перестаёт быть нормой политически.

3. Большинство и государство
Если большинство контролирует государственные институты, фашизация получает доступ к:

закону;

школе;

армии;

полиции;

границе;

регистрации населения;

земельной политике;

государственным медиа.

Это гигантская разница.

Радикальное меньшинство может иметь идеологию.

Фашизированное большинство, захватившее государство, получает инфраструктуру реализации идеологии.

Поэтому сила субъектов несимметрична.

Именно эту асимметрию нельзя потерять, говоря о взаимной радикализации.

4. Страх большинства
Парадоксально, но большинство способно ощущать себя исчезающим меньшинством.

Это один из самых сильных двигателей современного ультранационализма.

Демография изменяется.

Миграция.

Рождаемость.

Культурные нормы.

Медиасреда.

И большинство начинает мыслить себя:

последним поколением;

осаждённой культурой;

народом, который «заменяют».

Так фактическое большинство приобретает психологию меньшинства.

Получается чрезвычайно мощное сочетание:

ресурсы большинства + страх меньшинства.

5. Фашизм меньшинства
У меньшинственной фашизации совершенно иная исходная конструкция.

Мы не контролируем государство.

Мы окружены.

Наша культура исчезает.

Наш язык вытесняется.

Наши земли отняты.

Наш народ разделён.

Следовательно, обычная политика недостаточна.

Необходима чрезвычайно дисциплинированная организация.

Именно здесь часто возникает фигура:

организованного меньшинства внутри меньшинства.

Авангарда.

Подполья.

Ордена.

Военной организации.

Она заявляет:

мы лучше остальных понимаем угрозу.

Поэтому именно мы имеем право определять стратегию всего народа.

6. Компенсация численности организацией
Большинство обладает количеством.

Радикальное меньшинство компенсирует его:

дисциплиной;

конспирацией;

высокой мотивацией;

жертвенностью;

силовым активизмом.

Отсюда фундаментальный закон политической мобилизации:

малая группа с высокой организационной плотностью способна иметь влияние, непропорциональное численности.

Это объясняет, почему анализ радикализма только через выборы или проценты населения часто недостаточен.

7. Оборона может превратиться в абсолют
Здесь находится главная опасность.

Реальная дискриминация меньшинства вполне может существовать.

Но из этого ещё не следует, что любые методы защиты легитимны.

Радикальная организация делает следующий переход:

поскольку существует угроза нашему существованию,

обычная мораль неприменима.

Следовательно:

насилие оправдано;

внутренний диссидент опасен;

компромисс предателен;

чужой гражданский человек становится демографическим элементом противника.

Именно здесь оборонительный национализм способен приобрести фашистскую морфологию.

8. Антиколониальная или постколониальная фашизация
Особенно важен недавний поворот историографии, всё чаще исследующей возможные фашистские формы за пределами классической европейской державной модели.

Исследование постколониальной Кореи, например, показывает, что антиколониальная генеалогия и опыт внешнего подчинения не исключали возникновения ультранационалистических проектов, типологически сопоставимых с фашизмом. Исследования Бирмы также обнаруживают собственные фашистские формы в среде антиколониального национализма.

Это принципиально для метапаспорта.

Прошлый статус жертвы не является постоянной политической идентичностью будущего режима.

9. Фашизм меньшинства без государства
Фашизм меньшинства может существовать десятилетиями без власти.

Он формирует:

миф;

кадры;

пантеон мучеников;

семейную память;

молодёжную социализацию;

военную традицию.

Так возникает протогосударственная идеология.

Она заранее отвечает:

кто будет гражданином;

какой должна быть территория;

кто является врагом;

какая власть допустима.

Именно поэтому будущее движение необходимо оценивать не только по тому, против какой несправедливости оно борется.

Но и по тому:

какое государство оно обещает после победы?

10. Освободитель может стать большинством
В момент победы структура меняется.

Меньшинственная организация создаёт государство.

Бывшее меньшинство становится большинством или получает аппарат власти.

Но политическая культура подполья может сохраниться.

Враг.

Конспирация.

Чрезвычайная дисциплина.

Недоверие к плюрализму.

Тогда прежняя оборонительная идеология начинает работать в новых условиях.

Опасность:

психология осаждённого меньшинства сохраняется после получения власти большинства.

Это один из мощнейших механизмов постреволюционного авторитаризма.

11. Фашизм большинства и коллективная вина
У большинства есть особая возможность:

приписать меньшинству коллективное намерение.

Если некоторые представители меньшинства поддерживают радикальное движение, вся группа объявляется подозрительной.

Получается:

часть совершает действие;

вина переносится на целое;

государство применяет коллективную меру;

умеренные представители меньшинства радикализируются;

число сторонников подполья растёт.

Таким образом, политика коллективной вины способна буквально производить угрозу, от которой якобы защищается.

12. Фашизм меньшинства и внутренний террор
Но радикальное меньшинство способно симметрично в логике, хотя не обязательно в ресурсах, применять коллективный контроль к своим.

Человек хочет компромисса.

Сотрудничает с государством.

Служит в общей администрации.

Голосует за умеренную партию.

Он становится:

коллаборационистом;

предателем;

агентом.

Так организация устанавливает монополию на право быть представителем меньшинства.

И это один из сильнейших индикаторов фашизации.

