Комната Синей Бороды

           ­- В доме вы можете отворить любую дверь, ходить куда угодно,               
           кроме вон той большой каморки… Эту заветную каморку я               
           запираю на ключ, и если вы вздумаете отпереть ее, то я так               
           прогневаюсь, что от меня всего можно ожидать.
                Из сказки Шарля Перро  «Синяя Борода»

2002 год.
Работая в Санкт-Петербурге на совместном Российско-германском предприятии, занимающемся ремонтом и продажей медицинских аппаратов, я был послан для стажировки в ФРГ, на головное предприятие нашей фирмы. Выбор меня как кандидата на эту длительную командировку был, скорее всего, сделан из-за окончания мной школы с углублённым изучением немецкого языка.

Немецкая фирма, на которую я приехал, оказывала поддержку пациентам с нарушением функций дыхания с помощью медицинских аппаратов на дому.

Находилось предприятие в небольшом городке в земле Саарланд — самой маленькой земле Германии, расположенной на юго-западе страны, на границе с Францией. От фирмы мне сняли небольшую, но очень уютную квартиру. Предоставили рабочий автомобиль.

В мою задачу по работе входила проверка медицинских аппаратов на дому у пациентов.

Случай, о котором хочу рассказать, произошёл в феврале.

Выехав на вызов к пациенту поздним вечером и намереваясь задержаться у больного не дольше часа, провёл там ночь. А причиной тому…

Пожилого пациента, к которому я приехал по экстренному вызову, звали Мартин Хёрст. Днём, в хорошую погоду, я проделывал путь в 120 км от нашей фирмы до господина Хёрста за час. Но в этот вечер мне понадобилось более 3 часов…

Когда я выехал, был небольшой морозец. Я уже преодолел больше половины пути, когда начался этот кошмар. Полил ледяной дождь.

Капли дождя, падая, превращались тут же в лёд. Дорога превратилась в зеркало. Лобовое стекло машины покрылось ледяным панцирем, обогреватель не справлялся. По радио сообщили, что такой коллапс может продлиться ещё несколько часов. Что делать? Возвращаться? Так назад уже дальше, чем вперёд. Да и пациент ждёт аппарат. Сейчас он пользуется запасным, но если и тот откажет, то — всё.

С господином Мартином Хёрстом и его супругой у меня сложились очень дружеские отношения. Мартин, в 83 года и при таком тяжёлом заболевании, был очень разумным и интересным собеседником. До болезни, даже будучи уже на пенсии, он продолжал работать заведующим детским отделением в университетской клинике.

На вопрос Хёрстов, мол, как я вообще добрался до них при такой ужасной погоде, рассказал, что, в общем-то, нормально, лишь в конце пути, на крутом спуске их улицы, кто-то бросил автомобиль поперёк проезжей части. Как я смог объехать это препятствие, одному Богу известно. Поскольку тормозить нельзя, а с горы машина моя лишь набирала скорость… Но всё обошлось. Хотя было очень, очень, очень страшно.

«Очень страшно?» — повторил за мной господин Хёрст, при этом взглянув на большое групповое чёрно-белое фото на стене. Я стал разглядывать этот снимок. По-видимому, он был переснят с небольшой фотографии, поскольку изображение было не очень контрастным.

— Этот снимок, — пояснил доктор Хёрст, — был сделан в 1935 году. На фото Вы, Борис, видите нашу семью. Здесь мой отец, мама, я в шестнадцатилетнем возрасте, а у меня на коленях сидит Гретхен, моя пятилетняя сестрёнка. Грета была необычным солнечным ребёнком…

— А что за униформа на вашем папе? Я вообще считаю, что историю нужно изучать по жизни простых людей. Мне было бы интересно услышать историю этого фото — историю вашей семьи.

— В чём же Ваш интерес, господин Борис, человека русского, к нашей жизни в Германии во времена Третьего рейха?

— Дело в том, что я пишу короткие рассказы. Это моё увлечение. Но Вы, господин доктор Хёрст, абсолютно правы: впопыхах, на ходу такое не расскажешь, а мне, к сожалению, уже нужно будет скоро покидать Вас.

Семья Хёрст даже и слышать не хотела о том, чтобы я сейчас, в ночь, по этому ужасному гололёду отправлялся в обратный путь, подвергнув свою жизнь опасности.

