Пролог
Город был полон чудовищ. Сюда не проникал свет, лишь красный туман позволял разглядеть силуэты черных пустых домов. Во тьме улиц копошились отвратительные черти и демоны. Они были ужасны, их тела перекошены и вывернуты наизнанку, пасти полны острых, кривых зубов, у некоторых этих пастей были дюжины. Один демон мог иметь до сотни глаз, второй два десятка лап, третий вовсе был бесформенной всепоглощающей массой. И как бы не были мерзки и невообразимы их туловища, у каждого на нем было человеческое лицо, спящее, как у покойника. Как же во все бесовское и чудовищное обличие попал такой лик?
Слава шел по бульвару и каждая тварь оглядывалась на него, но не падала. Никто не смел притронутся к своему хозяину. Он шел, но ноги сами вели его ведь голову его занимали совсем иные мысли. Вдруг проходя мимо очередного переулка, Слава увидел в его глубине совершенно обычного и привычного нам щенка и остановился. Собачонка отчаянно лаяла, так как ее загнали в угол демоны, настоящие выходки Цербера. От их рыка дрожала земля, а бедное создание, казалось, вот-вот испустит дух от испуга. Слава, поддавшись какому-то чувству, бросился на защиту, но неведомая сила не позволила ему сойти с бульвара, он встал, как статуя, и мог лишь наблюдать за страданиями щенка. Демоны уже были совсем рядом с ним и секунды на секунду бросятся и разорвут его. Однако тут эта миленькая зверушка начала меняться и за миг перевоплотилась в тварь подобную тем, что загнали ее. Взлетел новый демон и бросился со статей вглубь тумана. Слава еще постоял с минуту, глядя им вслед, а затем ноги повели его дальше.
Совсем скоро они привели его к до боли знакомой пятиэтажке. Слава поднялся на последний этаж и вышел на крышу. На краю ее в ряд стояли, взявшись за руки, черти. У всех них было Славино лицо, но разные тела. Слава пошел к своим близнецам, они ждали только его. Ноги идут, но головой он понимает, что что-то не так. Он пытается сопротивляться, но не может. Страшное предчувствие только усиливается. Вот, он уже в одном ряду, берет их за руки, в последний момент оборачивается и видит позади своих старых знакомых, друзей, девушек и отца. Слава кричит им, просит о помощи, но никто и с места не сдвинулся. Они лишь улыбались и наблюдали, как он делал шаги навстречу смерти. Вместе с близнецами он сорвался с крыши и в этот момент проснулся.
Глава 1
Дни у Славы летят все как один. Снова и снова он открывает глаза по утрам, смахивает холодный пот со лба и пытается отойти от кошмара. Маленькая однушка, еще полная советского духа, помогает ему в этом своим своеобразным уютом.
Он всегда вставал раньше будильника и еще долго лежал, бесцельно всматриваясь в потолок и старую люстру с плафонами. Когда же Слава наконец поднимался, то еще некоторое время сидел в тишине, уставившись куда-то в пустоту. Он всегда погружен в какие-то мысли, не столько живёт, сколько думает. Чтобы отвлечься от подкрадывающейся тоски, Слава обычно начинает бегать глазами по комнате, рассматривая и, как бы, изучая ее на предмет возможных перемен. Но ничего не меняется. Все те же пожелтевшие, в некоторых местах, отклеившиеся обои, которые прикрывает красный ковёр. Все тот же скрипучий и трухлявый паркет, все та же чешская стенка и все те же деревянные окна и вид из них. Вот уже семь лет как он покинул отчий дом, но все осталось таким же.
Тяжело вздохнув, он рывком встал с кровати и шурша тапочкам зашёл на кухню, поставил чайник. Гудел холодильник. Тикали часы. Слава стоял где-то посередине этого шума и вглядывался в серый пейзаж. Стоял ноябрь, было уже совсем темно по утрам, но, тем не менее, Слава не включал свет. Он не хотел видеть своё отражение в окне. У себя дома вообще не держал зеркал. Чайник вскипел.
Слава сидел во мраке, почти в полной тишине и, попивая кофе, думал об одной своей затее, которую намеревался совершить сегодня вечером. Впервые за долгое время его вечер пятницы будет другим. Однако это не вызывало в нем предвкушения, как при любой другой незаурядной идее. Он пару лет уже ничего не чувствовал и жил в тишине и пустоте, пережив самые страшные времена.
Допив кофе и приняв таблетки, он пошёл умываться. Коридор был полностью заставлен пустыми холстами и он, проходя в темноте по нему всякий раз, задевал их. Никак он не мог пересилить себя и снова вернуться в рисование.
Ванная была маленькой, обшарпанной. Ржавые трубы подтекали, поэтому под ними всегда стоял пластиковый лоточек, который Слава каждое утро сливал. Раковины не было, только жёлтая ванна. Включил воду, она громко забарабанила по чугунному дну и забрызгала во все стороны, от чего Слава поморщился. Умывшись, он пошёл собираться на работу. Брать-то ему особо нечего, телефон, проездной, ключи и карточки он раскладывает по карманам. Сменная одежда у него хранится в шкафчике, на месте, а тормозков он не берет, потому что почти не ест.
Трудится Слава на фабрике по росписи деревянных изделий. Она была создана специально для советских мастеров. Сейчас их уже нет в живых, но они оставили после себя богатое наследие в искусстве. При этой фабрике даже музей есть с их работами. Это место, рассвет которого остался далеко позади. Оно на ладан дышит. Внутри царят девяностые, все потихоньку разваливалось. Тем не менее Слава никогда не жаловался на свою работу. Ему нравилось там трудиться даже несмотря на то, что он, имея художественное образование, не смог устроиться выше лакировщика-заготовщика. Может оно и к лучшему. После пережитого на студии тихая, монотонная работа, самое то для Славиного неспокойного разума.
Фабрика была на конце города, но совсем недалеко от его дома. Так что каждое утро он прогуливался до неё пешком. Машин и людей почти не было и на улице, в это время все только просыпались. Вдалеке начало виднеться тёмное здание без окон. Слава прошёл мимо охранной будки, показав пропуск, и вошёл внутрь. Многие работники еще не пришли, только уборщицы и повара. Из заводчан Слава всегда приходил первым, так ему нужно было все подготовить к приходу художников. Переодевшись он зашёл в свой цех, самый дальний.
С вечера ему принесли несколько деревяшек для панно. Слава принялся за них в первую очередь. Начал шкурить и грунтовать поверхности. Пока те подсыхали он выходил подышать. Тяжело работать в респираторе. Перед самой лакировкой Слава вручную шпаклевкой стал замазывать неровности. После чего нужно было снова ждать. Пока он бродил по коридору прибывшие рабочие позвали его на перекур. Слава согласился, вопреки тому, что давно уже бросил эту привычку. Курил только за компанию. Ему даже не приходилось выпрашивать сигареты, заводчане всегда добровольно угощали его.
Славе было хорошо с ними. Ему не хотелось причинять им боль. Он ненавидел людей, но вот именно эта пара - тройка мужиков вдвое старше него ему приглянулась. Хоть они и посмеивались над ним, приговаривая: «Вот бы всех художников на завод». Но все же о парне заботились и никогда не отказывали в помощи, которую Слава особо-то и не просил. Он общался только с ними, рабочими, что занимались резкой по дереву и сбором шкатулок. Вобщем с теми, кто занимался более грубой работой, у них душа нежнее. С художниками же он не водился. Слава считал их глупыми и высокомерными. Они часто ходили задрав нос, да так, словно их озарил гений и вот-вот эти творцы родят новый шедевр искусства. Отсюда требования какого-то особого отношения к себе и вечное нытье, что им все мешают и все отвлекают. Безусловно, Слава понимал, что не все творческие люди такие, но почему-то ему в жизни, начиная с колледжа, встречались только такие. Или же он просто выбирал видеть только таких. У Славы достаточно сложный характер и мировоззрение. Не исключено, что он может видеть только плохое. В любом случае эти художники его сильно не донимали. Могли пару раз в месяц поскулить, что он медленно работает и все. Славе от этого ничего никогда не было. А все остальное лишь вопрос неприязни и предубеждений.
Перекур закончился, Слава вернулся в цех. Утренние деревяшки еще не высохли, поэтому он принялся шкурить пока что новоприбывшие. Ближе к обеду наконец можно было закончить первую партию, покрыв краской и лаком, и оставить уже до конца. Позже остальных Слава поднялся в столовую. Своих мужиков уже не было, поэтому он просто сел за свободный стол. Взял себе чай и пару кусков хлеба, которые с трудом запихнул в себя. Он сильно исхудал на своих таблетках, кости торчали во все стороны, аппетита никакого. После перекуса Слава вновь пошел к себе и продолжил работать до вечера, стараясь ни на что больше не отвлекаться. Технолог не заставлял его так беспрерывно работать. Просто Славе самому хотелось оставаться одному, в тишине, в своём маленьком рабочем уголке, чтобы спокойно думать.
О чем же он думал? Что же за незаурядная идея не отпускала его голову? Недавно Слава испытал странное чувство, будто что-то с ним не так. То ли он не на своем месте, то ли не в своем времени, а может вовсе, жил не свою жизнь. Какая-то потерянность настигла его и вызвала волнение, ведь время-то идёт, третий десяток давно. И если он его тратит на то, что ему на самом деле чуждо, душа рано или поздно взвоет. Поэтому Слава решил попробовать разобраться в себе и в жизни, которую он успел прожить, какие решения стоит сейчас принять и почему. Он заключил, что, чтобы все было ясно нужно все свои воспоминания структурировать и куда-то выложить, самое простое на бумагу. Вот Слава и решил написать что-то вроде автобиографии, но скорее только для себя.
Около недели он ходил, все думал над началом. Когда началась его жизнь? Вряд ли с рождения, тогда жизнь детей принадлежит еще их родителям. Может тогда, когда хотя бы один родитель смог отпустить ребёнка и начать первые шаги сепарации? Да, возможно. А когда это произошло со Славой? Он все копал, копал в себе, но ответа не находил.
Его рабочий день заканчивался в пять вечера. Он закрыл смену, сдал все сырье, переоделся и поплелся домой уставший. На улице снова было темно. По дороге его вдруг посетила мысль, скорее даже соблазн, отложить свою затею на сегодня и по обыкновению завалиться в бар, подцепить там какую-нибудь девчонку, приласкать и осыпать самыми теплыми словами о любви, потом затащить к себе, встретить с ней утро и разбить ей сердце навсегда. За свои двадцать пять лет Слава превратился в блестящего психолога, даже гипнотизёра. Он знал, что сказать, в какой момент и кому, чтобы человек пошел за ним до конца. Он знал как влюблять в себя еще с юности. Во взрослой жизни принципы те же. Люди не меняются – большие дети. С виду Слава тоже не изменился, ведёт такой же беспорядочный образ жизни, казалось, без цели. Но цель-то у него на самом деле была, но каждый раз менялась. Однако сейчас она стала для него очень размытой. При мысли о ней внутри вспыхивало то самое странное чувство, поэтому он всякий раз сомневался в том, что делает.
