Клаус

День клонился к вечеру, и Клаус уже предвкушал одинокий ужин в «Шато», на котором ему подадут жареные ребра в меду, терпкую брусничную водку, чесночный хлеб, картофель с маринованными груздями и холодный кисловатый айран.

Впереди еще четыре свободных дня, когда никому в мире ничего не может понадобиться от Клауса. Никакого расписания, никаких забот, совершенная звенящая пустота длинных выходных, когда можно выключить телефон – выключить вообще все, что способно потревожить его – и предаться ленивой неге.

Клаус, говорил он себе, ты работаешь здесь больше тридцати лет. Ты уже немолод. И ты даже не устал, просто понял, что не принадлежишь этому месту, как не принадлежал никогда. Ощутил будто сквозь слои нанесенного приливом песка, что мир вокруг тебя не просто велик – он еще включает и тебя самого. Клаус, не поверишь, но ты есть! Как тебе такое, старик?

Стрелка подходила к пяти. Еще час, и за окном потемнеет.

Затем вдруг замерла – и пошла обратным ходом.

Клаус удивился, привстал и надел очки, которые, как правило, не носил, но в которых себя чувствовал увереннее, если приходилось всматриваться в детали.

Бесспорно, часы отматывали время назад, отдаляя его от ужина, безмятежности и отключенных телефонов.

Чего доброго, вновь наступит утро, когда он в переполненном трамвае ехал на службу, опаздывая, потому что вышел какой-то сбой на линии, из-за которого транспорт шел с задержкой. Затем ему снова придется…

А что, если время не исправиться? Что, если оно вдруг, словно мяч в пинг-понге отскочило назад и два-три миллиона лет будет возвращаться обратно, сначала возродив Римскую империю, затем вымершие виды, загнав человека вновь в кроны деревьев, уходя все дальше и дальше к своим истокам?

Эта мысль на минуту-две заняла его внимание.

Картина расширялась и вилась по спирали – тот, кто наблюдал ее, рисковал рассудком. Все-таки средний человек слишком беден воображением, а мозг его, как сказал бы заправский зумер, имеет ограниченные вычислительные возможности.

Затем Клаус – полагаем, ощутив эту ограниченность – решил сбросить оцепенение и предпринять что-нибудь практическое, как бы глупо и самонадеянно это ни звучало.

Он подвинул стул, критически осмотрел его, приставил под часами к стене и сам взгромоздился на него будто исполинский, лишенный оперения филин.

Там он, поджав губы от напряжения, медленно, стараясь не повредить тонкий механизм, начал большим пальцем правой руки толкать часовую стрелку в должном, как считал, направлении, поглядывая, меняется ли что-то вокруг.

За окном начало заметно темнеть.