После необходимых манипуляций по установке нужных параметров на привезённом мной запасном аппарате мне был предложен лёгкий ужин и ночлег.

Вернувшись к теме о фотографии, доктор Хёрст сказал:

— А знаете что, господин Борис, много лет назад я начал писать, но не закончил рассказ о своей семье. Он так и остался лежать в моём письменном столе. А теперь это мне уже не под силу. А хотите, я дам Вам его прочесть? Если Вам удастся из моих записей создать литературное произведение, буду очень рад.

Госпожа Хёрст достала из нижнего ящика письменного стола и протянула мне пачку машинописных листов. Доктор Хёрст попросил меня:

— Но пообещайте, что без моего с ним ознакомления Вы свой рассказ не опубликуете.

— Я клянусь Вам в этом. Тем более что я буду писать рассказ на русском языке, лишь потом сделаю перевод на немецкий. Без Вашей консультации я просто не обойдусь…

В 6 часов утра я покинул этот гостеприимный дом и благополучно добрался до фирмы к началу рабочего дня. Так что переданный мне доктором Хёрстом рассказ я смог прочитать лишь вечером, после работы.

«Мой отец родился в 1895 году, в городке Клейнбах, что на самой границе с Францией. Это угольный регион, и почти всё местное мужское население работало на угольных шахтах. Дед мой погиб в шахте, поэтому моему будущему отцу рано пришлось начать трудовую жизнь. Ему, как говорится, «несчастье помогло». У папы обнаружилась клаустрофобия, боязнь замкнутого пространства, и он не смог работать под землёй. Он пошёл в ученики к трубочисту. Трубочистом он и проработал до 1942 года. Да, пусть папа, как и шахтёры, был чумазый, но работа на открытом воздухе и всегда имел что-то дополнительное к заработку: то чаевые, то какие-нибудь продукты. Я, ребёнком, всегда восторгался его униформой с блестящими пуговицами.

Отец мой в 23 года женился на сироте, своей ровеснице, будущей моей маме, жившей на соседней улице в собственном домике. Дом достался ей в наследство от тётушки. Правда, с женитьбой у них были проблемы. Папа из семьи протестантов, а невеста католичка. Но вопрос решился неожиданным образом. В католический костёл близлежащего городка приехал с проповедью священник из самого города Трира, и наши влюблённые пошли к нему с вопросом — как быть? Священник благословил их словами: «Господь един, а вы, овцы его, оба христиане».

Жизнь местных женщин проходила между тремя буквами «К» — киндер, кухня, кирха. Моя матушка не была исключением. Поскольку она была по маме француженкой, в нашей семье было двуязычие. Я легко говорил как на немецком языке, так и на французском.

Я был первенцем в семье. У родителей и после меня родилось ещё два мальчика, но они умерли, не дожив до года. И какова же была их радость, когда родилась девочка. Это было в 1932 году. Маме и отцу в ту пору было по тридцать семь лет. А уж как я-то, тринадцатилетний подросток, радовался появлению в моей жизни сестрёнки.

Каков же был ужас родителей, когда они узнали о страшном диагнозе Греты. У моей сестрички был монголизм, или, как его позже стали называть, синдром Дауна.

Уход за особенным ребёнком требовал и больших затрат, поэтому мама пошла работать в рыбную пивную. Эту маленькую забегаловку держал на нашей улице Соломон Ессигкруг. Спасибо ему огромное: при тогдашней безработице это был широкий жест. Но и хозяин пивной выигрывал от этого, поскольку антисемитские настроения уже чувствовались, и, чтобы не лишиться посетителей, господин Ессигкруг, будучи евреем, взял в официантки арийку.

Теперь мы с Гретхен часто оставались дома одни, вся забота о сестрёнке легла на мои детские плечи.