Все же человек не может жить без цели. Значит Слава не может сейчас завернуть в ближайший бар, в этом нет истинного смысла. Он должен взяться за автобиографию.
Скрепя сердце он пришёл домой, принял душ, смыв усталость, и уселся за ноутбук, приготовившись печатать, но вдруг ощутил, что это для него слишком. Все же Слава не писатель и не готов садиться за это дело вот так капитально. Он отложил технику и взял простую тетрадь и ручку. По старинке. Оно может даже лучше пойдёт.
Слава сидел томно, пялясь то в потолок, то в пустой лист. С чего же все-таки начать?
Неожиданно, боковым зрением он увидел знакомую фигуру. Она сидела напротив него, на кровати, скрестив руки на груди. Высокая тоненькая девушка, босоногая, в светлом платье. Прямо как в его детстве, ничуть не изменилась, разве что приобрела взрослые очертания.
- Надо же, а на тебя таблетки не действуют, Полин. – Подметил он и усмехнулся. – Как давно мы с тобой не виделись, больше десяти лет прошло. Что ты здесь делаешь? Зачем вернулась?
- Ты на распутии, вот я и пришла. Ну как? Тебе понравилось с демонами?
Слава нахмурился, ему было больно от этих слов.
- Не знаю. По началу было очень даже неплохо. По крайней мере лучше чем с тобой, я хоть немного раскрылся.
- Немного?! Это мягко сказано. Так и что вдруг заставило тебя усомниться в своём выборе, раз все было так неплохо?
- Мне кажется они привели меня куда-то не туда. – Он начал нервно стучать ручкой по столу. – Что-то не так, но я не понимаю что. Хочу разобраться, откуда у меня это ощущение.
- Вот для чего ты все это затеял. – Протянула она. – Ну что ж, давай, я с удовольствием посмотрю, что ты напишешь и как это прокомментируешь. – Она сменила позу на более открытую и наглую.
Слава изменился в лице.
- Ты говоришь так, словно хочешь позлорадствовать.
Полина промолчала.
- Разве так ты должна себя вести? Ты же всегда была моим защитником и хранителем. Даже сейчас. Я уверен, ты пришла, чтобы помочь. Я знаю тебя, ты никогда не захочешь навредить или посмеяться надо мной.
Она тяжело вздохнула.
- Потому что с этим ты прекрасно справляешься сам. Я здесь действительно, потому что ты нуждаешься во мне. Однако сначала я хочу убедиться, правда ли ты готов к моей помощи. Хватит ли тебе сил, чтобы принять ее или ты опять струсишь.
- Тогда у меня не было выбора, я слишком устал.
- Я знаю. Я понимаю тебя. Но тем не менее, это все еще остаётся одной из твоих ошибок, которую, чтобы признать и исправить, нужны силы. Они у тебя есть?
- Я не знаю. И я не знаю правда ли ошибся тогда с выбором. – Слава полностью повернулся к ней, демонстрируя некое торжество. – Подожди пока, умерь свой пыл. По-твоему мне надо кардинально все менять, словно я совсем разрушил жизнь. Но я так не считаю. Пока что. Я просто запутался. И помощь мне нужна в первую очередь, чтобы все понять. Без наставлений.
- Хорошо. – Спокойно, но с печалью в голосе и взгляде, сказала Полина. – Тогда пиши. Я помогу что-нибудь вспомнить. В конце концов я никогда не отходила от тебя далеко…
- Да погоди ты. – Прервал он ее. – Куда писать, когда я не знаю как начать.
- Все начинается с детства. – Подсказала она.
Глава 2
***
Все начинается с детства, все начинается в школе. Именно с неё я и хотел бы начать.
Почему именно так, ведь раньше я, казалось, думал, что ребёнок появляется там, где начинается сепарация. По правде говоря, этот момент в памяти у меня очень смутный. Мамы не стало когда мне и трех лет не было. В тот период я совсем не видел отца. Получилась такая вынужденная сепарация, неестественная. Поэтому у моего "я" не было нормального начала. Остались лишь какие-то обрывки, как кадры из фильма. Так что я пожалуй, вопреки своим убеждениям, начну со школы.
Не могу сказать, что выделялся чем-то в своём классе, особенно в началке. Такой же как и мои одноклассники, такой же как и все мы в этом возрасте. Я хотел завести друзей, бегать с ними на переменах, а затем гулять после школы. Но у меня не получалось.
Как-то меня все не взлюбили. Сначала эта была просто неприязнь и избегание, но позже появились злые насмешки и даже издевательства.
Они говорили, что я странный, хотя в сути своей никакой странности не видел и я искренне не понимал, что со мной не так. От этого было обидно. Ведь я такой же как они и хочу того же.
Пришлось научиться быть изгоем. Впрочем, мне не привыкать к одиночеству. Дома я тоже почти все время один. Папа работает до поздна и часто не ночует дома. Так что я быстро адаптировался к такой школьной жизни.
В особо трудные моменты ко мне приходила Полина. Я не знал откуда эта девочка взялась и когда появилась. Меня это не волновало. Мне было важно лишь то, что она была, когда мне это было нужно, и всегда говорила мне то, что я хотел услышать. Вскоре, Поля стала ходить со мной в школу, чтобы поддерживать и там. Я никогда ни на что не жаловался ей в целом, она понимала меня сама, без слов. Иногда я замечал, что некоторые ее черты похожи на мамины, если сравнивать с фотографиями. Она тоже была белокурой, с бледной кожей и светло-зелеными глазами, прямо источала вокруг себя свет и была мне полной противоположностью.
Из-за того, что я был замкнут и отстранен от всех мое лицо почти всегда покрывала тень. Глаза были впавшие, под полузакрытыми веками прятался тяжелый взгляд. Из-за черных не расчёсанных прядей выглядывала гримаса, выражавшая вечное ничто. Когда я смотрелся на себя в зеркало, видел маску робота, который ничего не чувствует. Мне было от этого забавно, но губы не трогала улыбка. Все это было где-то слишком глубоко. Даже не чувства, а скорее их отголоски. Это я сейчас понимаю, тогда даже не задумывался об этом. Просто ходил невзрачный и ссутулившийся, сам себе на уме, терпя любое отношение к себе и внутри разговаривая только с Полиной.
Так я жил лет до одиннадцати. Никак и нигде не отсвечивая, только тихо и прилежно учась.
Но вот настало время переходить из младшей школы в среднюю. Для меня это было важно, еще один этап взросления. Я должен был сильно измениться, да и все вокруг меня должно было сильно измениться. Это произошло, но к сожалению или счастью не совсем так, как я предполагал.
Все началось первого сентября в пятницу. Я уже собрался, и все оттягивал время, чтобы не идти на линейку. Я сидел на кровати и пялился в открытое окно. На дворе было бабье лето, поэтому ребятня шла в школу без курток. Я слышал их голоса и гогот, то удаляющиеся, то приближающийся вновь.
Я глядел на еще зелёную листву, залитую солнцем. В голове была каша из разных мыслей: "Я как и все, рос на обломках, в одной старенькой уютной панельке небольшого городка. Для меня это была целая жизнь. Я жил здесь. Наверно и сейчас живу. Так странно думать, а живу ли я вообще?"
Помню, я тогда заплакал, мне где-то глубоко было и грустно, и радостно, от того что все оно родное, но какое-то потерянное. И мне ничего не оставалось, кроме как просто наблюдать за этим.
Напротив меня вдруг возникла Полина.
- Что с тобой?
- Ничего, все нормально, как всегда. - Ответил я, смахивая слезы.
- Уверен? Почему ты плачешь?
- Я не плачу. Люди плачут когда им грустно. А я спокоен, видишь? Слезы текут сами по себе. - Моё лицо тогда и правда не выражало ничего. - Может у меня аллергия?
Полина помотала головой.
- Нам пора. - сказала она.
- Не хочу.
- Но может, в этом году всё будет иначе?
- Не думаю, чтобы все было иначе, должно что-то измениться. А я все такой же.
- Может твои одноклассники изменились?
- Не хочу на это надеяться, скорее всего это не так.
- Может тогда новые ребята придут? Они уж точно совершенно другие.
- Так мои их быстро поднатаскают.
Она не ответила, лишь встала и присела рядом со мной.
- Знаешь, у меня предчувствие, что что-то да произойдет, что-то точно поменяется!
- Это всего лишь надежда, не более.
- Нет-нет, у меня прям чуйка в этот раз! Пошли!
Всю дорогу она внушала мне, что все будет хорошо, успокаивала и уверяла в том, что все изменится. Не любил я строить надежд, они всегда рушатся, как по мне. Поэтому старался отнекиваться от неё как мог, но сам чувствовал где-то в глубине души, что уже уверовал в ее слова.
Минут через двадцать я наконец был у своей школы. Около входа в неё, в несколько рядов, стояли классы, от малявок до выпускников. Было тесно и душно, а шум звонких и грубых голосов вызвал у меня головную боль. Я с трудом добрался до своего класса, и только тогда немного выдохнул.
- Странно... - Думал я про себя.
- Что? - Подхватила Полина.
- Странно от осознания того, что я больше не младшеклассник, а, кажется, взрослый.
- Конечно, взрослый! - Воскликнула она, смеясь. Я представлял, как она треплет меня по волосам. - Уже совсем взрослый, почти мужчина!
- Да... Жаль, он не пришёл поздравить и порадоваться за меня, как ты. Вот почему я сразу понял, что ничего не изменится.
Я было поник головой, как Поля тут же изменилась в лице и вновь начала меня подбадривать.
- Но-но подожди! Вон смотри! Это же новенькие и в твоём классе, да вон же!
Я оглянулся. Взаправду в толпе знакомых и противных лиц появились новые, незнакомые.
- А что толку с них. Им уже эти балбесы разъяснили кто есть кто.
- С чего ты взял?
- Уверен.
Я продолжил наблюдать за группкой мальчиков, в которой вертелись трое новеньких. Им что-то активно рассказывал Зверь, мой главный обидчик и саботажник класса. Он всегда подстрекал других против меня. Глядя на него, я испытывал только ощущения, будто смотрю на крысу или таракана, или личинку. Что-то мерзкое.
- Спорим, что он с ними обо мне сейчас разговаривает? - Обратился я к Поле.
Не успела она ответить, как вдруг кто-то из новеньких в этой группе заметил и уставился на меня. На это обратил внимание Зверь, стоявший спиной ко мне, и обернулся, оскалившись.
Они всей гурьбой подошли к нам, я стоял неподвижно, Полина еще ближе встала ко мне, взяв за руку.
- Смотрите, а вот и наш червячок! -
Ухмыляясь и язвя, представил меня Зверюга новеньким, вызвав у них смешки. - Ну, что, как твои дела, грязнуха?