13. Сенсограмма
Параметр Фашизм большинства Фашизм меньшинства
основной страх замещение, распад исчезновение, ассимиляция
главный ресурс государство, численность организация, мотивация
враг меньшинство/внешний покровитель государство/«коллаборационист»
тип власти институциональное большинство авангард/подполье
территория сохранить/очистить освободить/собрать
внутренний риск этнократия партийная монополия на нацию
после победы дальнейшее исключение перенос подпольной культуры в государство
14. Чего эта типология не означает
Она не означает:

«обе стороны всегда одинаково виноваты».

Не означает:

«угнетённый и угнетатель равны».

Не означает:

«если существует радикализм меньшинства, дискриминация большинства оправдана».

И наоборот.

Сравнение морфологии не отменяет:

различий власти;

различий масштаба;

различий инициативы;

различий ответственности.

Это принципиально.

Структурная симметрия возможна при гигантской асимметрии последствий.

15. Главная опасность
Самая опасная конфигурация возникает, когда одновременно фашизируются:

большинство

и

радикальное меньшинство.

Тогда каждый получает идеального врага.

Большинство видит:

«они действительно хотят уничтожить нас».

Меньшинство:

«они действительно никогда не признают нас».

И обе стороны получают реальные факты для подтверждения своих худших ожиданий.

Так возникает следующая система.

Глава 63. Взаимная фашизация
1. Два врага способны строить друг друга
Фашизм принято исследовать как свойство одного движения.

Но реальный конфликт часто устроен реляционно.

Движение А существует не в вакууме.

Оно наблюдает Б.

Реагирует на Б.

Использует действия Б для мобилизации.

Б делает то же самое.

В литературе по политическому экстремизму существуют близкие понятия — cumulative extremism и reciprocal intergroup radicalisation, то есть взаимная межгрупповая радикализация. Исследования подчёркивают, что радикализация может возникать не только из внутренних убеждений одной группы, но и через длительное взаимодействие конфликтующих движений.

В настоящей книге мы вводим более узкое понятие:

взаимная фашизация.

Оно означает ситуацию, когда противоборствующие сообщества через собственные действия взаимно усиливают именно фашистские компоненты политической морфологии друг друга.

2. Не простая взаимная ненависть
Два народа могут ненавидеть друг друга.

Это ещё не взаимная фашизация.

Необходимо, чтобы взаимодействие усиливало:

органический ультранационализм;

образ экзистенциального врага;

делегитимацию внутренних умеренных;

культ силы;

милитаризацию;

чрезвычайность;

готовность к коллективному наказанию;

идею очищения или территориального максимализма.

Тогда противник становится системообразующим фактором внутренней политики.

3. Первый шаг: действие радикала А
Предположим, радикальная группа А совершает насилие.

Она считает:

мы наносим удар врагу.

Но политический эффект значительно шире.

Умеренное население группы Б испытывает страх.

Умеренные политики Б выглядят слабыми.

Радикалы Б говорят:

«мы предупреждали».

И получают новых сторонников.

Таким образом, радикал А объективно помогает радикалу Б.

4. Второй шаг: ответ Б
Радикализировавшаяся сторона Б отвечает.

Коллективными мерами.

Ужесточением.

Насилием.

Репрессией.

Теперь радикалы А получают собственное подтверждение:

«мы говорили, что с ними невозможно договориться».

Их внутренняя позиция укрепляется.

Так образуется контур:

радикализм А ; страх Б ; радикализация Б ; давление на А ; доказательство правоты радикалов А.

Это одна из самых разрушительных положительных обратных связей политической истории.

5. Умеренный становится главным проигравшим
При взаимной фашизации наиболее опасным человеком для радикала оказывается не всегда внешний враг.

А собственный умеренный.

Потому что умеренный способен разорвать цикл.

Он говорит:

не все они одинаковы.

Компромисс возможен.

Необходимо различать преступника и группу.

Нужно сохранить право.

Следовательно, радикалу требуется дискредитировать его.

Он:

предатель;

наивный;

агент;

пораженец;

человек, не понимающий угрозы.

Так две крайности совместно уничтожают политический центр.

6. Террор как сообщение двум аудиториям
Насильственное действие имеет минимум две аудитории.

Внешнюю:

враг должен испугаться.

Внутреннюю:

наши должны перестать верить в мирное решение.

Эта вторая функция зачастую недооценивается.

Радикалу может быть выгодна жёсткая реакция противника.

Потому что она уничтожает умеренную альтернативу внутри собственной группы.

Получается страшный парадокс:

противник отвечает именно так, как нужно его врагу.

7. Государство тоже может быть участником петли
Взаимная фашизация не требует двух равных негосударственных движений.

Одна сторона может быть государством.

Другая — подпольем.

Государство обладает значительно большими ресурсами.

Следовательно, последствия его решений могут быть несравнимо масштабнее.

Но механизм остаётся реляционным.

Террор подполья усиливает государственный ультранационализм.

Коллективные государственные репрессии увеличивают рекрутирование подполья.

Академическая литература по радикализации именно поэтому рассматривает эскалацию насилия как процесс взаимодействия, а не только как результат фиксированной идеологии отдельных акторов.

8. Взаимная фашизация не означает равной ответственности
Это положение необходимо повторить.

Если одна сторона:

контролирует армию;

территорию;

границы;

полицию;

экономику,

а другая представляет небольшое вооружённое движение, их способности наносить ущерб различны.

Если одна начала конкретную атаку, факт последующей взаимной радикализации не уничтожает первоначальную причинность.

Если одна осуществляет массовое преступление, наличие преступлений другой не уменьшает её ответственности.

Следовательно:

реляционность ; симметрия.

Это одно из центральных правил нашего анализа.

9. Образ зеркального врага
Чем дольше длится конфликт, тем сильнее стороны способны становиться похожими в структуре мышления.

Каждая говорит:

мы только защищаемся.

Они понимают лишь силу.

Наши жертвы доказывают их бесчеловечность.

Их жертвы — результат их собственного выбора.

Наши радикалы — герои.

Их радикалы — чудовища.

Наши исторические притязания справедливы.

Их — безумны.

Получаются две противоположные идеологии с почти идентичной грамматикой абсолютности.

Это и есть одно из проявлений взаимной фашизации.

10. Конкуренция радикалов внутри групп
Существует ещё один механизм.

Внутри каждого лагеря несколько организаций конкурируют за звание:

самого последовательного защитника народа.

Одна предлагает переговоры.

Другая — отказ.

Третья — месть.

Четвёртая — тотальную войну.

В условиях постоянного насилия более радикальная позиция может получать символическое преимущество:

она выглядит более мужественной.

Так возникает конкурентная эскалация — механизм, который также исследуется в современной литературе о радикализации социальных движений.

11. Взаимная фашизация памяти
Эскалируют не только действия.

Эскалирует память.

Каждая сторона создаёт архив:

наших убитых;

наших изгнанных;

наших уничтоженных деревень;

наших мучеников.

Чужие жертвы либо не замечаются, либо объясняются.

Так формируются две исторические вселенные.

Каждая внутренне непротиворечива.

Но несовместима с другой.

История перестаёт быть пространством познания.

Она становится боеприпасом идентичности.

12. Взаимная фашизация будущего
Самая опасная стадия наступает тогда, когда исчезает представление о совместном будущем.

Не:

как нам сосуществовать?

А:

как сделать так, чтобы они больше не могли представлять проблему?

Тогда появляются проекты:

разделения;

депортации;

аннексии;

этнического очищения;

полного уничтожения политической субъектности противоположной стороны.

Конфликт перестаёт быть спором о правилах.

Он становится спором о самом праве другого оставаться субъектом.

13. Сенсограмма петли
Фаза Сторона А Сторона Б
1 радикальное действие страх
2 ожидает ответ усиление радикалов
3 получает репрессию жёсткий ответ
4 «мы предупреждали» «они понимают только силу»
5 умеренные ослабевают умеренные ослабевают
6 новая мобилизация новая мобилизация
7 новое насилие новое насилие
Так контур воспроизводит сам себя.

14. Что способно его разорвать
Недостаточно, чтобы одна сторона сказала:

будем добрее.

Необходимо изменить структуру подтверждений.

Не коллективно наказывать.

Публично различать врага и население.

Наказывать преступление своей стороны.

Сохранять легальность умеренного оппонента.

Создавать институциональные выгоды компромисса.

Снижать награду за радикальный символический капитал.

То есть противофашистская стратегия должна быть не только моральной.

Она должна быть системной инженерией обратных связей.

15. Универсальный принцип
Радикал сильнее всего тогда, когда его враг начинает играть роль, написанную радикалом.

Поэтому зрелая государственная политика должна спрашивать не только:

как наказать противника?

Но:

какой политический субъект у противника усилится в результате нашего действия?

Это один из важнейших принципов ноополитики.

16. От взаимной фашизации к взаимному развитию
Возможна и обратная петля.

Умеренность А снижает страх Б.

Умеренность Б усиливает умеренных А.

Экономическое сотрудничество создаёт группы, заинтересованные в стабильности.

Признание чужой травмы уменьшает необходимость доказывать её насилием.

Возникает положительная обратная связь деэскалации.

Это уже не утопия дружбы.

Это системный механизм.

Такой же реальный, как эскалация.

Но значительно сложнее запускаемый.

Именно поэтому суперразвитие должно быть не только экономической теорией.

Оно должно стать технологией перенастройки коллективных обратных связей.

Глава 64. Универсальный генотип фашизма
1. Что означает слово «генотип»
Теперь мы подходим к наиболее абстрактному уровню всей книги.

Термин «генотип» используется здесь исключительно как системная метафора.

Не биологическая.

Не расовая.

Не наследственная.

Фашизм не передаётся народам генетически.

Под «генотипом» будем понимать минимальную воспроизводящую программу, которая способна порождать различные национальные «фенотипы» фашизма.

Итальянский.

Германский.

Этнический.

Имперский.

Религиозный.

Сетевой.

Их внешность разная.

Но некоторые функциональные отношения повторяются.

Именно их мы и ищем.

2. Почему нельзя искать одно единственное свойство
В историографии нет единственного общепринятого минимального определения.

Гриффин делает центральным палингенетический ультранационализм.

Пейн предлагает типологию из отрицаний, целей, стиля и организационных особенностей.

Пакстон предлагает смотреть на политическую практику и стадии движения.

Манн выделяет сочетание органического национализма, радикального этатизма и парамилитарности.

Для нашей задачи это не недостаток теории.

Наоборот.

Это свидетельство, что фашизм является сложной системой, которую разные подходы наблюдают с разных уровней.

3. Ген 1. Коллективный сверхсубъект
Сначала создаётся субъект более высокого порядка.