Но одна радость: моя любимая сестричка почти не плакала, всегда улыбалась, пытаясь меня чмокнуть в щёку. Соседским детям их родители не разрешали играть с Гретхен, но в нашем городе был ещё один такой же ребёнок по имени Свен. Это был мальчик на год старше моей сестрички. Его часто приводили к нам, когда я оставался дома. Мне совсем не было необходимости ими заниматься, малыши прекрасно сами развлекали друг друга. Да, собственно, они ничего на взгляд постороннего человека не делали, а просто сидели рядышком. Но если присмотреться и прислушаться, то малыши о чём-то ворковали на понятном только им языке, иногда показывая что-то ручками, порой целуясь. Дети были явно в эти моменты счастливы. Их лица, с характерными для таких людей размытыми чертами, всё время сияли улыбкой.

Девочке нужен был особый массаж, и я упросил нашего доктора показать мне, как это правильно делать. Я охотно лечил малышку, когда она болела.

О таком моём увлечении медициной мамочка рассказала жене аптекаря. Она — мужу. Аптекарь предложил мне небольшую подработку — развозить на велосипеде лекарства по адресам. И даже иногда, конечно, под присмотром аптекаря, смешивать разные субстанции для приготовления нужного лекарства. А ещё он мне разрешал читать медицинские книги, которых у него было большое количество. У меня была мечта вылечить мою дорогую сестрёнку.

Так и шла моя аптечная жизнь до одного случая. Семья аптекаря в одно из воскресений уехала на празднование дня рождения к брату аптекаря. Брат был домашним врачом и имел свою медицинскую практику в нашем городке. Я же был оставлен в аптеке на случай, если кому-нибудь из жителей срочно понадобятся простые медикаменты. И вот ко мне прибегает женщина, держащая на руках ревущую девочку лет пяти. Рука ребёнка была замотана окровавленной тряпкой. Я объяснил, что нужно ехать к врачу, я лишь мальчик для помощи аптекарю. Та взмолилась сделать хоть что-нибудь, чтобы кровь из порезанной ладони ребёнка не хлестала так сильно. Я сдался. А, собственно, чем я рискую, подумал тогда, ну, развяжу тряпку и посмотрю, что там. Порез оказался действительно глубоким. Мне уже приходилось лечить раны от порезов у моей сестрёнки. Правда, они не были столь глубокими. Да и я видел несколько раз, как обрабатывал раны нуждающимся посетителям аптекарь.

Я полил на рану французское средство «перекись водорода». Кровь в ране закипела. Девочка сразу перестала плакать. Я успокоил мать, что это нормальная реакция на этот раствор. Потом я крепко забинтовал кисть малышке и посоветовал женщине всё же непременно поехать к врачу. Что та и сделала, но наутро. Доктор, брат аптекаря, взглянув на мою работу, был крайне удивлён, всё это со слов жены аптекаря, тем, как я профессионально обработал рану и наложил повязку.

В тот же день доктор имел разговор с братом-аптекарем, который охарактеризовал меня как смышлёного парня. У врача появился интерес ко мне как к своему ученику, а в будущем даже помощнику. Он был готов оплатить моё обучение в платной девятиклассной гимназии, а в свободное время я должен был помогать в его медицинском кабинете. И если я буду преуспевать в учёбе, то доктор обязуется профинансировать и первый семестр моего обучения в открывшемся относительно недавно медицинском университете, расположенном в городе Хомбурге, в 15 километрах от нас. А дальше я уже должен буду существовать на стипендию, выделяемую нашей землёй.

А в 1933 году к власти пришёл Гитлер. Тогда мы в нашей провинции не почувствовали больших перемен. В августе 1934 года умер президент Гинденбург. Гитлер провозгласил себя фюрером (лидером) Германии. С этого момента он стал диктатором. Многое стало меняться и у нас. Я всего не понимал, поэтому приведу здесь высказывания моего отца, простого рабочего человека:

«Нет, не будет толку от этого авантюриста-австрияка, он захочет втравить Германию в новую войну. Будто мало нам дали по морде в 1918 году. И куда это годится — по улице бегают национал-социалисты в коричневых рубашках. Тьфу! А и наши-то туда же, готовы Гитлеру лизать сапоги. По предложению бургомайстера центральную улицу нашего Клейнбаха переименовали в «Гитлерштрассе». По радио каждый день крикливые выступления нового фюрера. И чем этому крикуну помешали евреи? Соломон Ессигкруг, владелец рыбной пивной, где жена некоторое время подрабатывала, напугавшись нарастающих угроз в свой адрес, продал своё дело и уехал со всей семьёй в Палестину. Теперь в пивную никто не ходит. Раньше ходили, чтобы поесть селёдки фирменного посола господина Ессигкруга. Ну и не идиоты у нас у власти? Теперь вкусную селёдку, засоленную по его замечательному рецепту, будут кушать евреи в Палестине. И кто от этого выиграл?»