- Нормально. - сквозь зубы ответил я, подавляя расползавшуюся дрожь в голосе и машинально сжав кулаки, вцепившись в Полинину ладонь до боли. Она тоже крепче сжала пальцы.
- Вот как. У вас там у червей внизу, в дерьме, могут быть нормальные дела?
Снова смех в мою сторону. Я молчал, опустив глаза.
- Скажи ему, - дернула меня Полина - ты же можешь ему ответить и прекратить все это. Почему ты молчишь?
- Я не могу. Не могу! – Кричал я внутри себя.
– Нет можешь! Ты не заслуживаешь такого отношения к себе, слышишь! Не заслуживаешь!
- Я...
- Ну, что смолк-то? – продолжал Зверь. - Язык проглотил? А хотя ты можешь, да. Ты же у нас терпила, всегда молчишь. – Он приблизился ко мне. - Мне это должно было наскучить еще давно, но оно наоборот, забавляет из раза в раз все больше. - Зверь дал мне щелбан, от которого искры посыпались из глаз. - Хочу посмотреть, насколько тебя хватит. Хочу понять чувствуешь ли ты хоть что-то.
Я сжимал кулаки все сильнее, от напряжения руки затряслись. Полина и не дрогнула от боли, что я ей ненароком причинял. Зверь заметил мою реакцию и артистично расставил руки в стороны.
– Ну, давай! Давай, ударь меня или наори! Или хотя бы заплачь, да сделай хоть ты что-то, червь!
Я не шевелился. Внутри все стало колом. Я чувствовал, как краска заливала мое лицо, не от злости или страха, а от взглядов, уставившихся на меня со всех сторон. Все они выжидали, словно хищники в засаде и ничто не могло убрать их ухмылки с лица. Я не смог тогда заговорить с Полиной, я думал лишь об одном, куда и как спрятаться.
Зверь понял, что не добьётся того, чего хочет. Не сегодня. Поэтому этот клоун состроил печальную рожу, опустив руки, и плюнул мне под ноги:
- Да ты правда тупое беспозвоночное.
Он толкнул меня в плечо и, устремился прочь к своим дружкам.
Я ещё какое-то время стоял на одном месте и не поднимал глаз. Рядом посмеивались девчонки из моего класса, пацаны гоготали и тыкали пальцем, а новенькие перешёптывались.
- Слава... - Я наконец услышал родной голос.
Напряжение камнем упало с моих плеч, я расслабил лицо и глубоко вздохнул.
- Оставь меня.
Хоть говорить я с ней не пожелал в ту секунду, был безмерно благодарен, что она была рядом. Полина не отпускала моей руки. Только это мне и нужно – ее присутствие, сама мысль о том, что она есть и будет со мной в такие моменты всегда.
Всякий раз, когда происходили стычки, Полина спрашивала меня, почему я терплю и позволяю им так к себе относиться. Я не знал, что ей ответить.
Честно, я каждый раз чувствовал, как где-то глубоко внутри что-то вскипает и оно вот-вот вырвется наружу. Однако это был уже не я, а нечто другое.
Оно очень сильное и большое. Я не знаю что это, поэтому стараюсь сдерживать его и прятать как можно дальше под толщей бесчувствия, там же где кажется была причина моих слез. А может это было вовсе одно и то же. В любом случае, мне казалось, что если я дам ему волю, будет большая беда.
Когда прошла линейка и мы сидели в классе на уроке мира, оно все еще не успокаивалось и теплилось во мне. Тогда я достал блокнот и принялся судорожно выводить линии и штрихи. Всегда получались несуразные формы, а из них чудовища. Я даже не думал, когда рисовал их, рука сама двигалась. Быть может это они сами рисовали себя, а я был лишь их инструмент. Что это за существа, меня никогда не особо волновало. Главное, что сам процесс для меня был спасением и ко мне в душу возвращался покой.
Вот, еще одна полностью исчёрканная и вздувшаяся страница. Я прерывисто дышал, но все же старался сдержать себя в руках и успокоится. Я даже не заметил, как ко мне снова пришла Поля. Я сидел за партой один, поэтому всегда, когда был в школе представлял ее сидящую рядом со мной.
- Легче?
- Ага.
- Красивые. Ты бы может им какую-нибудь историю придумал?
- Историю не знаю, но вот город...
- Какой город?
- Мне кажется у них точно есть какой-то город. И он такой, знаешь... В нем нет чего-то правильного, в нем нет нормальных или безумных. Он такой... Он для тех кто устал и хочет сбежать. Вобщем, это то место, куда я сам хотел бы сбежать!
- А в нем будет место для меня?
- Ты что, сомневаешься?
- Мне кажется, это место бесконечно мрачное, холодное и в нем нет места чему-то хорошему, только вечному страху.
Я посмотрел на неё исподлобья.
- Думаешь, я боюсь чего-то?
- Твоя жизнь состоит из страхов. Ты в этом не виноват, безусловно. Но все же… Я знаю, что творится у тебя внутри, Слава, знаю, что это за существа, и если ты войдёшь к ним в город возможно не выйдешь уже никогда.
- Но я хочу.
- Подумай, мы оба прекрасно знаем, что я права.
Я задумался над ее словами и засомневался в своей идее.
Неожиданно мне прилетел подзатыльник от Зверя. Он сидел позади меня и все время толкал, тыкал ручкой, давал щелбаны или подзатыльники. Я уже привык к этому. Обернулся и увидел, как он насмехался надо мной. Его глаза горели, в них читалось удовольствие и азарт. Я отвернулся, но от этого его задор лишь усилился. Он донимал меня до самого конца урока. Я старался делать вид, что занят и мне все равно. Когда прозвенел звонок весь класс уже в открытую обсуждал нас. Я был, словно дрессированной собачкой в руках этого урода, который устраивал для всех шоу.
Я встал, собрал вещи и также молча вышел из класса, Полина пошла за мной. Не успел я сделать пару шагов, как Зверь перехватил меня, взял в удушающий захват, несильно, но так, чтобы я точно никуда не мог вырваться. Вокруг нас сразу же образовалась толпа, кто-то даже достал телефон и начал снимать, как этот подонок, насмехаясь, стал хлестать меня по щекам и издевательски спрашивать: "Ну, что теперь? Что теперь будешь делать? Может заплачешь? А я твою мамочку сразу позову. А, ой, у тебя же ее нет." Я молчал и просто пытался вырваться из его хватки, изредка смотря на Полину. Она не могла мне помочь, я должен был сам справиться. В итоге он меня отпустил, толкнул так, что я очень жёстко упал, ударившись подбородком. Мне было больно, а они смеялись. Весь класс это видел, даже учителя, но никто ничего не сделал. Мне пришлось проглотить это и идти домой. Всю дорогу Полина успокаивала меня.
- Ничего, ничего, все пройдёт, все будет хорошо. Мы все переживём, мы справимся. Завтра же скажем завучу, верно? Ты хороший, ты этого не заслуживаешь. И с тобой все нормально, клянусь тебе, что все нормально. А то, что они так ведут себя, потому что идиоты, вот и все. Им надо же куда-то свои негативные эмоции сливать. А то, что они выбрали тебя для этого абсолютно не твоя вина, понимаешь. Ты замечательный. Слава?
У меня снова покатились беспричинные или, как я позднее их стал называть, пустые слезы.
Я вытирал их, но они все равно текли.
- Ну же, я понимаю тебе плохо. Я рядом, я тебя не брошу.
- Мне не плохо. Мне все равно.
- Нет, я же чувствую. Просто очень глубоко.
- Так и не вздумай ничего раскапывать!
- Ведь легче же будет.
- Нет, не трогай!
Она отстранилась. Я смягчился.
- Прости, я не хотел. Не могу себя контролировать иногда. Мне нужны твои глаза, чтобы держаться. Только они по-настоящему понимают меня. Только они любят.
Я представил, как Поля снова взяла меня за руку. Хоть и не физические, но самые приятные прикосновения.
Дальше мы шли молча, уединившись в наших общих мыслях. Вскоре слезы прекратились. Они накатывают периодически, я понимал, что это идет изнутри, но не хотел этого признавать. В целом даже не хотел думать о них. Мне казалось так легче жить и проще придавить то, что я сдерживал.
Хотелось рисовать. Поэтому я присел на ближайшую скамью и принялся хаотично что-то чиркать. Глядя на результат, меня с новой силой охватила идея зайти в тот город. Однако Полина помогла отбросить эту мысль. Не знаю, как ей удалось, но тогда она вдохновила меня на то, чтобы вновь попытаться поговорить с отцом.
Будучи уже дома, первое, что я увидел - небрежно брошенная обувь папы на пороге. По пятницам его всегда раньше отпускали домой. Он не поздоровался и не встретил меня. Я поправил его ботинки и зашёл на кухню. Папа разбирал сумки с продуктами на столе. Он хмурился, его лицо было скривлено, будто от отвращения.
- Привет! - Старался я изобразить радость.
- Угу. - Промычал он, не обернувшись.
- Тебе может помочь?
- Было бы славно.
Я разбирал один из пакетов и поглядывал на Полину, она мне кивнула и жестом показала, чтобы я все же попробовал начать с ним разговор.
- Как твой день прошёл сегодня?
- Да никак, также как и всегда! – Резко и даже немного обиженно, начал он. - Или ты думаешь, что у нас что-то поменялось?
- Я просто спросил, ты чего злишься?
- Да ничего! Меня сегодня целый день доставали, из-за стажеров. Молодёжь безрукая! И еще дома ты мне на мозги капаешь! Если тебе что-то надо, так и скажи, не строй из себя тут заботливого сына.
- Но я же правда переживаю за тебя.
- Ну конечно, ага. – Он язвил и обесценивал. - Так что? Тебе что-то нужно? Если нет, проваливай.
- Нужно, я поговорить хотел. – Я заглянул в глаза Полины и продолжил. - Помнишь, я еще пару лет назад тебе говорил, что меня один мальчик достает?
- Ну было что-то, и?
- Он уже не стесняется избивать меня при всех. Ладно подстрекал на унижения, оскорблял перед классом, черт с ним. Но чтобы бить? Я не готов мириться с этим. Это просто опасно. Я боюсь, что когда-нибудь сначала ударит только он, а потом присоединиться вся толпа. Они же так убить могут! Вот, посмотри, уже сегодня мне подбородок разбил.
- Где, покажи? – Небрежно и с равнодушием спросил отец.
Он повертел мою голову и когда я ему указывал где синяк, смотрел в то место с недовольством и раздражением.
- Да где синяк? Нет там ничего, что выдумываешь!
- Как нет-то?
- Ну может маленький и есть. Болит?
- Нет.
- А что из мухи слона раздуваешь тогда? Подумаешь, не зубы же тебе выбили. Я в твои годы постоянно дрался и не такие синяки приносил. И ничего, не жаловался. А ваше поколение разнеженное! Чуть что, сразу плачут и орут, что их все обидели.