Нация.

Раса.

Этнос.

Цивилизация.

Религиозно-национальное сообщество.

Он мыслится не просто суммой людей.

Он имеет:

историю;

волю;

предназначение;

интересы.

Человек становится частью этого сверхсубъекта.

Это первый необходимый переход.

Пока коллектив существует ради людей, фашистского генотипа нет.

Фашизация начинается, когда человек начинает существовать ради коллективной абстракции.

4. Ген 2. Патологическое настоящее
Коллектив объявляется больным.

Ослабленным.

Разделённым.

Униженным.

Разлагающимся.

Это необходимо.

Без кризиса нет основания отменять нормальность.

Реформу можно делать медленно.

Спасение требует чрезвычайности.

Следовательно:

кризис является энергетическим запуском генотипа.

5. Ген 3. Нормативное великое прошлое
Необходимо доказать, что нынешнее состояние ненормально.

Для этого создаётся великий эталон.

Мы уже были:

сильными;

едиными;

чистыми;

верными;

могущественными.

Историческая сложность редуцируется.

Прошлое становится нормативным.

Так появляется направление:

назад к источнику — через революцию вперёд.

6. Ген 4. Палингенезис
Кризис должен иметь решение.

Им становится возрождение.

Не постепенное улучшение.

А качественный перелом.

Новый народ.

Новая эпоха.

Новое государство.

Именно центральность мифа возрождения лежит в основе грифиновского определения родового фашизма.

Это соединяет архаику и революцию.

Фашизм не просто ностальгирует.

Он обещает перерождение.

7. Ген 5. Причинный враг
Почему великое целое не является великим сегодня?

Необходимо объяснение.

Возникает враг.

Он может быть реальным.

Внешним.

Внутренним.

Но политически важна его новая функция:

он объясняет слишком многое.

Упадок.

Разделение.

Поражение.

Экономические проблемы.

Моральную деградацию.

Так многофакторный мир превращается в монопричинный.

Это резко упрощает мобилизацию.

8. Ген 6. Внутренний предатель
Одного внешнего врага недостаточно.

Если враг настолько силён, он должен иметь помощников внутри.

Возникает фигура:

предателя;

коллаборациониста;

космополита;

агента;

пораженца.

Это критически важно.

Потому что именно через эту фигуру внешняя война переносится во внутреннюю политику.

Оппозиция теряет легитимность.

9. Ген 7. Иерархия принадлежности
Теперь население сортируется.

Герой.

Нормальный член коллектива.

Слабый.

Чужой.

Предатель.

Враг.

Возникает неравная политическая ценность людей.

Именно здесь начинается эрозия универсального гражданства.

Юридические права могут ещё сохраняться.

Но моральное право на принадлежность уже распределено неравномерно.

10. Ген 8. Организованное меньшинство истины
Большинство людей не готово постоянно жить в режиме исторической миссии.

Следовательно, необходим носитель.

Партия.

Вождь.

Армия.

Орден.

Подполье.

Религиозно-национальная элита.

Сетевой авангард.

Он знает истинные интересы коллектива лучше самого эмпирического населения.

Так возникает формула:

воля народа может быть выше реально выраженной воли граждан.

Это один из центральных антидемократических переходов.

11. Ген 9. Антиплюрализм
Если существует одна национальная истина, политический плюрализм становится проблемой.

Почему должно существовать пять равно легитимных представлений о судьбе нации?

В чрезвычайный момент якобы нужна одна воля.

Отсюда:

унификация;

дисциплина;

подозрение к разногласию.

Пакстон особенно подчёркивает в практической истории фашизма разрушение демократических ограничений и коалицию радикальных движений с теми элитами, которые готовы пожертвовать верховенством права ради порядка и национального единства.

12. Ген 10. Эмансипация насилия
Теперь происходит фундаментальный моральный сдвиг.

Насилие перестаёт быть только необходимым злом.

Оно становится:

очищающим;

героическим;

воспитывающим;

доказательством воли.

Именно органический национализм в соединении с радикальным государством и парамилитарным насилием занимает центральное место в модели Манна.

В этот момент политическая система перестаёт просто терпеть насилие.

Она начинает получать от него смысл.

13. Ген 11. Чрезвычайность выше права
Обычный закон ограничивает скорость реализации миссии.

Следовательно, возникает исключение.

Сейчас особый момент.

После победы вернём нормальность.

Но победа постоянно откладывается.

Потому что враг остаётся.

Так чрезвычайное состояние становится новым нормальным состоянием.

14. Ген 12. Новый человек
Система не доверяет существующему населению.

Необходимо его переделать.

Патриотическая школа.

Молодёжная организация.

Военная дисциплина.

Культ тела.

Культ материнства или воинства.

Идеологическое воспитание.

Так происходит переход от политики институтов к политике антропологии.

Фашизм хочет не только послушного гражданина.

Он хочет определённый тип человека.

15. Ген 13. Пространственная миссия
Не во всех формах одинаково сильна.

Но фашистский генотип часто производит особое отношение к пространству.

Закрыть.

Очистить.

Вернуть.

Расширить.

Колонизировать.

Собрать.

Территория перестаёт быть просто административной.

Она приобретает онтологическое значение.

Это тело коллектива.

16. Ген 14. Постоянная мобилизация
Обычная политика допускает демобилизацию.

Фашистская система с трудом.

