Геккон

               
Глаза быстро привыкли к темноте. Солнечный свет скупо падал через неровное отверстие вверху и освещал кусок земляного пола. На солнечный луч с вихрями пыли больно было смотреть, так он бил по глазам после полной темноты. Тело болело неимоверно, кружилась голова и болели раны на ноге и голове. Мозг лихорадочно работал, ища выход из всего этого, но мысли, как лошади по цирковой арене, лихорадочно бегали по кругу. В изнеможении я прислонился к мокрой земляной стене и затих...

Очнулся я от криков и увидел, как в луче солнечного света сверху на верёвке спускается глиняный кувшин. Я застонав, кинулся к нему и лихорадочно стал развязывать верёвку на горлышке кувшина. И вовремя. Веревка быстро пошла вверх. В кувшине (о счастье!)  была вода. Несколько глотков я влил в себя, даже не чувствуя вкуса, но остальные пару глотков выпил медленно, смакуя каждый грамм драгоценной жидкости. Рассудив, что неизвестно когда в следующий раз спустят воду и лучше иметь хоть немного в запасе, оставил себе немного воды в кувшине.

Пятно света вверху постепенно темнело, и наконец наступила полная темнота. Лишь несколько блёклых звёзд с любопытством заглядывали в мой земляной мешок сверху. Днём вонь и жара с духотой, а ночью та же духота, но с холодом. Постаравшись сжаться как можно плотнее, я пробовал уснуть. Но сон не шёл, в мозгу крутились последние события и сожаления от того, что случилось всё именно так, а не по-другому...

И вдруг что-то или кто-то маленький и скользкий (как мне показалось) пробежал по мне. Я вздрогнул от неожиданности и испуга и резко сел. Сразу заныли голова и раны. Подумал, что это змея, а вдруг она ядовитая? До самого утра сидел, переживая, без сна. С первым лучиком солнца я разглядел на стене маленькую ящерку -геккона. Он сидел, не моргая, и даже не думал никуда убегать, наверное, оттого, что я  совершенно не двигался. Вдруг геккон тихо, но мелодично защёлкал или запел. Больше всего это было похоже на чириканье воробья. Я слушал и на душе становилось чуть легче: рядом хоть кто-то живой...
Через время сверху с криками и, видимо, проклятиями спустили верёвочную петлю и подняли меня наверх. От яркого света я зажмурился и, споткнувшись, чуть не упал. Получив в спину удар прикладом,  чуть не задохнулся, но меня схватили и буквально поволокли к дому, обнесённому высоким глинобитным забором. Бросили  на землю перед ковром, на котором сидело несколько бородатых мужчин в чалмах.

Мне задавали вопросы на разных языках пока не задали на узбекском. Этот язык был мне понятен (в силу специфики моего рождения я понимал родственный узбекскому азербайджанский), и я мог отвечать на вопросы. Меня спрашивали несколько раз, может ли моя семья заплатить за меня выкуп, а я не знал, что отвечать. Сказать, что я интернатский, - могут сразу пустить в расход; сказать, что есть родня, способная заплатить, - можно выиграть хоть немного времени. Поэтому написал адрес моего интерната на клочке бумаги и протянул его сидящим. Я даже не почувствовал удара прикладом автомата по голове и очнулся уже в своём земляном мешке. Как меня туда спустили я не представляю...

Через время (а сколько его прошло, не знаю) в зиндан неожиданно опустился мешок с куском лепёшки и кувшином с водой. Отвязав верёвку, я несколько раз дёрнул её, показывая, что можно поднимать. Странно, но есть не хотелось, зато была жуткая жажда. Допив из припрятанного кувшина всю воду до капли, я прикопал новый кувшин в земляном полу, чтобы хоть чуть остудить тёплую воду.

Геккон несколько раз быстро перебегал по стене, после остановился и не моргая смотрел на меня. Не знаю, чем он питается в этом земляном мешке... Я отломил и раскрошил небольшой кусок лепёшки и посыпал на земляной пол, туда, где луч солнца создал неровное светлое пятно. Геккон быстро высовывал и втягивал язык, что-то выискивая на земляной стене.

Ночью через дыру в потолке была видна полная луна. Я долго смотрел на неё и завидовал её свободе и покою. Но постепенно луна сместилась влево и окончательно ушла из видимости.  В полудрёме, дрожа от ночного холода и сырости, я вспоминал интернат... Мало, ой как мало было в нём хорошего, но было главное в моей тогдашней жизни: огромная сохранившаяся библиотека на третьем этаже здания интерната, оставшаяся ещё с той поры, когда там была дворянская усадьба. И те герои, о которых я читал (и часто перечитывал), казалось, беседуют со мной.