- Но меня правда обижают.
- Что ты мне врешь! Кто тебя может обижать? Чем ты такой особенный, что на тебя вообще кто-то внимание может обратить?
- Не знаю.
- Вот и я не знаю. Или тебе что внимания не хватает, я мало тебе времени уделяю что ли, а? – Наезжал он.
- Сегодня же не пришёл на линейку.
- Что?! Ты меня еще упрекать в чем-то будешь?! Я вообще-то работаю, тебя обеспечиваю, чтобы ты учился, ни в чем не нуждался. Свинья ты неблагодарная! Уйди с глаз моих, видеть тебя не хочу! - Он пихнул меня, что я чуть не упал. Отец никогда не умел рассчитывать силу.
Когда я уходил, вдогонку он мне крикнул.
- Ты врун, эгоист и лентяй! И это мой сын?!
Он вечно был мной недоволен или даже разочарован. Может это было небеспричинно? Может поэтому он хотел, чтобы я почувствовал стыд за свое существование? Должно быть со мной все-таки что-то не так.
В тот день ему удалось меня в этом убедить окончательно. И вот, сколько лет прошло, а до сих пор не уверен в своей нормальности.
Я лёг на кровать и уставился в стену, рассматривая узоры на обоях. Кажется, я тогда был в состоянии похожем на шок и у меня не было сил что-либо делать, кроме как лежать и слушать свои мысли о том, какой же я на самом деле плохой. Чувствовал себя очень плохо, потому что я думал, что так мне и надо. Меня же всегда называли странным. Так что по-хорошему со мной наверно нельзя было.
Я еще какое-то время слышал ворчание отца с кухни, но вскоре они затихли, он ушёл в гостиную. Зато стал слышен звон бутылок. Главное теперь до конца дня не разозлить его еще больше, иначе они начнут летать по квартире.
Я лежал и спиной чувствовал на себе взгляд Полины. Я знал, она меня жалела, хоть ничего и не говорила, понимала, что я не хочу никого сейчас слушать. Помню, я тогда уснул, спал очень крепко, и только вечером меня разбудил отец. Он был пьян, ворвался в комнату, с силой стянул меня с кровати и бросил на пол.
- Мразь, когда я зову тебя, ты должен идти! Ты понял, сучёныш?! Иначе жрать в этом доме больше не будешь!
Затем он, шатаясь, вышел. Я все еще сидел на полу, потирая ушибленное плечо, и не мог до конца сообразить что произошло. Оправившись я все-таки пошел вслед за ним.
Он уже сидел на кухне, развалившись на стуле, глаза его были стеклянными. Я молча сел напротив, почти не дышал и лишний раз не шевелился. Передо мной была тарелка с непонятным варевом. Видно, что он готовил уже не трезвым. Я ничего не сказал на это и принялся уплетать то, что есть. Я уже привык к такому. Ел осторожно, не стуча ложкой о дно тарелки, не поднимая на него глаз. Отец пристально и с ненавистью смотрел на меня, лишь изредка подъедая что-то. А когда ему надоело мучить меня, он встал, бросил тарелку в раковину, кинул в мою сторону: "гнида!" и ушёл к себе пить дальше. Я сидел в оцепенении, меня трясло. Помню, когда он хлопнул дверью, я заулыбался. Мне не было весело, просто то, оно, сидевшее ещё сегодня утром так глубоко, начало неожиданно всплывать и я должен был это хоть как-то выпустить, через любую эмоцию, иначе оно разорвало бы меня, мою душу. В этот раз пустых слез было недостаточно. Перед глазами все плыло, я не видел Полины. Сознание помутнело, так что я еще ее и не чувствовал рядом с собой. Я был один. Впервые остался наедине, без поддержки, и именно сейчас пришло оно. Я прерывисто дышал, что-то жгучее поднималась вдоль спины. Я простонал и схватился за грудь. Она болела. Мне физически было больно.
Не знаю, сколько времени прошло прежде чем мне стало легче. Весь оставшийся вечер пролетел, как в тумане, я все время рисовал, никак не мог успокоиться. А когда услышал храп из-за стенки, взглянул на часы. Было пол второго ночи, а мне вставать через пять часов. Я быстро умылся и лег, закрыв глаза. Однако сон не шёл. Меня вновь охватили мысли о своей ничтожности и что-то сдавило мое тело. Я много раз прокручивал в голове то, что сегодня произошло. И слова, и поступки, и боль… Вот имя того нечто - боль. Неожиданно проступили слезы. Только теперь совсем другие, я ревел навзрыд, в подушку, пока не свело лицо, пока не сорвал голос, пока от соли слез не разъело глаза. Иногда сквозь хрипы прорывался смех, иногда рычание. За пару десятков минут я пережил огромный спектр эмоций. Все что я копил годы, выливалось из меня одним потоком за раз.
- Когда-то это должно было произойти. - Начала Полина, поглаживая меня по плечу. - Ты знаешь, человек на самом деле очень хрупкий. Столкнувшись с подобным, мало кто выдержит. Это нормально. Рано или поздно он сломается. Просто каждый свой перелом будет проживать по-разному. А мы с тобой проживем его правильно, верно?
Я пропустил этот вопрос мимо ушей. Все время пока я плакал, я думал только о городе, в котором жили мои демоны.
- Зачем мне здесь быть, Полин? - Начал я. - Здесь меня не любят и не ждут. Я один, меня никто не слышит и относятся так, будто я не человек, будто со мной так можно и в этом нет никакой проблемы. А там они меня любят и понимают. Они помогают мне жить, дают спокойствие. Позволяют моей боли пройти через их образы, через них самих. Они так похожи на меня, словно мы совсем родные, из одной крови и плоти. Поэтому они готовы вечно внимать моим переживаниям и я знаю, они хотят, чтобы я остался с ними, зовут меня, а я все время отказываюсь. Зачем? Ведь именно они и только они готовы мне помочь, именно они могут дать мне то, чего каждый на моем месте бы хотел.
- Только они? Слава... Я знаю, тебе больно и обидно, но это не выход. К ним хочешь не ты, а твоё желание избавится от страданий за счет чужого несчастья, ты должен это понять! Ты должен в конце концов научиться понимать себя и что ты чувствуешь. Только так ты сможешь нормально жить и защищаться от жестокости мира и людей. Я понимаю, что это тяжело, особенно тебе, но я же здесь! Я готова тебе помочь! Ты только должен принять правильное решение. Не иди к ним, это мрак. И то, что они скажут тебе сделать даст лишь сиюминутное облегчение, но дальше будет только хуже! Поверь мне, я знаю.
- И что же? Я снова буду вынужден думать и учиться? Каждый свой миг? Да я всю жизнь только и делаю, что учусь понимать всех и всё, что вокруг меня. Я устал! Я хочу отдохнуть! Не хочу ни о чем думать! Хочу хоть раз довериться им! Пусть они покажут, кто я есть на самом деле. Уходи!
Она была поражена. Я чувствовал затылком, как Поля смотрела на меня пустым, потерянным взглядом. Что-то в ней сломалось и рухнуло, от чего ноги у неё подкосились. Поля ушла и больше не приходила, а в ту ночь ее место заняли другие, и я вошёл в город.
***
- Видишь? - Слава оторвался от записей. - Ты учила меня приспособленчеству, чтобы я подстраивался ко всем, но есть предел.
- Ты сам под них подстраивался и молчал. Я же все время призывала тебя дать отпор.
Полина медленно прохаживалась вдоль комнаты, из угла в угол. Её взгляд был задумчивым, а слова ее звучали безотчетно, словно они давно отрепетированы.
- И я дал.
- Да, но все должно было закончится не так.
- А по-другому и быть не могло! Вот почему я молчал, видишь!? Я знал, что будет так. Поэтому я просто старался этот момент отсрочить.
- Вот, что я скажу, - Резко и строго начала она, повернувшись к Славе, - останься ты со мной, поступил бы также. Только вот я бы не позволила тебе после этого случая скатиться в бездну. Ты бы действовал, руководствуясь другими мыслями. Ты был бы другим. Я бы научила тебя как жить с этим дальше, но ты выбрал...
- Я выбрал себя, настоящего! – Не унимался Слава и, кажется, был очень доволен собой. - Сначала для защиты, а потом для всей дальнейшей жизни. Я позволял себе то, что хотел. И это они мне показали, что так можно. Я им благодарен!
- Замечательно. И куда тебя это привело? – Она оставалась холодной и спокойной.
Слава взглянул на нее насупившись и закатил глаза. Он испытывал гордость за себя тогдашнего и не терпел, чтобы кто-то смел критиковать его, несмотря на то, что сам понимал, это действительно повлияло на дальнейшую жизнь.
- Сейчас разберёмся. – Недовольно пробубнил он, возвращаясь к исписанным листкам.
***
На следующий день меня было не узнать. Что тут говорить, я сам себя не узнавал. Внешне возможно ничего особо не изменилось, но вот внутри я был совершенно другим человеком. Я впервые чувствовал себя полностью расслаблено, не шел, а летел с высоко поднятой головой и смотрел во все стороны, не пряча глаз и сохраняя не только спокойствие, но и уверенность. Мир вокруг оказывается так интересен, когда наконец перестаешь прятаться.
Мне резко стали любопытны люди. Интересно наблюдать за их поведением. Особенно по отношению к себе. Тут я имею ввиду своих одноклассников.
Безусловно, они заметили, что я как-то изменился, но не могли понять в чем именно. Глядели на меня недоуменно и провожали взглядом. Я не стеснялся пялиться на них в ответ, еще больше смущая. Никто ко мне не подошел и ничего не спросил, я тоже не стремился объясняться.
Когда нас пустили в класс, я бегло осмотрел одноклассников и прошёл за свою парту. Сердце мое выпрыгивало из груди, но на лице не было ни малейшего проявления волнения. Я горел внутри. Демоны рычали. Страсти пылали. Лишь суетливое рисование грубыми штрихами в тетради выдавало меня.
Все шептались, время от времени кивая в мою сторону. Сложно было разобрать о чем они говорили, однако отсутствие насмешек уже означало маленькую победу для меня.
В разгар обсуждений в класс зашёл Зверь, а за ним его "свита", в которой уже пристроились новенькие. Он сразу же обратил на меня внимание и лицо его перекосила желчная злость. Он не мог стерпеть такой перемены во мне, его груше для битья. Немного постояв в проходе, Зверь стремительно направился ко мне. Он громко ударил ладонями об мою парту, так что все вещи, находившиеся на ней подпрыгнули, а сам навис надо мной свинцовой тучей.
- Что это с тобой сегодня?! - Он старался скрыть свое раздражение.
Я перестал рисовать и поднял голову, взглянув на Зверя. Тот изменился в лице, побледнел.
- Что такое? - Безучастно спросил я. - Что тебя смущает во мне?
- Д-да ты! - Выпалил он нервно. - Ты, ты изменился! И за одну ночь...
- И что?
- Ну, ну...
- Что? Почему тебя это так волнует? - Я поднялся и оказалось, что когда я не сутулюсь и не сжимаюсь, становлюсь выше Зверя на голову. - Что ты хочешь от меня? Что пристал ко мне? Или я тебе в таком виде не по зубам?
- Чего?! - На секунду воспрянул он и повысил тон, чуть пихнув меня грудью.
- Тише, зачем кричишь? - Осадил я его спокойно, словно взрослый маленького несмышленыша.
Кто-то хихикнул в классе и Зверь покраснел.
Он не выдержал этого наивного стыда и замахнулся на меня. Я уклонился в последний момент. Чувство опасности овладело мной, сбросив внешнее спокойствие, а кроме него меня не сдерживало больше ничего. Моё нутро, мои демоны, вырвались наружу с кулаками. Я ударил Зверя в щеку, от чего он пошатнулся, но его вовремя поймали товарищи. Зверюга был в полном шоке. Смотрел на меня с испугом и в то же время с зарождающейся ненавистью в глазах. Часто и сбивчиво дыша, он поправился и уже приготовился дать сдачи, но звонок на урок остановил его.
Когда Зверь пошел к своему месту, я усмехнулся ему в спину, плеснув масло в огонь его оскорбленных чувств. Я ждал, что он все же ударит или толкнет, но не последовало ничего. Тогда я впервые ощутил себя на месте Зверя, когда-то жаждущего реакции от меня. Это оказывается такая сладкая пища, особенно спустя столько лет обид и унижений. Должно быть он тоже был когда-то обижен.
Это был мой первый день в школе, когда меня не трогали, не обзывали и вообще держались от меня подальше. Глоток свежего воздуха и цепи тревоги окончательно спали. Я чувствовал себя свободным, человеком, будто только что вышедшим из тюрьмы. Однако выйдя со школы, моей безмятежности и след простыл.
Я дошел буквально до следующего дома и сильные, цепкие пальцы, возникшие, казалось, из ни откуда, схватили меня за куртку, и втянули в темный переулок, повалив на землю. Я поднял голову и взглянул на серое небо, которое скрыли нависшие надо мной силуэты. Вдруг они начали колотить меня со всех сторон. Я валялся в грязи, стараясь спрятаться от ударов, кровь стекала по глазам и губам. Это был Зверь, он и его дружки поджидали меня, чтобы я ответил за свой поступок. Трусость ли делать это так, втихаря? Не знаю. По правде я задумался об этом только сейчас. Тогда, в сам миг избиения, я был просто счастлив, от того что они бьют меня. Я смеялся, но не от удовольствия от боли, а от осознания того, что я отомстил Зверю. Я унизил его сегодня, дав ему отпор. Я задел и обидел мальчишку, и он решил мне отомстить. Я знал, я чувствовал в каждом ударе ярость, в то время как раньше в его выходках ощущалась лишь забава и баловство. Сейчас же я вызвал в нем самые ничтожные чувства, вынудившие пойти его на эту жалкую подлость. Зверь поддался им и мне было хорошо от этого. По мне, он был так жалок.
Когда пошел дождь и холодные капли обожгли мое горящее лицо, я наконец пришёл в себя и не спеша поднялся с земли. Вокруг никого не было. Перед глазами сверкали звездочки. Я никогда не забуду, как видел мир в тот момент, словно пьяный, меня даже позабавило это.
Я не сразу понял, когда тумаки прекратились. Я настолько привык к этой пульсирующей боли, что даже идя домой чувствовал, будто меня еще лупят. Уже стемнело, поэтому люди не видели моего лица, что было мне на руку, я не хотел разбирательств.
Когда пришел домой меня встретил кислый, затхлый запах, громко работающий телевизор и храп из папиной комнаты. Конечно, сегодня же суббота, так что он с самого утра заливал глаза. Обычно в такой момент меня начинало что-то грызть изнутри, неприязнь и обида, наверное. Но сейчас я был рад. Не хотел, чтобы он видел меня таким. Если бы он узнал, что меня побили, а я не смог ответить, он бы добавил. Особенно сейчас, когда у него и так были на меня взвинчены нервы.
Поэтому я тихонько прошёл в ванную и до поздней ночи клеил пластыри и мазал синяки йодом. Как мог, прощупывал себя на наличие переломов. Мне повезло, обошлось. Руки тряслись, в моей крови все еще шкалил адреналин, так что я принял еще и успокоительное.
Чуть позже прошмыгнул на кухню, сделал себе бутерброды и заперся у себя. Только ночью, не стерпев головокружения, я вышел. Побежал в ванную, избавляться от остатков ужина. Все-таки заработал сотрясение.
Благо следующим днем было воскресенье и я мог отлежаться дома. Мне было очень плохо, тело ломало, постоянно хотелось спать и абсолютно не хотелось есть. Не знаю, где был отец, я не слышал его из-за закрытой двери своей комнаты. Только под вечер, немного оклемался и решил порисовать. Я пережил много эмоций за предыдущий день и должен был это как-то отрефлексировать. Вдруг ко мне зашёл отец, я спрятал блокнот, а он пренебрежительно поставил мне тарелку супа на стол.
После чего папа бегло взглянул на меня. Он смутился. На миг мне показалось, что выражение его лица стало таким как у Зверя, когда я ударил его.
- Нормально себя чувствуешь?
- Да, вполне.
- За что?
- По делу.
- Разбирательства планируются?
- Нет, можешь не беспокоиться.
Отец вышел. Кажется он больше не злился на меня. Он вновь стал по обыкновению равнодушен и холоден. Это обрадовало меня. Но вот эта невнятная эмоция... Я должен еще понаблюдать за людьми.
Я поел, еще позанимался и пошел спать.
На следующий день в школе пробил мой звёздный час, хотя я и сам его не ожидал. Заключался он лишь в одном моем появлении здесь. Одноклассники видели мое побитое, но такое же спокойное как и в субботу лицо и поражались этому. Кто-то даже подошел поинтересоваться моим самочувствием и, подивившись стойкости моего нового характера, ведь они понимали, кто это сделал, предложил общение и дружбу. Я лукаво улыбался, принимая эти предложения.
Но самая кульминация настала, когда я столкнулся со Зверем лицом к лицу. Он был в ужасе. Стоял белесый и чуть ли не плакал. Это значило одно, ни он и никто более из его кампании и класса в целом, меня пальцем не тронет. Чтобы окончательно вывести Зверя из равновесия и даже немного свести с ума, я улыбнулся, глядя прямо ему в глаза. Он не выдержал и отвернулся.
На классном часе учительница спросила, что со мной случилось и виновен ли кто-то из нашего класса. Я отмазался, сказал что это хулиганье из моего двора. Краем глаза я увидел, как Зверь весь съежился, прятал глаза, опять краснея. Я узнал эти чувства, я очень хорошо их знал - униженность, побежденность и самобичевание.
По слухам в тот день Зверь впервые расплакался в школе, а я не стеснялся во внутреннем злорадстве, рисуя демонов у себя в тетради.
Глава 3
***
- И чем же ты лучше него? - Спросила Полина. - Ты назвал его жалким за то, что тот поддался низким чувствам задетого самолюбия. А ты-то? Ты после случившегося ушёл в город.
- Моё самолюбие не было задето. Я принял демонов не из гордости и честолюбия. А из-за глубокой боли и обиды. Это другое, Полин. Разный уровень чувств. Зверь - это мальчишка, у которого отняли конфету. Я же глубоко травмирован и унижен. Меня уничтожали с самого начала, в том числе и он. Весь мир был против меня. Но об этом я еще напишу.
- Нельзя все сваливать на мир. – Сказала себе под нос Полина.
- Что?
- Ничего. Продолжай.
***
Я помню, тогда все эти перемены во мне совпали с таким временем, когда ребёнок становится более осознанным и начинает чувствовать более глубоко и сложно. Сталкивается с первой тревогой, противоречиями с собой и окружающим миром, стыдом, эмпатией, одиночеством, чувством несправедливости, разочарованиями и, конечно же, любовью. С детства я познал многое из этого списка, но никогда не чувствовал любви. И вообще своего рода радости и счастья. Так что я занялся поиском и познанием более позитивной стороны жизни. Я плотно увлёкся наблюдением за своими эмоциями и страстями, пытаясь понять, чего я хочу.
Все начиналось примитивно. Я хотел простого веселья. Я долго жил под маской серьезного взрослого, хотелось ее сорвать и по-детски окунуться в праздник. Начал искать то, что могло бы мне дать такие ощущения. Впервые пообщался со своими одноклассниками. Они хоть и были неприятными для меня после всего того, что мне пришлось пережить из-за них, но все-таки смогли дать некоторое понимание детской радости. Это беззаботная пора и возможность постоянно попробовать что-то новое, все что захочется. Многие родители потакают желаниям детей и балуют их. Мне это было незнакомо. Я задумался, чего бы мне хотелось такого, что могло бы раззадорить меня. А хотелось мне тогда идти наперекор всем. Как, например, пошел наперекор Полине. Это было окрыляющее чувство, возбуждающее сердце. Я был искренне счастлив, когда сделал это со Зверем. Поэтому я ещё сильнее возжелал получать то, что мне когда-то было не положено. Проще говоря, это был мой своеобразный путь к подростковому бунту.
Так я впервые попробовал сигареты и алкоголь. Подростку этого нельзя, да и в целом взрослым людям не желательно, а я стерпеть не мог этого запрета. Вернее не мог стерпеть одного лишь существования этого запрета. Он непременно подстрекал меня его нарушить и я не мог с держаться. Не мог устоять перед той волной аффекта, которая накрывает с головой, когда нарушаешь правила. Вместе с ними ведь, я разрушал свою прежнюю жизнь, своего старого себя.
Такими темпами я очень скоро связался с компанией постарше. Хотя им самим было по пятнадцать-шестнадцать лет, такие же дети, но в любом случае поматерей меня.
Я называл их друзьями, когда пил пиво вместе с ними за гаражами. Говорил, какая классная у нас дружба, когда на переменах мы стояли в туалете и курили. Я лицемерил. Я был с ними только ради этой страсти саморазрушения, на самом деле даже не слушал, что они говорят.
Ко всему этому добавлялось еще чувство тщеславия, ведь я стал самым крутым в глазах одноклассников. В отличии от их родителей, отец мне ничего не запрещал и никак не контролировал. Я делал что хотел, делал то, что им недоступно, поэтому приобрел такой статус. Ко мне многие стали тянуться. По началу мне это нравилось, это тешило моё самолюбие, а также открывало новые возможности. Что я имею ввиду? Да хотя бы вот, я мог не волноваться за успеваемость в школе, которой я больше не занимался из-за тусовок, потому что в моем классе нашлись пару ребят, готовых прикрывать меня. За помощь на контрольных и сделанную домашнюю работу они получали от меня сигареты и некоторые советы, как себя вести, чтобы приравняться к таким как я, то есть к крутым и взрослым.
Вобщем, своими благами я пользовался на полную. Во всех аспектах мне было хорошо. Однако очень скоро эти развлечения мне надоели. Было в том образе жизни, который я вел, что-то низменное, что ранило мою гордость.
Окончательно я понял, что приелся всей этой низкосортной дрянью на одной из вписок, куда, сам не зная как, умудрился попасть в свои тринадцать лет. Там я оказался в окружении сброда, у которого не было будущего. По крайней мере, если бы они продолжали заниматься табуированными вещами, то у них точно его бы не было.
Им было до восемнадцати и восемнадцать, но они уже спивались, до изнеможения трахались и некоторые даже кололись. Это мёртвые души. Я ушёл оттуда с чувством глубокого отвращения и презрения. Оказавшись на улице я машинально закурил и понял в этот момент, что не испытываю никакой тяги к этому яду и более не чувствую радости от саморазрушения, нарушения запрета. Это была тупая привычка. Самое полезное и одновременно вредное качество - привыкание. Может поэтому мне и перестало быть весело, я просто привык к этим эмоциям, которые из раза в раз, изо дня в день повторялись. Но в тот момент я не столько думал о них, сколько о том, что теперь меня эта дурь объединяла с тем мусором на третьем этаже, в тридцать четвертой квартире, и я возненавидел это. Поэтому зарекся бросить все, лишь бы больше не ощущалась та схожесть с ними. Эта стало моим первым тупиком. Страсть двигаться вопреки, меня никуда не привела и не дала истинной радости и счастья. Безусловно, в сами моменты нарушения возникали вспышки, но это все не то. Были бы они действительно ценными, не пропали бы или не превратились бы в ненависть. Все поверхностно, ничего глубокого. Но я хотя бы попробовал все равно опыт.
Надо искать дальше.
Глава 4
Из всего этого я вышел в четырнадцать лет, будучи в седьмом классе, и стал метаться, на зная куда себя пристроить. Многие мои "друзья" из класса, узнав об этом, тут же куда-то делись, так что пришлось возвращаться в учебу и подтягивать знания самому. Это затрудняло мои поиски. Приходилось очень много думать. Из-за этого опять возникло то знакомое мне напряжение, от которого я так хотел избавиться. Я снова должен был все контролировать, за всем следить. Признаюсь, я отвык уже даже от простой ответственности за самого себя. Не представляю, как я раньше удерживал еще и отца.
Я понял, постоянно заниматься одним и тем же невыносимо, должен быть баланс и в веселье, и в труде, иначе просто не получиться выжить в мире. Как ни странно я нашёл свое равновесие в рисунке. Это стало моим внутренним стержнем, благодаря которому я мог построить какое-никакое будущее. У меня сложилось бы все гораздо хуже, не найдя я своего дела.
Я стал погружаться в это ремесло с головой, усердно учиться и все свои мысли и силы сосредоточивать в нем, а затем задумался получать профессию. Благо, моя пенсия позволяла мне приобретать нужные материалы. Отец всякий раз указывал мне на то, что я трачу деньги на ветер, если выражаться прилично. Я его не слушал. Мы с того вечера жили теперь, как соседи.
При всех технических аспектах, рисование все еще оставалось отдушиной для моих переживаний, поисков и удовлетворения страстей. Я же мог рисовать что хочу, вот я и начал свои пылкости, порывы, желания, любые эмоции выплескивать на бумагу. Получались все те же существа, только страшнее, потому что в них стало больше меня нового. Это мои демоны. Теперь они могли быть не только в моем городе.
Однажды я нашёл в моем увлечении новую ветвь для своего поиска. Мне стало казаться, что в формах демонов прослеживаются изящные изгибы и женские формы, которые я неосознанно изображал в порыве чувств. Я тут же вспомнил о своем незнании любви. Я подумал: «может именно в ней я нуждаюсь? Может именно она приведёт меня к моему счастью?» И в этот момент мне ее так резко захотелось, точно такой, какой я ее представлял у себя голове. Какими же я видел отношения для себя? Каким я видел себя в них?
Я решил, я точно знал, что никогда не стану терпеть того, что было бы не по-моему. Я, ребёнок, который рано повзрослел, который каждый день проходил через ад дома и долгое время и в школе, который никогда не знал тепла и ласки, должен был получать всю любовь, какую только мне могла дать девушка. Я заслужил это! После всего что подбросила мне жизнь, она осталась должна. Так что я прогну ее, и под неё прогнутся все люди, под меня!
Это было моё главное правило, удобство и свое "я" было выше всего. В остальном же я предполагал эксперименты.
Первый опыт у меня произошёл в том же году. К нам в третьей четверти пришло несколько новеньких, одна из которых была Ласточка.
Эта была самая чопорная девочка из всех, каких я видел. Всегда аккуратно одета, заплетена без единой торчащей пряди. На вид она очень скромная, послушная отличница, гордость родителей. Но на самом деле очень дисциплинированная, жесткая и амбициозная. Никогда не стеснялась говорить и судить о ком-то. При этом же Ласточка была очень глупой. Не в плане школьных предметов, а каких-то жизненных убеждений, которых она успела где-то нахвататься в четырнадцать-то лет. Про себя я посмеивался над ней, пока другие благоговели и не осмеливались к ней подойти из-за ее острого языка. Я не боялся этой девчонки и точно знал, что смогу закрутить с ней. Мной овладело странное желание спустить ее с небес на землю, причём очень подло, сыграв на чувствах.
Такие «умницы» часто сбрасывают свою маску холодности и самонадеянного всезнайства стоит им влюбится. Им нравится, когда их слушают, спорят с ними, потом проигрывают и льстят. По крайней мере, я так судил по своим наблюдениям. Однако в подобных отношениях власть была бы у неё, а я хотел обратного. Если ее глупость еще не породила самовлюбленность, я мог все провернуть так, чтобы это она передо мной благоговела.
Не теряя времени, я первым подошел к ней. Смотрел на нее также как и она на всех, холодно и безучастно. Я предложил помощь со школьным проектом. Она отказалась, задрав нос и усмехнувшись. В ответ я промолчал, состроив недоумевающе высокомерное лицо. Я прикрыл глаза на несколько секунд, как обычно делают, когда злятся и пытаются сдержать гнев, затем открыл их, помотал головой и ушёл, оставив ее наедине с неприятным чувством, словно ее выставили дурой. Я собственно этого и добивался. Это ее задело.
Ласточка начала всюду ходить за мной и пытаться что-то доказать. Бывало, я сидел один на перемене, она ко мне подойдёт и начнёт хвастаться, какую книгу недавно прочитала и вообще читает их штук двадцать месяц. Или же находясь в своей кампании таких же интеллектуалов, станет вдруг очень громко разговаривать какими-то умными и непонятными словами. А все потому, что я просто проходил мимо неё. Разумеется, я на это все не велся и продолжал на ее выходки также молча отвечать взглядом, будто ожидая, когда эта несмешная шутка кончится. Ласточка видела, что я не воспринимаю ее всерьёз и слушаю ее, не перебивая, из вежливости. Она терялась, краснела, сжималась от моего унижения. В какой-то момент девчонка чуть не расплакалась и на некоторое время оставила меня. Я подумал, что перестарался и только все испортил. Были мысли, пойти и извиниться, но я вовремя остановил себя. Почему я должен? Раз уж ей не нравится моё обращение с ней, пусть уходит да подальше, я бы нашёл другую.
Прошло две недели вроде. Я уже начинал забывать обо всем этом цирке, увлекшись лекциями по Сальвадору Дали, как вдруг Ласточка вернулась ко мне и была теперь другой. Она мне улыбалась, смотрела доброжелательно, но хитро. Воспользовались первой же возможностью подошла ко мне сама и рассказала чуток о себе. Говорила, что много плакала и расстраивалась из-за меня, даже возненавидела. Однако сквозь эту боль рушащегося эго ее посетила мысль о том, что стоит все же не обижаться на меня, а попытаться поговорить и даже сблизиться. Она считала, что связавшись со мной сможет набраться еще больше ума, чтобы впредь над ней точно больше никто не мог посмеяться. Самое настоящее тщеславие и глупость. Ласточка перестала вести себя открыто надменно, но решила относиться ко мне снисходительно. Мол, так и быть потерплю тебя и твое отношение ко мне ради себя любимой. Меня это очень сильно разозлило. Тупая, так еще и лицемерка. Еще хуже, что она поставила меня почти в один ряд с ней; что я не так уж сильно ушел от нее по уму. У меня и так были на эту девчонку не самые лучшие планы, так она своим поведением все усугубила. Я пообещал себе, что камня на камне не оставлю от ее прежнего характера. Просто убью.
Я не назвал ей своих мыслей и чувств, а спокойно принял ее предложение. Она тут же просияла и было в этом, словно что-то победоносное, будто она одержала верх надо мной. Я не отреагировал на это.
Все что отличается от привычного людям, особенно если оно мрачно и странно, так и тянет к себе. По большей части это работает только с подростками, в полной мере еще ничего не понимающими. Их часто тянет к чему-то неизведанному, появляется азарт разгадать ту или иную загадку, важно только это загадку правильно подать.
У Ласточки все никак не получалось разгадать, почему, несмотря на зарождающееся между нами общение, я оставался с ней беспристрастен. В этот раз она не взбесилась из-за этого, а решила для начала спросить. Самое первое, что я ей сказал, были извинения. Потом последовал рассказ о моей жизни и семье и что, кажется, поэтому я такой закрытый и не могу проявлять эмоции. В ее глазах возникло удивление и даже страх. Ласточка в первые обняла меня и пожалела. Я принял это и поблагодарил ее. Но, конечно, я был неискренен. А вот Ласточка поверила мне. Это хорошо.
После моего признания она стала ко мне более внимательной и мягкой однако я знал, что ее снисходительность никуда не делась. Такие качества в человеке просто так не исчезают. Я был уверен, что оно просто переросло в кое-что другое, и я был прав. Ласточка мне сочувствовала, оказывала любую поддержку, говорила много ласковых слов, но за всем этим пряталось ее осознанное понимание полной власти надо мной. По крайней мере она была уверена, что теперь полноправная хозяйка наших взаимоотношений. Ведь Ласточка такая славная, не бросает и помогает другу, который ей теперь точно ничего не скажет, потому что он как бы обязан своей покровительнице. Да, она стала называть меня своим другом. Внутри мне было мерзко, но я продолжал подыгрывать и ждать, когда она окончательно поверит в то, что все контролирует , а я просто везунчик, с которым ей интересно до поры до времени.
Когда я понял, что подходящий момент уже близко, начал потихоньку, еле заметно, менять свое поведение по отношению к ней. Я отошёл от равнодушия. Стал приветлив и вежлив с ней, никогда не отказывал, если ей что-то было нужно. Ласточка была удивлена этой перемене, но я успокоил ее, заверив, что это все благодаря ее заботе. Так она стала доверять мне еще больше.