Конечно, такое папа говорил, когда оставался дома и выпивал рюмку-другую шнапса.

И отец оказался прав по поводу того, что Гитлер развяжет войну. Уже в 1939 году Германия напала на Польшу…

Потом — нападение на Францию в 1940 году. Правда, справедливости ради, но ни в коем случае не в оправдание агрессии нашей страны, нужно здесь сказать — Франция первая объявила войну Германии. Для меня эта дата стала переломной в судьбе.

Мне в ту пору исполнилось 19 лет, и я учился на 4 курсе медицинского университета. До получения диплома оставался год. Но это в нормальной стране и в мирное время, а тут война…

Гитлер сказал, что стране срочно нужны врачи и мы, арийцы, — самый талантливый народ в мире.

Так я стал детским хирургом и вскоре был отправлен во Францию с наступающими войсками. На решение моей отправки именно в эту страну повлияло моё знание французского языка. А кого-то из наших ранних выпускников отправили в Африку. Начиналась так называемая «Североафриканская кампания Эрвина Роммеля».

Во Франции я поначалу работал, кочуя по разным госпиталям, пока командование не определило моё постоянное место службы в качестве военного хирурга в госпитале, находящемся в пригороде Парижа. В мои обязанности, как говорящего по-французски, кроме оперирования раненых воинов гитлеровской коалиции, входило и оказание медицинской помощи местному населению. Для французских больных был отведён целый корпус госпиталя.

Хочу сказать здесь пару слов тем, кто повторяет нацистскую пропаганду, что якобы французы сдали страну, не оказывая сопротивления. Мне довелось тогда побывать на берегу пролива Па-де-Кале — вода вдоль побережья была вся покрыта плывущими по ней трупами французских солдат…

Регулярно, примерно раз в месяц, я приезжал домой. Как же радовалась Гретхен этому. Я всегда привозил домой подарки. А с подаренным мной небольшим плюшевым медвежонком Гретхен никогда не расставалась. Не забывал я и о подарке для её приятеля Свена, чему Грета радовалась особенно. Теперь мальчик мог уже самостоятельно приходить к ней в гости. Сестрёнка старалась рассказать мне о своих успехах: она теперь могла сама за собой ухаживать. Даже помогала, чем могла, маме.

В 1941 году, когда Германия напала на СССР, своего союзника, отец сказал, что теперь нам точно конец. Его забрали в армию в 1942 году. Папа попал на Восточный фронт. В начале 1943 года маме пришёл формуляр, в котором стояло примерно следующее: мой отец — храбрый солдат вермахта и фюрера, до последней капли крови защищал в России землю отцов — Третий рейх.

Как мамочка выдержала убийство отца, одному Богу известно. Возможно, только забота о дочери и спасла её от желания свести счёты с жизнью. Гретхен не понимала, как это — её любимый папочка больше не приедет к ней. Он сейчас на небе, но на её день рождения, на одиннадцатилетие, обязательно спустится, чтобы поздравить…

Даже если бы мечты моей солнечной сестрёнки осуществились и наш папа, как ангел, спустился к ней, то…

За неделю до её праздника мою любимую сестричку забрали в клинику при университете, в котором я учился. Предлогом госпитализации было якобы найденное новое средство в медицине, чтобы сделать Грету здоровым человеком. Через два дня сообщили маме, что девочка умерла. Всё это я узнал из письма соседки, сообщившей к тому же, что опасается за психическое состояние моей мамы. Я тогда никак не смог приехать, поскольку стало поступать в клинику много наших искалеченных солдат, и оперировали с утра до ночи, оставляя на сон не более четырёх часов. В следующем письме соседка сообщила, что маму забрали в лечебницу, и она через день там скончалась. Это в той же больнице, где и Грета, умерла. Там же умер и друг моей сестры, мальчик Свен, с таким же, как и у неё, заболеванием…

Моя служба хирургом в госпитале под Парижем продолжалась до освобождения Франции от нас. Я попал в плен и находился в лагере на атлантическом побережье страны. Там я тоже работал врачом. Домой из французского плена я вернулся лишь в 1944 году и то потому, что Саарланд, который после освобождения его американскими войсками стал частью французской оккупационной зоны, а в 1947 году был преобразован в протекторат Франции.