Потому что покой возвращает человеку частную жизнь.

Собственные интересы.

Сомнения.

Различия.

Поэтому система требует постоянного напряжения.

Выборы.

Марши.

Кампании.

Войны.

Культурные битвы.

Поиски нового врага.

Мобилизация становится способом воспроизводства коллективного сверхсубъекта.

17. Генотип не равен сумме четырнадцати галочек
Это чрезвычайно важное методологическое предостережение.

Нельзя создать примитивный тест:

11 из 14 — фашизм.

9 — полуфашизм.

Такой подход был бы псевдоточностью.

Некоторые признаки центральнее других.

Некоторые возникают поздно.

Некоторые заменяются функциональными эквивалентами.

Поэтому важен не счёт.

А связность системы.

Вопрос:

поддерживают ли элементы друг друга?

18. Минимальное ядро
Если всё же выделять самое глубокое ядро, оно выглядит так:

сакрализованный коллективный сверхсубъект

миф его смертельного кризиса

обещание радикального возрождения

иерархия принадлежности

враг как причина упадка

организованный носитель единой воли

готовность подчинять право и автономию личности исторической миссии

легитимация политического насилия.

Вот это уже можно считать универсальным генотипическим ядром.

Остальные элементы определяют фенотип и стадию.

19. Генотип и фенотип
Теперь появляется очень продуктивное различие.

Генотип
Механизм.

Фенотип
Историческая форма.

Генотип говорит:

нужен коллектив.

Фенотип:

арийская раса;

итальянская нация;

этнос;

Туран;

религиозно-национальное сообщество.

Генотип:

нужен великий утраченный порядок.

Фенотип:

Рим;

рейх;

империя;

священная земля;

золотая эпоха.

Генотип:

нужен враг.

Фенотип определяет его имя.

Это объясняет, почему исторические формы выглядят настолько разными и одновременно узнаваемыми.

20. Почему генотип способен пережить поражение исторического фашизма
Можно запретить символ.

Партию.

Название.

Но если сохраняются человеческие и системные потребности:

достоинство;

принадлежность;

объяснение унижения;

великая цель;

потребность в порядке,

генотип способен найти новую оболочку.

Именно поэтому постклассический фашизм не обязан копировать 1930-е годы.

Он должен только научиться снова соединять эти потребности в самоусиливающуюся систему врага и возрождения.

21. Антигенотип
Теперь впервые можно определить противоположность.

Если фашистский генотип:

коллектив выше личности;

кризис требует врага;

величие требует исключения;

различие требует иерархии;

развитие требует мобилизации против другого,

то нооэтнический антигенотип должен работать иначе:

сильный коллектив увеличивает субъектность личности;

кризис требует знания причин;

величие измеряется производимой сложностью;

различие увеличивает число возможностей;

мобилизация направляется на развитие, а не на производство врага.

Именно это превращает метапаспорт фашизма не только в диагностический, но и в проектный инструмент.

Глава 65. Метапаспорт фашизма
1. Зачем нужен итоговый метапаспорт
Теперь можно собрать весь анализ.

Цель метапаспорта — не выдать политологу машинку для штамповки слова «фашизм».

Наоборот.

Его первая задача — сделать использование термина более трудным.

Чтобы нельзя было сказать:

мне не нравится государство — значит фашизм.

Сильный национализм — значит фашизм.

Война — значит фашизм.

Религиозность — значит фашизм.

Авторитаризм — значит фашизм.

Метапаспорт требует исследовать объект по множеству независимых осей.

И только затем ставить квалификацию.

2. Объект анализа
Первое поле:

что именно мы исследуем?

Необходимо определить уровень.

Идеолог.

Текст.

Организация.

Движение.

Партия.

Вооружённая структура.

Правящая коалиция.

Государство.

Политическая культура.

Цифровая экосистема.

Это фундаментально.

Партия может иметь радикальное крыло.

Государство — ультранационалистическую партию в коалиции.

Но из этого не следует тождество всей системы конкретной идеологии.

Первая ошибка пропаганды всегда начинается со смешения объектов.

3. Поле I. Коллективный субъект
Кто является высшим коллективом?

Гражданская нация?

Этнос?

Раса?

Религиозно-национальная общность?

Имперский народ?

Цивилизация?

Далее:

имеет ли этот субъект собственную «волю», стоящую выше воли конкретных граждан?

Чем сильнее положительный ответ, тем выше потенциал органического ультранационализма.

4. Поле II. Статус личности
Является ли человек носителем неотчуждаемых прав?

Или его права производны от принадлежности коллективу?

Может ли человек:

не соглашаться;

сменить политическую идентичность;

сохранить культурное отличие;

публично критиковать национальный пантеон?

Это одно из наиболее фундаментальных полей.

Фашизм начинается не с любви к нации.

А с десубъективации человека ради нации.

5. Поле III. Историческое время
Как построена история?

Сложная?

Открытая?

Или трёхчастная:

величие ; катастрофа ; возрождение?

Есть ли великий нормативный момент прошлого?

Объявляется ли настоящее ненормальным?

Обещается ли радикальная новая эпоха?

Здесь диагностируется палингенетический компонент, центральный для грифиновской концепции фашизма.

6. Поле IV. Катастрофа
Что именно объявлено смертельной угрозой?

Демография?

Раздел государства?

Миграция?

Оккупация?

Декаданс?

Секуляризация?