В доверии человек расслабляться, он в безопасности. Ласточка не была исключением, поэтому тоже стала меняться, все больше отходя от своей серьёзности.
Около полугода прошло с момента нашей первой встречи. Теперь мы друзья. Где-то на подсознательном уровне Ласточка все еще была убеждена, что она правит кораблем, не замечая, что на самом деле у штурвал давно я. Никакой эмоциональности, упреков и ругани, только спокойствие и правильно подобранные слова. Я понемногу подминал ее под себя, но этого мне было мало. Я стал гнуть милое дружеское общение в романтическую сторону.
Я знал, что все люди любят, когда к ним внимательны. Поэтому просто стал еще меньше говорить и больше слушать. Иногда льстить. Пусть она почувствует свою ценность в моих глазах сильнее. Я подмечал, когда она приходила с новой прической или слегка подкрашенными карими глазками. Вообще родители ей запрещали косметику. Это важно. Раз она ради меня пошла им наперекор, точно что-то намечалось. Таких вещей ради кого-то она еще не делала. Кажется, Ласточка тоже пыталась мне понравится.
Вскоре я в открытую делал ей комплименты, от которых она смущалась каждый раз. Я видел, что она все больше влюбляется в меня и, чтобы убедить ее в своих чувствах окончательно, я, не скрывая более своего интереса, начал в полной мере ухаживать за ней. Провожал до дома, придерживал двери, носил тяжелую сумку с учебниками, а один раз и вовсе подарил ей на накопленные деньги три розочки. Она таяла у меня на глазах, верила в мою любовь и в наши отношения. Все определилось в один из вечеров, когда я провожал Ласточку до дома и на прощание она поцеловала меня в губы, после чего, краснея, побежала к себе.
Я помню, что стоял тогда еще пару минут, не веря в то, что произошло. Когда немного пришел в себя, почувствовал с какой силой бьётся моё сердце и горят щеки. Домой я шел в необычайном волнении. Кровь кипела, эйфория дурманила меня, заставляя в голове снова и снова представлять ее рядом с собой. В то же время, я чувствовал восторг, как от достигнутой цели - она любит меня.
А вот любил ли ее я? Признаюсь, в первые минуты после поцелуя я был уверен, что да. Даже придя домой, уже ночью, ворочился, думал о ней и не мог уснуть. Но на утро, как по щелчку пальца, все исчезло, и я ощутил огромную пустоту внутри. Появились сомнения. Действительно ли все по-настоящему? Мы теперь в отношениях, но готов ли я принять их? Готов ли теперь жить по-другому?
Я думал об этом все следующее утро, до тех пор пока не увидел Ласточку и она не обняла меня при встрече. Те чувства вновь воскресли и я забыл о своих мыслях. Ненадолго. Когда Ласточка пропадала из моего поля зрения тревога и не желание вступать в эти игры накатывали новой волной. В конце концов с самого начала это было только игрой и желанием попробовать новое чувство, а сама Ласточка была мне противна. Я грузился, думал, что возможно опять же со мной что-то не так, и она это заметила.
Через пару дней моих метаний, она на прямую спросила, что со мной случилось. Я взглянул на нее и как в замедленной съемке, в голове всплыло моё главное правило - себя на первое место. Я бесповоротно решил, что готов по-настоящему любить только себя. Я ответил, что все порядке и мы забыли об этом.
Это напоминание себе о моих же правилах прекрасно отрезвляло меня. Я мог лишний раз не думать, не переживать, не стараться. Я мог продолжать подминать ее под себя, только теперь еще и получая наслаждение от ее любви.
Мне было некомфортно от мысли о серьёзных отношениях. Вплоть до самого нашего расставания, я говорил Ласточке, что не готов к чему-то большему, что все еще пробую и ищу себя. Она по доброте и глупости поддерживала меня и не накладывала никаких обязательств.
***
Слава откинулся на спинку стула, запрокинув руки за голову.
- Ты чего? – Спросила Полина, сидящая у него на кровати и подпиравшая кулаком подбородок.
- Подожди, не отвлекай. – Он потер глаза. – Я все больше припоминаю разговоров.
- Так запиши их, в чем проблема?
- Проблема в том, что всякий раз, когда я общался с девушками ненароком думал о матери.
- Со мной также?
- Нет, ты другое.
Слава вновь взглянул на листок.
- Просто я не хотел бы, думать о ней снова.
- Почему?
- Не хочу вообще поднимать эту тему! – Вспылил он.
- Жаль. А она, можно сказать, ключевая фигура в твоей жизни.
Слава побледнел, все черты его лица опустились.
- Все было бы по-другому, будь она жива, верно?
- Само собой.
- Так и что же…
- Попробуй хоть раз не избегать ее. Вспомни, что ты чувствовал, запиши диалоги.
Ещё десять минут Слава собирался с силами и, наконец, проглотил ком в горле, продолжил писать.
***
Однажды у нас был разговор, который мне особенно въелся в память. Восьмой класс. Мы сидели в парке, конец осени, но было все еще тепло. Я лежал на коленях у Ласточки, что-то чиркал в блокноте. Уже несколько дней не мог ничего путного выдать, поэтому я раздражался, когда брался за карандаш. Ещё масло в огонь подливала Ласточка, уставившаяся в какую-то книгу по экономике и не обращавшая на меня никакого внимания.
- Что ты читаешь? - Начал я, с некоторым наездом в голосе.
- Это про финансы и рынок.
- Зачем тебе это?
- Хочу в будущем открыть бизнес и быть успешной.
- А как эти две вещи связаны?
- Ну, если у тебя будут деньги, ты можешь многое себе позволить. В том числе и статус.
- Зачем?
- Да как зачем? Чтобы жить ни в чем себе не отказывая.
- А без денег это разве невозможно?
- Невозможно.
Я хмыкнул и зевнул.
- А я вот могу. Поверь, ни в чем себе не отказываю.
Она пропустила это мимо ушей.
- Даже не знаю повезло тебе или нет. - Начал я, чуть язвительно.
- Что ты имеешь ввиду?
- Ты с одной стороны знаешь, чего хочешь: учишься, не одной подготовки к экзаменам не пропускаешь, понимаешь в общем, чем хочешь заниматься и развиваешься в этом. - Я указал на обложку с названием "Построй бизнес за одну ночь". - Но в то же время обрекаешь себя на однотипную, карьеристскую жизнь, в которой нужно вечно куда-то и за чем-то гнаться. Да это не жизнь даже. Клетка какая-то. У кого больше денег, у того она золотая.
- Ни то, что ты, да?
- На что ты намекаешь?
- Ты-то чему хочешь посвятить жизнь? Все время ищешь и ни на чем не задерживаешься. Как ты еще с ума не сошел? Я бы уже давно.
- А я наоборот, рехнулся, если бы был вынужден жить по системе и правилам, особенно навязанной кем-то богатеньким.
- Я не живу по системе. Точнее, придерживаюсь определенной дисциплины и лишаю себя чего-то, чтобы в будущем получить гораздо больше. Так и достигают успеха.
Она ответила мне фразой из книги. Ласточка была уверена, что знает, как работает жизнь, что нужно просто перестать жалеть себя, вставать в пять утра, тренироваться до изнеможения, не забывать напоминать себе о том, что ты будущий миллиардер и каждый день слушать в интернете таких показных мажоров, утверждающих, что достигаторство - главное в жизни. А те кто этого не понимают, просто слабые и ленивые.
- А если тебе завтра кирпич на голову упадёт? И к чему были все эти правила и дисциплины? К чему были все эти деньги и статус? Все равно же когда-нибудь умрём. – Не унимался я.
- И что ты предлагаешь? Сложить лапки и плыть по течению, слепо опираясь на какие-то сиюминутные желания? И ждать смерти?
- Я предлагаю не строить всю жизнь ради мнимого успеха. Если ты читаешь только подобные книги, то ни он, ни деньги не позволят тебе жить ни в чем себе не отказывая. Это пустышка. Она ничего тебе не даст и ничему тебя не научит. Учиться надо в первую очередь у жизни. Она даёт самое ценное, не материальное, а духовное.
- Много ты в этой жизни понимаешь.
- Ну, есть немного. - Сказал я, поднявшись и сев, рядом с ней.
Несколько минут мы сидели молча, она читала, я рассматривал скромные пейзажи маленького парка. Про себя я думал о том, как же терпеть не мог того, что сейчас каждый второй с малолетства карьерист, знает как нужно жить, чтобы быть нормальным и успешным человеком и настолько уверены в своей правоте, что вот-вот и начнут писать пособия для таких как я. Меня это злит, потому что такие люди на самом деле полные идиоты и ничего кроме денег не хотят. Когда в их тупую голову уже дойдет, что те кто с миллионами не могут учить и осуждать тех кто с тысячами. Богатые живут в другом мире. Им не приходилось спасать, учить или лечить людей. Нельзя сказать врачу, учителю или пожарному, что он неудачник или не успешен, потому что не построил бизнес и недостаточно работал в своей жизни. А ведь они поуспешнее и побогаче будут. Потому что в них столько нравственных сил, они такую работу выполняют! Это только душевно богатые люди могут, и никакие деньги с ними не сравнятся. Я в этом убежден и ни что не изменит моего мнения. Я сужу по себе. Потому что наслышан от отца, как спасали мою маму.
А Ласточка к сожалению была не такого мнения я в этом еще неоднократно убеждался. Из-за этого я смотрел на нее жалостливо, когда она училась. Не с сочувствием, а именно с жалостью. Меня успокаивала лишь мысль о том, что она еще подрастёт и поймёт, какие же деньги все-таки бред. Я с удовольствием поспособствую ее взрослению. Но пока Ласточка была для меня пустой дурой.
После той посиделки в парке я понял, что такие размышления вслух о чем-то серьёзном тоже одна из моих страстей. Я чувствую себя выше и умнее тех, кто слушает. Это мое честолюбие и гордость ликовали. Я впервые их ощутил и уже никогда не забывал. Но было в этом и то, что я с терпеть не мог – Ласточка тоже любила словоблудие, а я не хотел опускаться до ее уровня. Этот страх посеял во мне мысль о том, что надо заканчивать с ней.
Мы вновь заговорили о будущем и карьере. Опять гуляли где-то, кажется, только уже зимой.
- Я заметила, что ты неплохо рисуешь. - Неожиданно вырвала она меня из размышлений. - Не хочешь посвятить этому жизнь? А что? Великие художники много зарабатывают.
- Опять ты о своём. - Я недовольно вздохнул. - Если я и буду зарабатывать на этом, художником никогда себя не назову.
- Почему?
