Олег Охапкин

Есть люди, рожденные с тайной, как с родимым пятном. Они появляются на свет в час, назначенный пророчеством, и вся их дальнейшая жизнь — лишь медленное, мучительное врастание в предначертанный образ. Таким был Олег Охапкин, чей приход в мир, казалось, был обставлен всей тяжелой торжественностью старых легенд. Говорят, в самый лютый блокадный год, когда Ленинград сотрясал голод, а младенцы рождались «как маленькие трупики», на берегу Невы явился мальчик «ангельской красоты». Нянечка в родильном доме, последовательница Иоанна Кронштадтского, тотчас узнала в нем того самого младенца, о котором пророчествовал умирающий старец. Так начинается житие, которому суждено было стать одной из самых горьких и светоносных страниц ленинградского андеграунда.

Детство его было соткано из ладана, церковного пения и суровых монастырских стен. Воспитанный в духе учения отца Иоанна, он пел в хоре Александро-Невской лавры, впитывая тяжелую красоту архаического слова. Но, как это часто бывает с избранниками, наступил момент бунта — не против Бога, но против собственной участи. «Будучи не в состоянии их решить, он взбунтовался... это было стремление уйти от своего предназначения, быть как все», — вспоминал друг поэта Сергей Стратановский. Этот побег длился шесть лет и окончился крахом: приняв на себя тяжесть бытия, Охапкин осознал, что бегство от пророчества — всего лишь другая форма его исполнения. Вся его дальнейшая поэзия стала диалогом с теми, кто бежал от Бога, — с Ионой во чреве кита и с Иовом на гноище.

Внешняя канва его жизни обманчиво проста, как перечень музейных экспонатов. Он оставил занятия музыкой в год смерти Анны Ахматовой, окончательно решив посвятить себя стиху. Зимой он служил в Эрмитаже, летом уходил в археологические и геофизические экспедиции — в Среднюю Азию, в Якутию. Позже были годы работы оператором газовой котельной. В 1968 году он сближается с Иосифом Бродским, и, что особенно важно, именно благодаря Охапкину Бродский начинает серьезно интересоваться силлабической поэзией. Охапкин был для современников фигурой легендарной, одним из «столпов», сшивающих воедино пеструю ткань «второй культуры». Его поэтическая манера соединяла тяжеловесный классицизм с просторечием, что вызывало у слушателей шок узнавания: «От ваших стихов такое впечатление, будто вообще не было советской власти», — сказал ему однажды потрясенный друг. На что Охапкин лишь засмеялся: «Да только так и надо писать».

Парадокс его существования заключался в том, что, будучи идеологом «Бронзового века» и соредактором самиздатского журнала «Община», он оставался удивительно свободен от иерархической спеси, столь свойственной его собратьям по цеху. Один из современников, вспоминая встречи в восьмидесятых, отмечал, что при общении с другими «столпами» чувствовалось — они знают свое место. «В общении с Охапкиным этого не было никогда». Его можно было застать на коммунальной кухне поющим пасхальный тропарь, а можно было увидеть, как он, с глазами «величиной с десертные тарелки», читает стихи так, что «возвращается то, что на них потратил». Было в нем что-то от безумного херувима из зарисовок Довлатова — существа не от мира сего, заброшенного в мир с целью его пересоздания.

И финал его был под стать житию. Олег Александрович Охапкин умер 30 сентября 2008 года, не дожив нескольких дней до своего шестидесятичетырехлетия, на казенной койке в психиатрическом отделении петербургской больницы. Его отпели в Конюшенной церкви. Поэт, для которого библейские архетипы Иова и Ионы стали плотью и кровью, ушел так, как уходят пророки, — не понятый до конца, но оставив после себя текст, который, подобно заклинанию, возвращает нам утраченное чувство языка. И когда читаешь его строки о том, что «долог, долог и тяжек путь», начинаешь понимать: этот путь был не просто земной дорогой, а путем восхождения на ту самую горку, «над которой незримый крест распахнулся настолько горько, что вольнее не сыщешь мест».

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал