Небо после запятой

«Небо после запятой».

Как вдох и выдох, как надрез,
как боль, теряющая вес.

Мы остаёмся навсегда-
в коротком «нет» и долгом «да»,
в печальном дне, в прощальном сне,
как капля нежности на дне.

Мы остаёмся в строчке той,
где небо после з а п я т о й
вдруг обрывается на треть,
чтоб бесконечностью взлететь.

И в этой паузе — вся суть:
ни взад, ни вбок, ни как-нибудь,
а только ввысь, где звёздный свет
не помнит, был ли ты, иль нет.

Мы остаёмся в каждом «здесь»,
где времени разорвана жесть,
где прошлое — как хрупкий лёд,
а будущее — лишь полёт
над пропастью из чистых строк,
где даже Бог не знает срок
того мгновенья, что дано
нам, чтобы стало всё — одно.

Одно на всех: и свет, и тьма,
и тишина, что без ума
от собственной своей глубины,
где наши души сплетены
в один невидимый узор,
что вечен, как ночной укор
за то, что мы не всё успели,
не доплели, не досмотрели,
не дозвонились до небес,
не превратили крест в процесс
освобождения от пут,
в которых звуки не поют,
а только шепчут: «Ты — ничей,
но ты — у всех, среди лучей,
среди дождей и среди вьюг,
где каждый — самый близкий друг,
и каждый — самый страшный враг,
и всё — всего лишь белый знак
на чёрном поле бытия,
где я — не я, и ты — не ты».

Мы остаёмся в каждом сне,
где время тает на стене,
где цифры — буквы, буквы — ноты,
где от любви растут икоты,
где от разлуки — седина,
а от надежды — тишина,
в которой слышен каждый вздох,
как будто кто-то снял сапог
и осторожно босиком
прошёл по сердцу молоком
и мёдом, и солёной кровью,
и материнскою любовью,
и детским смехом, и тоской
по той планете голубой,
где мы когда-то были всем,
а стали — ничем и ни с чем.

Но остаёмся — парадокс,
как у воды — солёный вкус,
как у огня — слепая страсть,
как у стиха — оборванная власть
над тем, что было и пройдёт,
но никогда не перейдёт
в разряд небывшего, нет, нет —
мы остаёмся, как скелет
в шкафу у времени, как свет
в конце тоннеля, как ответ
на незаданный вопрос
о том, кто падал, кто подрос,
кто улыбнулся сквозь дожди,
кто прокричал: «Ты подожди!»,
но не дождался, и теперь
мы остаёмся, как потеря,
как обретение, как шрам,
как знак, поставленный порам
и грациям, и городам,
и чудесам, и проводам,
по которым бежит ток
от слова «вечность» до щеки,
от поцелуя до беды,
от одуванчика до звезды.

Мы остаёмся в тишине
той, что страшнее, чем войне,
той, что не лечит, а калечит,
той, что и дышит, и предвечна,
как вода в разрыве плоти,
как соль на ране, как в полёте
птица, что не машет крыль,
а просто падает в быль,
в небыль, в высь, в разрыв, в обрыв,
где мы когда-то были живы,
где мы когда-то были правы,
где мы любили без поправки
на время, ветер и песок,
на этот вечный свой итог,
который пишется с разбега,
как будто не было нигде
ни боли, ни потери, ни
того, что стало вдруг — в тени,
в тени того, что было свет,
но превратилось в силуэт,
в намёк, в пунктир, в едва-едва,
в слова, где прячутся слова,
где эхо — мать, а тишь — отец,
где мы остались наконец
теми, кто не умел прощать,
но научился отпускать
всех, кто держал за руку слишком
крепко, до хруста, до манишки,
до дна, до капли, до искры,
до той последней пустоты,
где нет ни верха, ни низа,
ни правды, ни кристалла слезы,
ни даже имени — одно
лишь то, что нам дано
в моменте между «нет» и «да»,
где мы остались навсегда.

Мы остаёмся в ливнях косых,
в улыбках, что стали для космоса,
в глазах, что не видели света,
но видели душу поэта.

Мы остаёмся в стихах, что не пишут,
в руках, что не дышат, но слышат,
в шагах, что уходят за горизонт,
где даже у вечности — свой горизонт.

Где даже у Бога — его потолок,
где каждый из нас — это больше, чем слог,
это больше, чем буква, чем точка, чем знак,
это — вечный возврат, это — тот же маяк,
что светит в тумане, но светит всегда,
и мы остаёмся, как в море — вода,
как в небе — орёл, как в ночи — тишина,
как в жизни — сама же она.

Без начала, без конца,
без улыбки у крыльца,
без прощания у двери,
без надежды, без потери.

Просто — есть. И просто — мы.
Между строчек, между тьмы
и того, что называют светом,
там, где время спето ветром,
где оно разлито в звёздах,
в молоке, в слезах и в грозах.

Мы — внутри. Мы — снаружи.
Мы — в том, что никогда не тужит,
но всегда грустит чуть-чуть,
чтоб не сбиться с верный путь,
чтоб не кануть в Лету-реку,
чтоб остаться в человеке,
в его вздохе, в его лжи,
в его правде, в его ножах,
в его ласке, в его боли,
в его воле и неволе.

Мы остаёмся, когда все ушли,
когда корабли не пришли,
когда телефоны молчат,
как будто внутри них — закат,
когда ничего не ответить,
но хочется верить и светить
из той темноты, где мы были
и где мы себя позабыли,
чтобы снова найти себя там,
где каждый — и камень, и храм,
где каждый — и пыль, и Вселенная,
где речь — и немая, и пленная,
и вольная, как ветер в степи,
как боль, что не просит цепи,
как радость, что даже в аду
находит причину идти к звезде.

Мы остаёмся в том самом «да»,
что длиннее, чем жизни вода,
и в том самом «нет», что короче,
чем взмах ресницы средь ночи.

Мы — в том промежутке, где всё,
и ничего — как лицо
у времени, стёртое до дыр,
но всё же — прекрасный пунктир.

Мы — в этом пунктире, в тире,
в вопросе, что спит на заре,
в ответе, что умер вчера,
но жив, потому что — игра.

Игра, где мы — фигуры и тени,
игроки и сами ступени,
и лестница в небо, и пропасть, и мост,
где каждый из нас — это самый простой
и самый сложный из всех вариантов,
из всех расставаний и всех контактов.
Мы — в этом.

Мы остаёмся в том, что не с нами,
в том, что не пишется между словами,
в том, что не дышит, но дышит как раз,
в том, что не видит, но видит нас.

В том, что не знает, что мы есть,
но знает, что вечность — не лесть,
что время — не цифры, а взгляд,
что мы — это всё, что подряд,
что хаос — наш дом, и уют,
и слёзы, и смех, и салют,
и молитва, и крик, и молчанье,
и наше с тобой окончанье,
которое — снова начало,
потому что нас слишком мало,
чтобы уйти насовсем,
и слишком много — совсем.

Мы остаёмся — как запятая,
как та, что всегда молодая,
как та, что не ставит точку,
как та, что срывает цепочку
причин и следствий, и просто
остаётся средь звездного роста,
средь пепла и пепла, средь света и тьмы,
средь той тишины, что важнее, чем мы.

Мы — в ней. Мы — в её глубине,
где время не душит, как в доме,
где дышится полной грудью,
где мы — не усталость, не суть,
а только — начало, начало, начало,
которое вечно звучало,
звучит и звучать будет после,
как эхо от брошенной кости,
как песня, что спета без нот,
как тот, кто не ждёт, но идёт
за линией горизонта,
за гранью последнего зонта,
за дождём, за снегом, за летом,
за всем, что мы назвали светом,
за всем, что мы назвали тьмой,
за той, что была бы собой,
если б не мы.

Но мы — есть.
И в этом — вся наша честь,
и в этом — вся наша боль,
и в этом — вся наша роль,
которую мы не играли,
а просто прожили в дали,
которая стала нам домом,
и стала — единственным сломом
всех правил, всех линий, всех схем,
всех «нет» и «да» — между тем.

И вот — мы остались. Навечно.
Как буква, как слово, как плечи,
как чья-то ладонь на стекле,
как отблеск огня на земле,
как крик, что не слышен, но слышен,
как тот, кто — не вышел, но вышел
из круга, из цикла, из плена,
из дыма, из тлена, из стена,
чтоб стать тем, что вечно, без дат,
без имени, без лишних плат,
без кожи, без плоти, без дат,
без всяких «когда» и «куда».

Мы — просто остались. И точка.
Но точка — как та сорочка,
что рвётся, но держит тепло,
как то, что уже утекло,
но всё же — струится в ладонях,
как дождь в пересохших ладонях,
как снег в городах, где нет нас,
как взгляд, что не гаснет ни раз,
как нежность, что больше, чем слово,
как жизнь, что не стала иной,
а стала — всего лишь собой,
собой, что осталась с тобой.

Мы остаёмся.
Навсегда.

В коротком «нет»
и долгом «да».
В прощальном сне,
в печальном дне,
в одном-единственном огне,
что не сжигает, а хранит,
что не уводит, а звенит
внутри, как колокол забытый,
как мир, разорванный на нити,
и снова сшитый по краям —
всё тот же, тот же самый храм,
где мы — не люди, не слова,
а только — неба синева,
только — дождя черновики,
только — ушедшие шаги,
только — оставленный след,
где «нет» и «да» — один ответ.

И этот ответ — тишина,
которая нам дана,
чтоб мы остались навсегда.

Мы остаёмся.
Всё.
Конец.
Но это — не конец.

Это — венец,
в котором нет ни точек, ни тире,
ни тех, кто прав, ни тех, кто в игре,
ни даже нас — в привычном смысле,
ни даже дней, что слишком кислы,
ни даже ночи, что черна,
как уголь, вынутый из сна.
Мы — за пределами всего,
где нету даже самого
того, что мы зовём «собой».

Мы — вечность, ставшая собой.
Мы — тишина, что стала словом,
мы — свет, что стал для тьмы покровом,
мы — дождь, что стал для неба плачем,
мы — то, что значит, а не значит.
Мы — то, что есть. И то, что будет.

Мы — те, кого никто не судит,
и те, кого никто не спас,
но мы — в последний, в тот же час,
в тот самый миг между строк,
где даже Бог замкнуть не смог
круг, потому что круга нет,
есть только свет и только свет,
и мы — в нём. В свете. Навсегда.
В коротком «нет» и долгом «да».