Я вернулся в свой дом. Трудно было находиться там, где всё напоминало о родителях и моей любимой сестричке. На следующий же день я поехал в клинику, ставшую последним местом земного пребывания моей мамы и Греты.

Главный врач обрадовался моему приходу: врачей не хватало, а уж детских врачей просто не было. Мне было предложено возглавить отделение педиатрии. Главный врач провёл для меня экскурсию по всему зданию больницы. Часть подвального помещения занимали вспомогательные службы. Остальное его пространство использовалось как склад больничных шкафов и кроватей. На мой вопрос, что находится в глубине подвала, главный врач, слегка смутившись, предупредил, что те комнаты никак не используются и туда ходить мне не следует. Я тогда пошутил, мол, там находится «Комната Синей Бороды»?

Меня насторожила нервозность главного, и я решил для себя, что обязательно побываю в тех тайных комнатах.

Первое время работы в клинике я был занят организацией лечебного процесса на моём отделении. Вспомнил о тайнах больничного подвала примерно через месяц. Я в тот день дежурил по больнице и вечером, когда выдалось свободное время, спустился в подвал. За баррикадой из мебели, в тупике подвального коридора, я обнаружил небольшую комнату. Я повернул электрический выключатель у двери — свет не зажёгся. Чувство тревоги и даже страха охватило меня, когда я увидел в красноватом свете закатного солнца, пробивающегося через небольшие грязные окошки под самым потолком, стоящую посреди комнаты больничную кровать, валявшуюся на полу тряпичную куклу с оторванной головой, в углу — горку из детских игрушек. Меня охватил ужас, я перестал дышать — среди игрушек я увидел плюшевого медвежонка, игрушку моей сестрички…

Я вернулся в свой кабинет. Смутные догадки о назначении этой тайной комнаты не покидали меня.

Я пытался осторожненько расспросить работников больницы, но персонал весь оказался новым, и никто ничего не мог мне прояснить. Кто-то посоветовал обратиться к пастору из больничной капеллы. Он, возможно, что-то и знает.

Я рассказал пастору о своих догадках по поводу использования той тайной комнаты.

В ответ этот очень пожилой человек сказал:

— Да, сын мой, Ваши догадки верны. Комната эта людям с больной душой служила последним пристанищем — местом казни…

PS.

На следующий же день я позвонил доктору Хёрсту. Мне было просто необходимо рассказать ему о чувствах, разрывавших мою душу после прочтения черновика его рассказа, и заверить его, что необходимо написать продолжение. Я готов записать это с его слов.

Он ответил, что последние фразы, которыми мог бы оканчиваться рассказ, уже родились в его голове:

— Недавно один молодой человек, гость моего дома, рассказал, как машину, за рулём которой он находился, понесло по гололёду вниз, с горы. Ему было очень, очень страшно. Я ответил, что у него всё же был шанс выжить, поскольку в его руках был руль и он мог сам принимать решение. А при нацистской диктатуре ты безволен: твоя жизнь отдана на откуп диктатору. Он держит в руках руль твоей жизни. Захочет — казнит больных людей. Или просто лишит их необходимых лекарств, что тоже равносильно убийству. Он же решает послать вас убивать и умирать на ненужную войну. Здесь мы не берём тех сумасшедших фанатиков, готовых добровольно выполнять преступные приказы фюрера. Вот это действительно страшно.

Я ещё раз заверил Мартина Хёрста, что допишу предложенное им окончание рассказа и, переведя его на немецкий язык, непременно свяжусь с ним.

Но я не смог выполнить своё обещание — волю господина доктора Хёрста. Через два дня после нашего телефонного общения его не стало…

На фото — дорожка, выложенная камнями, среди которых видны вкрапления латунных вставок. Это так называемые «камни памяти» с гравировкой на каждом из них имени, даты рождения и даты убийства в больнице психически больного человека, жителя этого маленького городка. Среди убитых с 1941 по 1944 год есть и дети.