Классовый конфликт?

Утрата территории?

Важно не только наличие проблемы.

А её экзистенциальная интерпретация.

Если вся политика переводится в категорию выживания, чрезвычайные методы легче легитимируются.

7. Поле V. Враг
Кто объясняет кризис?

И насколько универсальна его функция?

Различается ли:

военный противник;

политический оппонент;

этническая группа;

обычный гражданин?

Или всё постепенно соединяется?

Особенно важен индикатор:

коллективная вина.

Если индивидуальная ответственность заменяется принадлежностью, система переходит важнейшую границу.

8. Поле VI. Внутренний предатель
Как система относится к собственному несогласию?

Политик ошибается?

Или предаёт?

Журналист критикует?

Или работает на врага?

Учёный спорит с национальным мифом?

Или разрушает идентичность?

Чем сильнее понятие предательства вытесняет понятие ошибки, тем глубже фашизация.

9. Поле VII. Иерархия граждан
Есть ли несколько уровней принадлежности?

Настоящий гражданин.

Формальный гражданин.

Меньшинство.

Подозрительная группа.

Нелояльный.

Враг.

Здесь необходимо смотреть не только закон.

Но и политическую практику.

Государство может формально сохранять равенство, одновременно создавая огромную фактическую иерархию.

10. Поле VIII. Политический плюрализм
Считается ли легитимным существование альтернативного проекта будущего?

Не просто терпится.

А признаётся законным.

Это важнейшее различие.

Фашистская система способна некоторое время терпеть оппозицию из тактической необходимости.

Но внутренне считать её ненормальной.

Диагностируется не только количество партий.

Но сама онтология разногласия.

11. Поле IX. Элита и вождь
Кто имеет право говорить от имени целого?

Избранные институты?

Партия?

Вождь?

Военные?

Религиозная элита?

Революционное меньшинство?

Сеть «настоящих патриотов»?

Критический признак:

существует ли источник национальной истины, который принципиально выше сменяемой процедуры?

12. Поле X. Государство
Как понимается государство?

Инструмент граждан?

Арбитр?

Или воплощение исторической воли народа?

Майкл Манн связывает фашистскую политическую морфологию с сочетанием органического национализма, радикального этатизма и парамилитаризма.

Чем сильнее государство сакрализуется, тем легче критика государственной политики превращается в критику самой нации.

13. Поле XI. Право
Что происходит, когда право мешает великой цели?

Право ограничивает власть?

Или власть меняет право под миссию?

Особенно опасны формулы:

время чрезвычайное;

обычные нормы неприменимы;

после победы всё вернётся.

Фашизация проявляется, когда исключение становится воспроизводимым режимом управления.

14. Поле XII. Насилие
Необходимо различать четыре состояния.

Насилие запрещено, кроме строго ограниченной государственной необходимости.
Насилие допускается как тяжёлая оборонительная необходимость.
Насилие политически нормализуется.
Насилие романтизируется и получает положительную моральную ценность.
Именно переход к третьей и особенно четвёртой стадии является мощным фашистским индикатором.

Пакстон и Манн по-разному, но оба подчёркивают практику организованного насилия как принципиальную часть исторической фашистской динамики.

15. Поле XIII. Молодёжь и новый человек
Система хочет просто образованного гражданина?

Или нового антропологического типа?

Воин.

Мученик.

Мать нового поколения.

Идеальный работник.

Расово правильный человек.

Национальный аскет.

Если политика начинает ставить задачу тотального формирования личности в соответствии с коллективной миссией, мы приближаемся к тотализирующей модели.

16. Поле XIV. Территория
Территория — юрисдикция?

Или сакральное тело народа?

Допускается ли компромисс?

Может ли живущее население иметь политическое значение, противоречащее древней карте?

Если прошлое автоматически создаёт современное право на территорию, возникает потенциал экспансионизма.

17. Поле XV. Отношение к меньшинству
Способен ли представитель меньшинства быть полностью своим?

Не «лояльным гостем».

Не «уважаемым меньшинством».

А равным участником политического целого.

Если ответ нет, необходимо выяснить почему.

Раса?

Этнос?

Вера?

Историческая память?

Именно здесь определяется расовая, этническая или религиозно-национальная разновидность.

18. Поле XVI. Экспансия или замыкание
Куда направлена энергия?

Внутрь:

очистить;

закрыть;

гомогенизировать?

Или наружу:

вернуть;

присоединить;

восстановить;

подчинить?

Это позволяет различать:

фашизм замыкания

и

фашизм экспансии.

В реальных системах они часто соединяются.

Расширить границу наружу.

И одновременно сделать пространство внутри однороднее.

19. Поле XVII. Имперская иерархия
Признаёт ли система равную субъектность других народов?

Или существует народ-центр?

Допустима ли периферия, имеющая собственные интересы?

Может ли сосед выбрать другой союз?

Если нет, появляется имперский компонент.

Имперский фашизм измеряется не размером страны.

А размером допустимой субъектности другого.

20. Поле XVIII. Колониальный режим
Существуют ли на одной территории группы с принципиально различным политическим статусом?

Есть ли постоянный чрезвычайный режим в отношении одной популяции?

Различаются ли допустимые стандарты насилия?

Если колониальная иерархия соединяется с общим фашистским генотипом, появляется колониальная разновидность.

Исторические исследования позволяют говорить о реальных пересечениях фашистской и колониальной политики, но не о тождестве двух явлений.