...Положение у меня было аховое: пустят в расход в любом случае. Я просто бесполезен этим муджахедам, с меня не взять ни выкупа, и ничего полезного, и я скорее сдохну, но не стану для них рабом. Значит, жить мне осталось несколько дней и надо что-то придумывать. Выбраться отсюда нереально, это не голливудское кино, а жизнь и плен, но есть возможность продать свою жизнь подороже.

Наблюдая за гекконом в свете уже заметно наступающего утра, увидел его резкий бросок вперёд, и уже лапы паука, торчащие из его рта. А он спокойно пережёвывал паука - чёрную вдову или каракурта. Укус этого паука очень болезнен, а порой и смертелен, особенно если есть аллергия на его яд. Вслух я прошептал слова благодарности геккону и, кстати, дал ему имя - Игорь. Почему именно это имя, не знаю, но так захотелось, чтобы рядом был кто-то, к кому можно обратиться по имени...

Весь следующий день прошёл в полной прострации, болела голова, и я только пил воду из выкопанного кувшина. Впрочем, кое-что было: несколько душманов собрались вокруг дыры в мою тюрьму и, хохоча, обзывали меня. Один из них несколько раз показывал гранату и, смеясь, угрожал сорвать чеку и бросить её вниз. Но, видимо, кто-то из старших, проходя, прогнал их, и вновь стало тихо.

Я нашел взглядом, где сидит Игорь и подумал: если бы граната была брошена, то я бы вскочил и своим телом закрыл геккона. А ещё о том, что я просто сентиментальный идиот. Впрочем, об этом и ещё о многом другом я думал постоянно, ища выход из всего этого, но всё было как на табличке в метро «Выхода нет»...

Случай с пауком натолкнул меня на мысль: что если разыграть укус ядовитого паука и последующую собственную смерть? Душманы полезут доставать труп и поднимут меня на поверхность, а там! А там тоже никакого выхода: вокруг целый лагерь вооружённых муджахедов, которые пристрелят меня сразу же, как только поймут, что я жив.

- Что, Игорь, как считаешь? Подохнуть тут, в зиндане или всё-таки действовать?

Геккон, не моргая, смотрел на меня, время от времени высовывая язык и трогая им плотную земляную стену. Это впоследствии, спустя много лет я узнал, что гекконы так пьют, собирая языком частички воды со стен. А не моргают они из-за отсутствия век.

Тянуть время дальше просто не было смысла: я терял силы, и мой обман с выкупом вот-вот мог раскрыться. Я лёг на пятачок земляного пола, освещаемый лучом солнца, и громко крикнул. Потом ещё несколько раз с каждым разом всё слабее. Увидев боковым зрением, что кто-то смотрит сверху, я захрипел и несколько раз дёрнувшись, затих.

Наверху началось движение, несколько людей по очереди заглядывали в дыру и смотрели на меня. Потом один выстрелил в меня из АК-47. Но на моё счастье, видимо, прицел автомата был сбит, и пуля вошла в земляной пол в нескольких миллиметрах от моего живота. Я не дернулся, и там наверху посчитали, что попали в меня и я по-настоящему мёртв.

Через пару часов деревянную решётку вверху откинули и медленно опустили в зиндан бревно с набитыми поперечными палками - эдакая импровизированная лестница. По лестнице медленно буквально сполз человек в рваной грязной форме советского образца и даже с одним сохранившимся погоном старлея. Обвязав меня верёвкой, он дал знак поднимать. Меня тянули вверх, а старлей удерживал тело на бревне. Когда его подняли, то просто бросили меня у самого края дыры. Один из душманов, видимо, матерясь и проклиная, плюнул мне в лицо, а старлей стал отвязывать верёвки. У мусульман нельзя дотрагиваться до мёртвых, тем более гяуров. И они разошлись по своим дела, оставив меня со старлеем. Тот, взяв меня подмышки, потащил под навес и накрыл грязной рогожей.

…В Ленинграде опять сырое и промозглое утро. Никак не могу привыкнуть к этому спотыкающемуся названию Санкт -Петербург. Для меня слово Ленинград никак не связано с Лениным. Это отдельно живущее название, напоминающее о героизме, блокаде, чем-то юном и родном. С Лениным у меня связано больше название Петроград, вот в нём и пожар, и стрельба, и речи с броневика.

А Санкт -Петербург - это ноющие на погоду раны и головная боль. В таком состоянии и при любой погоде люблю уходить на набережную Невы и бродить по гранитным плитам, читая про себя те стихи, что помню. Каждый раз даю себе слово перечитать Блока и Бродского, и каждый раз дома откладываю это.

Ныне суббота... И я снова на набережной. Смотрю на мутную, пахнущую тиной и сыростью Неву, на облака рвано проплывающие совсем рядом и низко. Никогда не заходил в магазины и кафешки, что вдоль набережной, но тут хлынул дождь, и я заскочил в заведение со странным названием «Зоомастер». Хотелось спросить, что за мастер такой, но по ленинградской привычке доставлять как можно меньше беспокойства окружающим, - промолчал.

