Щелчок

- Когда же это всё закончится? - сказала одна женщина друго за не праздничным, но обильно заставленным блюдами столом.

- И не говори! Не только мы, но и все уже так сильно устали! Хочется спокойствия и понимания будущего!

- Жинка, не жалуйся! - вклинился мужчина в разговор двух женщин, - там, на войне... было гораздо тяжелее, чем здесь, дома...

- Кто бы говорил... - тяжёловесным, низким прокуренным басом сказал мужчина - муж второй женщины, с другой стороны стола.

- Я так же, как и ты, Серёга был на войне! и имею...

- Завали хлебало... ты тыловая крыса...

- Я! Я! Я был на штурме! Как и ты! - срывающимся голосом, почти пищал мужчина.

- Один раз... а всё остальное время был в тылу... так что не смей открывать свою пасть, хотя бы в моём доме, на эту тему...

- Да как ты смеешь затыкать меня Серый! Я такой же ветеран войны, как и ты! - вновь повисла тишина, - и даже был полезнее тебя!

Сергей не просто вскипел он, взорвался, как бомба, что ожидала лишь запала детонатора. Слова мужчина и оказались тем самым детонатором. Сергея теперь было не остановить.

- Серёжа! Нет, пожалуйста! Остановись! - кричала жена Сергея.

- Уйди женщина, иначе и тебя зашибу вместе с ним... - громко, но всё так же, грозно и спокойно проговорил Сергей своей жене.

- Саша, Саша, пожалуйста, забери свои слова и извинись перед Серёгой! Пожалуйста! Он же тебя убьёт!

Даже без оружия, Сергей действительно легко мог убить Александра. Он был настоящим русским, былинным богатырём - широкоплечий, грудь колесом, живот, но совсем не пивной, такой мужик лёгко мог прибить сморчка - Алексанра - щуплого, пускай и жилистого, но не идущего ни в какое сравнение Сергею.

- Нет! Я такой же ветеран! - истерил Александр.

Впрочем, все крики и возгласы быстро прекратились, после сильного и тяжелого удара Сергея в переносицу Александру. Тот физически не мог перенести удар руки - кувалды Сергея и тут же рухнул.

Благо хоть жив остался.

Поднявшись после удара, он, молча, встал, кинув пронзающий взгляд в сторону Сергея, и скрылся из беседки.

- Кать, можно я пока у вас детей оставлю? Может, если можно, и на ночь? Просто Саша...

- Лен, без проблем... оставляй... я всё понимаю... и не обижайся на меня за Сашу... он выпил, и забыл, то, что мы с ним однажды обсуждали.

Лена засеменила во тьму ночи за своим мужем Сашей, а Катя прижалась к своему богатырю, ведь в её глазах он был настоящим мужчиной. В беседке вновь воцарился мир и покой. Дети игрались, позабыв о взрослых дрязгах, по радио играла хорошая музыка, а всевозможные ночные насекомые пытались раствориться в объятиях единственной лапочки под потолком беседки, как Катя растворилась в объятиях своего мужа.

- САША! .... САША!... ПОШ... ОЙ! - послышалось откуда-то с улицы. Голос был явно Лены, и она пыталась остановить Сашу.

- Похоже, Санёк захотел добавки... - Сергей выпустил Катю из своих объятий, приготовившись к новому раунду. Как типичный боец он похрустел костяшками в ожидании оппонента, когда хлопнула калитка...

...только оппонент - Александр, появился не с пустыми руками, а с заряженным дедовским охотничьим ружьём. Он вышел из тьмы двора, в свет беседки с дулом направленным прямиком в сторону Сергея.

- Кать, отойди, пожалуйста. Это дело только наше с Серёгой. И детей забери. – он, совсем не был похож на себя. Слишком спокоен и рассудителен. Его голос не срывался, не дрожал, а сам он говорил чересчур ровно и спокойно, будто в его голове, что-то переключилось.

Глаза Сергея нужно было видеть – они стали не просто большими, а гигантскими. Одним словом выпучились в ожидании того, что будет дальше.

Катя вышла из беседки, забрав с собой детей. Почти сразу же послышались женские переговаривания. Лена с Катей думали, что же им делать, всхлипывая.

- Я не ветеран значит? - спросил Александр.

- Нет... - ответил Сергей, как и всегда ровно и спокойно. Хотя в этот раз отчётливо ощущалось, что его голос слегка дрожал.

Щёлк.

Сработал затвор ружья.

Осечка.

А в голове обоих пронеслись целые жизни.

Александр вспомнил, своего первого врага - молодого, совсем юного по его меркам солдатика. Он держал его на мушке своего автомата. Он видел, как тот дрожал, но ему пришлось выстрелить в него, ибо, тогда он мог и не стоять в этой самой беседке напротив Сергея.

Сергей же вспомнил, как так же стоял под дулом охотничьего ружья старенького дедушки на территории враг. По старческому морщинистому лицу текли слёзы, дед не хотел стрелять в брата по крови, но понимал, что другого выбора у него нет.

Его ружьё тогда дало осечку, так же, как и сейчас ружьё Александра. Но этой осечки стало более чем достаточно для перемен в их жизни.

Жизнь обоих изменилась, когда они вернулись с войны. Старые травмы, воспоминания о бессмысленной жестокости и зверствах, о погибших друзьях и товарищах. Они помнили это всё, но запихнули настолько глубоко, что более никогда не хотели с этим соприкасаться.

Оба заливали боль и горе алкоголем.

Но теперь они вновь по-настоящему прожили всё, что было с ними на войне, один щелчок затвора охотничьего ружья заставил прожить их всё вновь. Заставил вновь оказаться там, в окружении взрывов и свистящих у ушей пуль.

Александр бросил ружьё, спокойно развернулся и вышел из беседки. Он взял жену с детьми, пожелал Кате доброй ночи и ушёл домой.

Сергей зарыдал. Прямо там, за столом, где прежде они сидели дружной компанией, он рыдал, и никак не мог остановиться. Слёзы текли нескончаемым потоком. Его боль, наконец, нашла выход. Он перестал её сдерживать.

Катя завела детей домой, чтобы они не видели отца в таком состоянии, а после вернулась к Сергею.

Теперь он совсем не казался богатырём, грозным и могучим, кем он казался прежде, теперь он скорее походил на взрослого мальчика переростка, с бородой и сединой в волосах. Он положил голову на колени Кати, продолжая рыдать. Она же поглаживала его по голове. Просто была рядом, в тот момент, когда её мужчина был, не просто уязвлён, а вновь сломлен.

После того вечера две семьи не перестали общаться, их дружба стала только ещё крепче. Сергей с Александром перестали заливать боль алкоголем. Александр стал более спокойным, а Сергей позволял себе быть слабым - перестал всё держать в себе.

Но тема войны навсегда была под запретом в их семьях.