21. Поле XIX. Религия
Является ли религия:

личной и общинной системой смысла;

культурным наследием;

или государственной санкцией политической истины?

Особенно важный тест:

можно ли политически спорить о решении, объявленном священным?

Чем меньше пространство спора, тем выше риск религиозно-национальной фашизации.

22. Поле XX. Экономика
Экономическая система не является главным критерием.

Фашизм исторически способен сосуществовать с различными сочетаниями:

частной собственности;

государственного контроля;

корпоративизма;

мобилизационной экономики.

Именно поэтому Пейн включал в свой типологический подход не одну обязательную форму собственности, а стремление преодолеть либерально-классовую раздробленность через интегрированную национальную экономическую организацию.

Ключевой вопрос:

экономика существует ради автономных субъектов или встраивается в мобилизационную миссию коллективного государства?

23. Поле XXI. Информационный режим
Может ли неприятная информация изменить решение системы?

Или она автоматически определяется как:

вражеская;

паническая;

предательская?

Это один из важнейших диагностических критериев жизнеспособности.

Потому что система, уничтожающая негативную обратную связь, постепенно теряет способность корректировать ошибки.

Фашизм мобилизационно силён.

Но когнитивно способен стать слепым.

24. Поле XXII. Мобилизационный режим
Когда заканчивается мобилизация?

После выборов?

После войны?

После кризиса?

Или никогда?

Если всегда существует следующая историческая битва, система получает постоянную причину требовать:

лояльность;

жертву;

централизацию.

Постоянная чрезвычайная мобилизация — один из самых сильных системных индикаторов.

25. Поле XXIII. Стадия
Нельзя ставить один диагноз идее и государству.

Поэтому необходимо указывать стадию.

0. Нефашистский национализм
Сильная идентичность без фашистского генотипа.

1. Фашизирующий дискурс
Появляется часть морфологии.

2. Протофашистская среда
Возникают устойчивые носители.

3. Фашистское движение
Генотип связан в воспроизводящуюся политическую систему.

4. Фашизирующая власть
Элементы проникают в государственные институты.

5. Фашистский режим
Государственная система перестраивается вокруг фашистского ядра.

6. Тотализированная фашистская система
Миссия распространяется на государство, общество и человека.

Эта стадийность близка по духу к пакстоновскому требованию анализировать не только идеи, но и развитие политической практики фашистских движений.

26. Поле XXIV. Основной тип
Затем определяется тип.

Замыкания.

Экспансии.

Расовый.

Этнический.

Религиозно-национальный.

Имперский.

Колониальный.

Большинства.

Меньшинства.

Сетевой.

Один объект может иметь несколько характеристик одновременно.

Например:

этнический + экспансионистский + имперский + сетевой.

Это значительно точнее одного слова.

27. Поле XXV. Механизм обратной связи
Последнее и, возможно, самое важное поле.

Что воспроизводит систему?

Страх?

Внешний конфликт?

Террор противника?

Экономическая тревога?

Демография?

Историческая память?

Цифровая алгоритмическая среда?

Каждый метапаспорт должен закончиться построением причинного контура.

Потому что без этого невозможно понять, как систему изменить.

28. Итоговая сенсограмма метапаспорта
№ Поле Главный диагностический вопрос
1 объект что именно исследуем?
2 коллектив кто высший субъект?
3 личность имеет ли автономную ценность?
4 прошлое существует ли нормативный золотой век?
5 настоящее объявлено ли катастрофой?
6 будущее требуется ли радикальное возрождение?
7 враг объясняет ли он системные проблемы?
8 предатель делегитимировано ли внутреннее несогласие?
9 принадлежность существуют ли политически «более настоящие» люди?
10 плюрализм законен ли другой проект будущего?
11 элита кто монополизирует волю народа?
12 государство инструмент или сакральное воплощение?
13 право ограничивает ли оно миссию?
14 насилие необходимость или добродетель?
15 новый человек стремятся ли переделать антропологию?
16 территория юрисдикция или священное тело?
17 меньшинства могут ли быть полностью равными?
18 пространство замыкание или экспансия?
19 империя признаётся ли субъектность периферии?
20 колониальность одно ли право для всех?
21 религия вера или санкция государственной истины?
22 информация способна ли плохая новость изменить решение?
23 мобилизация имеет ли чрезвычайность конец?
24 стадия дискурс, движение или режим?
25 обратная связь что делает систему самовоспроизводящейся?
29. Красные линии
Из двадцати пяти полей особенно важны семь.

Если одновременно возникают:

органический сверхсубъект выше личности;
палингенетический миф национального возрождения;
иерархия полноценности членов общества;
враг как системная причина кризиса;
делегитимация политического плюрализма;
историческая миссия выше универсального права;
положительная легитимация политического насилия;
мы получаем уже не просто жёсткий национализм.

Перед нами возникает связное фашистское ядро.

Остальные поля позволяют установить его разновидность, стадию и степень институционализации.

30. Что не следует делать с метапаспортом
Не следует превращать его в пропагандистский инструмент.

Сначала выбрать врага.

Потом заполнить таблицу так, чтобы получить желаемый ответ.

Это уничтожит всю методологическую ценность.

Поэтому для каждого исследуемого объекта обязательно искать контрпризнаки.

Если мы исследуем возможную фашизацию, необходимо одновременно спрашивать:

существуют ли конкурентные выборы?