Стал обходить весь магазин, делая вид, что я тут намеренно, а не из-за дождя, и рассматривать местных обитателей. Попугаи, канарейки, котики внизу в клетках на полу, сова, отвернувшаяся от посетителей, и множество всяких поводков, блестящих и разноцветных штук, клеток, свитерков с комбинезончиками и т.д. и т.п. И в самом углу тёмная клетка до потолка с инфракрасной лампой. Подойдя, вначале подумал, что клетка пуста, но после разглядел немигающий взгляд и тонкий длинный язык, ощупывающий все перед собой. И сразу укол в сердце и слеза, защекотавшая глаза. ИГОРЬ... Геккон. Это ты? Такой же серый и безразличный ко всему (на вид).

Я понимал, что того, настоящего Игоря я никогда не встречу, но это был его брат или сестра, его копия. Я попробовал где-то присесть (от воспоминаний подкосились ноги), но ничего рядом, похожего на стул, не было. Я сел на каменный пол: для Питера это просто скандал - и долго сидел, стараясь успокоиться. Подошедшая девушка -продавец запричитала:

- Вам плохо? Вызвать скорую?

Все в магазине забегали, кто-то принёс из подсобки стул, кто-то стакан воды из кулера. Я поспешил всех успокоить, что со мной всё нормально, просто кортизоловый выброс, скоро всё будет хорошо. Почему-то фраза о кортизоловом выбросе всех успокоила, и они разошлись по рабочим местам. Со мной осталась только первая девушка. Она бойко и заученно протараторила небольшую лекцию о гекконах, где они обитают, что едят и сколько их разновидностей.

И пригласила к другому вольеру, где обитали мадагаскарские яркие гекконы, но я вернулся к Игорю (или к его родственнику) и замер, разглядывая его. Через неделю, оборудовав дома целый вольер для геккона, я выкупил его. Переехал ко мне он на удивление спокойно, даже ни разу не дёрнувшись. Уже дома в вольере он запел, застрекотал, как некая птичка, но при этом не мигая и не шевелясь.

…Под рогожей было жарко и пахло засохшей кровью. Любой из проходящих мимо душманов мог прошить очередью или одиночным выстрелом мёртвого гяура просто так, ради смеха. Но все обошлось. Поднялся сильный ветер, и все спрятались по своим строениям и кибиткам. Через время пришёл старлей и, матерясь, стал грузить меня на рогожу. После потащил свой груз к обрыву на конце аула. Подтащив к краю, он уже хотел сбросить меня в овраг, но я подал голос и откинул рогожу от лица.

Старлей от удивления сел на песок. Он заявил, что сам видел, как в меня стреляли, а я, показывая пятно на одежде, убедил его, что это старый кровавый след. Старлей предложил мне спуститься в овраг и там на излучине пока спрятаться в небольшой пещерке. А после того как стемнеет, он принесёт воды, и мы обсудим, что делать дальше. Мне ничего не оставалось, как довериться его словам и ждать. Просто ждать. Найдя пещеру, я с трудом поместился в ней и несмотря на всю сложность момента, крепко уснул.

…Вскоре Игорь нашёл дыру в клетке и с упоением бегал по потолку всей квартиры. Я боялся лишь того, чтобы он не упал с потолка и особенно на кухне и особенно на горящую газовую конфорку. Даже перестал готовить, питаясь рядом в кафе, а дома лишь пил чай из электрочайника. Кормом для Игоря я запасся в том же «Зоомастере». Целый кулёк каких-то сушёных кузнечиков или чего-то вроде. Вскоре он так освоился, что стал свободно забегать ко мне на стол и подолгу петь свои песни. Несколько раз я замечал его пытающимся залезть на оконное стекло, но оттуда он, скользя, падал, смешно дрыгая лапками.

Ленинградская ну или Санкт-Петербургская погода много холоднее погоды родины геккона, и он приспособился: стал спать у меня в постели. Осторожно заберётся на грудь и там, пригревшись, затихнет. А я сплю так чутко и осторожно, чтобы не придавить этого мелкого непослушного воспитанника. Да, впрочем, все у кого есть котята или мелкие собакены, спят именно так.

Как-то Игорь меня даже выручил: некая знакомая моих друзей, сведя со мной знакомство, напросилась в гости. И вот сидит она в гостиной, буквально на глаз измеряя метраж моей квартиры и обстановку, я вожусь на кухне делая некое угощение, а Игорь... Ох этот Игорь! Он вдруг спустился с потолка и замер на столе перед дамой, не мигая и исполняя одну из своих чирикающих песен. Дама была настолько шокирована и испугана, что пулей выскочила из моей квартиры и больше никогда не появлялась у меня и не отвечала на звонки.

Через пару лет, совсем забыв о ней, случайно узнал, что она вышла замуж за некоего интеллигентного по внутреннему содержанию мужчину, привезла ему из области своих двоих детей и после их усыновления данным инвалидом умственного труда развелась с ним, получив алименты и жилплощадь. Спасибо, Игорь! Иди, я дам тебе свежих жучков-червячков...

…Уже бледнело небо на востоке, когда к пещере приполз старлей. Принёс немного риса на лепёшке и бутылку с водой. Главное - рассказал новость о том, что трое новых пленных бойцов сидят в зиндане. В пяти километрах вверх по дороге их БТР подорвался на мине, но один успел подать сигнал бедствия и координаты. Двое попали в плен контуженными и без сознания от взрыва, а третий в сознании, но раненый и с повреждённым автоматом. Они надеются на скорое освобождение.

После старлей Диденко Георгий рассказал, что он попал в плен без сознания, с многочисленными ранениями. Сам из Ленинграда. Пробовал бежать, но был пойман и две недели лежал после избиения в зиндане связанный, без еды и с минимумом воды. Так что, предупредил  старлей, сегодня или завтра ждём наших. Будь готов...Я шёпотом ответил по-пионерски: «Всегда!»

Старлей, впрочем, не старлей, а Жора ужом и почти без звука пополз назад, а я, стараясь не задремать, стал ждать. Уже солнце клонилось к закату, когда мой обострённый слух услышал слабое жужжание. Вертушка (вертолёт) летел прямо на лагерь муджахедов, выпуская перед собой ракеты. Лагерь мгновенно вспыхнул: а что там не гореть: глинобитные кибитки сделаны из палок и некоего вещества, название которого не произносят в приличном обществе. Я изо всех сил побежал к лагерю, по пути схватив автомат одного из убитых душманов.

Вот я уже за дувалом,  и прямо на меня прут несколько муджахедов. Подпустив их совсем близко, я картинно встал и одной длинной очередью скосил их. Это сейчас я бы не стал делать подобных голливудских жестов, но тогда... Тогда я не мог по-другому. Я, умерший и застреленный в их глазах, вдруг ожил и мщу за себя. Автомат в моих руках (китайское дерьмо) просто рассыпался от длинной очереди, из силумина они их делают что ли? Сдернув с одного из убитых его АК -47, я побежал на звуки выстрелов. Залёг за дувалом, вовремя сообразив, что меня могут свои же пристрелить в суматохе.

- Ребята, десантура! Я свой, русский!!!Слышите, свой! -  несколько раз прокричал я. Стрельба прекратилась, мне приказали бросить оружие и выходить. Я медленно вышел из-за дувала и пошёл на голос. Двое подхватили меня и поставили на колени перед своим командиром, по погонам - майором. Я доложил, кто я, как попал в плен и главное: я знаю, где их люди. Тут же три человека кинулись со мной. Я привел их  к зиндану и показал эту дыру в земле. После  объяснил, что тут есть ещё один наш, старший лейтенант Диденко.

Жору мы нашли за одним из домов хрипящим кровавыми пузырями простреленных лёгких. Он уже не мог говорить и только показывал мне взглядом на внутренний карман гимнастёрки. Я достал сложенную бумажку, и тогда он закрыл глаза и, несколько раз дёрнувшись, затих. Жору и ребят из зиндана погрузили в вертолёт. Я сел рядом с ним и несколько раз за полёт закрывал ему раскрывающиеся от тряски глаза.

Уже в госпитале, после всех допросов особистов, установления моей личности, обстоятельств того, как я попал в плен, я смог прочесть то, что было написано на этом клочке бумаги. Ленинградский адрес, на Васильевском острове, имя и фамилия его мамы и просьба ни в коем случае не говорить матери, что его убили... А надо сказать, что, мол пропал без вести: пусть у мамы будет надежда на возвращение сына…

Так я после службы попал в Ленинград. Анна Петровна приняла меня как родного, и я, видя её болезни и полный упадок сил после вестей о сыне, остался рядом. Через год она незаметно ушла .Я, похоронив и сделав всё как надо по русскому обычаю, уже собирался куда-нибудь на севера, как  вдруг узнал, что являюсь по её завещанию единственным наследником... Пару раз мне снился Жора, улыбающийся и радостный, одобрительно кивающий, мол, всё правильно, всё хорошо!

Мы с Игорем, моим геккончиком, живём. Я благодарен ему за постоянное и безоговорочное одобрение всех моих начинаний. А ещё за то, что он всегда, не возражая, выслушает меня. Нет, даже не за это... А за то, что, когда я был готов сломаться, он (не он, конечно, но его родственник!) показал мне, что надо жить и всегда надеяться. Так и живу и считаю, что это правильно!