сильные независимые суды?

равное гражданство?

легитимная оппозиция?

самокритичная историография?

правовая ответственность своих?

институты демобилизации?

Если да, они должны войти в метапаспорт как антифашизирующие механизмы.

31. Метапаспорт должен быть динамическим
Фотография недостаточна.

Нужна траектория.

Параметр растёт?

Падает?

Стабилен?

Например:

ультраправая партия слабеет электорально.

Но её язык становится государственным.

Или наоборот:

правящая партия использует мобилизационную риторику.

Но судебная система усиливает автономию.

Таким образом, правильный объект диагностики:

не просто состояние.

А:

вектор системы.

32. Фашизм — не максимальная сила государства
Теперь мы можем разрушить ещё один стереотип.

Фашистская система кажется сильной.

Единая воля.

Дисциплина.

Мобилизация.

Враг.

Быстрые решения.

Но это особый вид силы.

Она достигается ценой уничтожения отрицательной обратной связи.

Лидер всё реже слышит:

это не работает.

Государство всё чаще слышит:

мы победим.

Система наказывает носителя плохой информации.

И начинает путать лояльность с компетентностью.

Поэтому мобилизационная сверхсила способна производить стратегическую глупость.

И это одна из причин, почему фашизм внутренне связан не только с насилием, но и с распадом.

33. Главная системная ошибка фашизма
Теперь её можно сформулировать окончательно.

Фашизм пытается уменьшить сложность общества посредством унификации.

На первый взгляд это повышает управляемость.

Но развитая система должна уметь обрабатывать сложность, а не уничтожать её.

Разные люди.

Разные гипотезы.

Разные культуры.

Разные институциональные центры.

Разные каналы критики.

Именно это создаёт способность исправлять ошибки.

Фашизм превращает многообразие в шум.

Нооэтнизм должен превращать его в вычислительный ресурс цивилизации.

34. Метапаспорт распада
Поэтому фашизм — это не только моральная проблема.

Он представляет собой дефект архитектуры сложной системы.

Он оптимизирует общество под чрезвычайную мобилизацию.

И жертвует:

адаптивностью;

когнитивным разнообразием;

субъектностью;

обратной связью;

инновационностью.

В короткой войне это может выглядеть эффективным.

В историческом масштабе система начинает накапливать ошибки.

Поэтому название книги:

«Фашизм и Распад»

имеет не только этический смысл.

Оно описывает системную причинность.

35. От метапаспорта фашизма к метапаспорту нооэтнизма
Теперь мы дошли до главной границы тома.

Фашизм исследован не как ругательство.

Не как уникальная германская аномалия.

И не как свойство одного народа.

Мы разложили его на:

генотип;

фенотипы;

типы;

стадии;

обратные связи.

Это необходимо было сделать потому, что невозможно построить альтернативу системе, не поняв, какую человеческую задачу она решает.

Фашизм даёт человеку:

идентичность;

принадлежность;

достоинство;

исторический смысл;

сообщество;

героизм;

великое будущее.

Именно поэтому он способен быть притягательным.

Сказать человеку:

«откажись от всего этого»

— значит проиграть фашизму заранее.

Нооэтнизм должен дать:

более сильную идентичность без врага;

более высокое достоинство без господства;

более сложную принадлежность без растворения;

более великий проект без экспансии;

более настоящий героизм без культа смерти;

более мощную мобилизацию без уничтожения свободы.

36. Итоговая формула метапаспорта
Теперь универсальный метапаспорт фашизма может быть сжат до одной причинной цепи:

коллективная травма или сконструированное ощущение упадка

;

миф утраченного великого целого

;

обещание радикального возрождения

;

организация народа как сверхсубъекта

;

разделение людей по степени принадлежности

;

выделение врага и внутреннего предателя

;

передача права выражать «подлинную волю» организованной элите

;

делегитимация плюрализма

;

подчинение права исторической необходимости

;

эмансипация политического насилия

;

постоянная мобилизация

;

самовоспроизводство угрозы, необходимой для сохранения самой системы.

Это и есть универсальный механизм.

Его национальная оболочка может измениться полностью.

Раса.

Этнос.

Империя.

Религия.

Цивилизация.

Большинство.

Меньшинство.

Колониальная система.

Цифровая сеть.

Но если воспроизводится эта архитектура, мы имеем право ставить вопрос о фашистской квалификации.

И наоборот:

ни патриотизм;

ни любовь к собственному этносу;

ни историческая память;

ни религия;

ни сильное государство;

ни национальная армия;

ни даже чрезвычайная война

сами по себе фашизма не образуют.

Именно связная система делает фашизм фашизмом.

Отсюда начинается следующая, уже конструктивная задача.

Мы знаем, как построена система, превращающая идентичность в господство, травму — в врага, а мобилизацию — в саморазрушительную положительную обратную связь.

Теперь необходимо построить противоположный механизм.

Систему, в которой:

идентичность увеличивает интеллект;

этничность — разнообразие возможностей;

национальная энергия — скорость развития;

историческая память — способность не повторять катастрофу;

государство — субъектность человека;

а коллективное величие измеряется не количеством побеждённых и подчинённых,

а количеством нового мира, который общество способно создать.

Именно отсюда начинается переход

от метапаспорта фашизма

к

метапаспорту Нооэтнизма и Суперразвития.

*******