- Потому что я не он, и никогда им не стану. Художники приходят в это дело с целью, оставить что-то прекрасное после себя. Во всяком случае по началу их тянет в это ремесло как раз из-за чувства прекрасного. У меня же этого нет и никогда не было. Я не способен творить. Единственное, в чем я может быть схож с каком-нибудь великим художником, так это в том, что мне, как и ему в определенные моменты жизни, нечего терять. Но на этом все и заканчивается. Я не собираюсь по этой причине бросаться в творчество и отдавать всего себя в картинам. Поэтому если займусь этим, то только ради денег. А это не искусство.
- Интересно! Меня осуждаешь за желание заработать, а сам?! Свое увлечение готов развивать исключительно для заработка.
- Да, но у меня нет желания купить весь мир и судить себя по количеству чисел на банковском счете. Мне нужно лишь прокормиться, остальное неважно. Остальное... Я найду в другом.
Она посмотрела на меня с недоумением.
- А как же стабильность?
- Ее нет в наше время. Наоборот. Важно быть адаптивным. А с адаптивностью у меня проблем нет. Мне кажется чем больше черпаешь духовного из жизни, тем меньше нужно денег чтобы прожить ее.
И тут, я отчетливо помню, как поймал ее взгляд полный восхищения и трепета. Все ее прикрытия спали, вот она – во власти моей мысли.
- Ты не обязана меня слушать. Это лишь мое представление, ты можешь жить по-своему. Я просто увлекся.
Она не изменилась в лице, не начала по обыкновению пытаться что-то из себя строить. Да она по уши влюблена и для этой девчонки я стал всем.
Ласточка начала по-другому относиться к моим словам, больше прислушиваться и молчать, меньше спорить. Я сошёл за умного для неё, но тем самым еще больше подчеркнув ее глупость для себя. Казалось бы отличница, будущая золотая медалистка, но дивиться подобным элементарным вещам, которые говорил такой же подросток, как и она. Меня это обрадовало, ведь я становился все большим авторитетом для нее. Нужно этим пользоваться, настал мой час и мое счастье.
Итак, мы были почти год вместе. И я заметил, что с каждым днем она раздражала меня все больше своей поверхностностью. Иногда с ней было неинтересно даже играть в эту злую игру, настолько все посредственно. Пару раз я так и сказал ей о ее недостатках. Я хотел, чтобы она знала это и может начала что-то менять. Но Ласточка отнеслась к этому слишком драматично. Обиделась и перестала со мной разговаривать. Я пару дней поддерживал с ней в эти обидки, делал вид, что мне все равно, но на третий день подкараулил ее после школы и сказал что-то вроде: "Я вообще-то для тебя старался, хотел, чтобы ты стала лучше. Эта забота, которую ты не ценишь. Ты хоть знаешь, как мне тяжело? Ты вечно все преувеличиваешь и не так понимаешь! И раз ты так поступаешь со мной, я больше не собираюсь это терпеть!"
Я развернулся и пошёл от неё прочь, но она удержала меня, обвила руками шею и начала просить прощения. Я, честно, немного растерялся от ее поведения, не ожидал, что она так ярко отреагирует. И мне стало так приятно на душе от этой сцены. Я чувствовал себя окрыленно, моё самолюбие превознеслось до небес. И опять гордость, нет, даже гордыня. Вот что творит любовь и наивность с людьми.
С того момента, я стал постоянно вытаскивать из неё извинения, в любой ситуации, даже если был не прав сам. Я убеждал, что виновата всегда она, еще больше сделав ее серой мышью, за что позже по-злому подкалывал. Потому что хотел. Потому что мне было смешно. Потому что хотел потешить свое честолюбие. Потому что предвкушал, ее падение. Это было счастье для меня. И без всяких денег.
Мучал я ее так, мучал: чувства принижал, обесценивал, винил, манипулировал, а затем прижимал к себе, одаривал ласковым словами, нежил и целовал, и она прощала мне все. Я обожал такие моменты.
Я вел себя с ней так, как хотел, удовлетворяя сегодняшнюю свою хотелку. Вздумается мне поскандалить, от того, что не с той ноги встал, и я скандалил по любому поводу. Приспичит мне сегодня веселиться и шутить, и я веселился несмотря на то, что у нее плохое настроение. Захочу сегодня больше внимания, так я менялся в лице, погружался в тоску и беспокойство, и она жалела и утешала меня, повторяя мне вновь и вновь, какой я на самом деле замечательный и чудесный.
Уж не знаю, как меня не настигла кара ее родителей. Они ведь любили дочь, но неужели не замечали, что я творю с ней? Или ее любовь ко мне оказалась сильнее, и она сглаживала все возможные углы? А может просто скрывала это все, потому что гордость не позволяла жаловаться? У меня не редко всплывали эти вопросы, но я никогда не спрашивал ее об этом, я был занят собой. В конце концов я просто пришел к выводу, что семья там не такая уж идеальная и успокоился на этом.
К слову о семье. Мой отец не мог не заметить, что я прихожу домой с довольным и счастливым лицом. Поэтому он спросил, не влюбился ли я? Я ответил, что в отношениях и на это он мне выдал: "Кто мог в тебя влюбиться? Смотри, если эта девка залетит, я тебя вышвырну к черту, ни копейки не получишь". Впрочем мне его деньги и не были нужны. А по поводу возможного залета и речи быть не могло, мы не занимались ни чем таким, все-таки голова на плечах у меня есть. Так что я отреагировал спокойно, сказал что все понял и этой темы мы больше не касались. Разве что, когда отец выпьет, начинает на всю квартиру горланить, что я бабник, юбочник, связался с какой-то патаскухой и хожу на сторону яйца грею. Впрочем я привык и просто отмалчивался в такие моменты. От него никогда хорошего слова не дождёшься, а плохих навалом.
Так примерно и прошли пару лет. Я прожил каждое свое пристрастие, каждый свой импульс души. Позволил себе упиваться эмоциями каждый день и по итогу мне надоело.
Последнее, что удерживало меня рядом с Ласточкой, это физическое влечение. Поцелуи и объятия еще волновали и горячили меня, подпитывая привязанность. Однако я уже давно начал отстранятся, а под конец девятого класса совсем охолодел к ней. Она спрашивала, я не объяснял. Она плакала, не понимая, мне было все равно, а позже я стал гневаться от ее истерик. Затем Ласточка стала угрожать, что первая со мной порвёт. Я угрожал в ответ: "Да кому ты будешь нужна кроме меня? Ты посмотри на себя!"- говорил я. На тот момент Ласточку было не узнать. Я обезобразил ее своими выходками. Она пополнела, побледнела. Была неуравновешенной и вспыльчивой. По оценкам она скатилась также, как и по внешности. Однако я, к своему удивлению, наоборот похорошел. Лицо моё приобрело юношеский вид, заострилось, появились мефистофельские черты. Я словно бы высосал из Ласточки все соки, дабы напитать себя. Я чувствовал себя отлично и ничуть не переживал из-за неё. Она мне приелась и я устал от всех этих эмоций. Я получил, попробовал и насладился всем, чем хотел и чем мог, и на тот момент мне было достаточно, я пресытился.
В последний наш день я, как обычно, смотрел на нее сверху вниз, с пренебрежением. Сухо заявил, что бросаю ее и Ласточка закатила истерику. Я не повелся, просто встал и ушёл. Она мне кинула вслед, что покончит с собой, но я не остановился и не обернулся. "Пусть твои родители-няньки вытаскивают тебя из петли." - Подумал я лишь зло про себя. Я закончил свой эксперимент.
Мне было уже шестнадцать, мы встречались два года. Теперь я уходил в колледж, поэтому без какого-либо труда и угрызения совести сжёг все мосты, сосредоточившись на другой страсти.
***
- Ну, ты и монстр, Слава.
- Она заслужила. Нечего было вести себя так.
- Да какая тебя разница как она себя вела? С чего вдруг ты полез к ней? Вам вообще не стоило общаться! Ты понимаешь, что вы друг другу сделали только хуже?!
- Ее провокации...
- Ты первый к ней подошел! – Она запыхалась.
Полину сильно взволновала эта история полная противоречий и несправедливости.
- Неужели тебе так хотелось этой любви, что ты был готов такое сотворить с человеком?
Слава замолчал, стиснув зубы, а затем холодно ответил.
- Да. Хотелось.
В воздухе повисла тишина, лишь шорохи соседей сверху нарушали ее. Полина и Слава не смотрели друг на друга, каждый думал о своем. Загудел холодильник.
- Ты не имел право так поступать с ней. Да и с другими людьми в своей жизни тоже.
- О да? А где прописан этот запрет?
- В голове, под названием совесть.
- Я тебя умоляю. У кого-то она еще осталась? Да даже если и так, с ней всегда можно договориться. Я это сделал еще когда прогнал тебя. Я просто разрешил себе все, что хотел.
-Это саморазрушение.
- А мне оно нравится! Почему все считают его чем-то плохим?!
- Потому что потом это аукается и люди в конце остаются с пустотой. Как ты сейчас. Перестань искать отговорки, Слава. Просто прими, что это была ошибка, приведшая тебя сюда, почти на дно. Без друзей, семьи, дома, счастья.
Слава тряс коленкой под столом, как резко подорвался с места, тяжело дыша. Он смотрел на Полину, как на врага, указывающего ему на его поражение. Слава упрям и не собирался сдаваться. Признаться в своей неудаче выше его сил. За это он призирал себя. Зла на себя не хватало, поэтому вот-вот могло достаться Полине. Но ее бесконечное сочувствие и любовь во взгляде останавливали его. Он успокоился и снова сел писать.
***
Глава 5
Итак, мне уже через пол года стукнет семнадцать и я вот-вот стану студентом художественного колледжа. Я любил рисунок, сколько себя помню. Рисовал каждую свободную минуту, на чем угодно и где угодно. Я не был талантлив, а очень даже посредственен. Так как никогда особо не развивал фантазии, а богатым воображением с рождения не был одарен. Все моё увлечение построено на страхе перед пьяным отцом и горьких чувствах после стычек в школе. Это просто было саморефлексией, потому и нравилось.
Все, что я переживал внутри, переносил на бумагу. Всегда получались несуразные фигуры, которые я позже начал объединять в целостных монстров. Я не видел в них чего-то пугающего. Это был просто я и мои чувства. Выходил такой своеобразный диалог с самим собой. Только во время него я раскрывал свою душу. Никто более кроме бумаги, и пожалуй Поли, не знал, что творилось у меня внутри на самом деле. Да и некому было рассказать, что я видел перед глазами, когда сталкивался с жестокостью, несправедливостью и прочими свойствами этого мира, от которого я никогда не был защищён.
Я считал, и считаю до сих пор, что в этом нет искусства. Я лишь ремесленник, и прекрасно понимал и принимаю это. У меня были ровные поставленные линии, чистая штриховка, полное понимание света и тени. К тому же чем старше я становился, тем осознаннее стал подходить к этому занятию. Нет, я по-прежнему не мог рисовать что-то, что не было бы подкреплено моими внутренними демонами. То есть не мог ничего придумать головой, а не страстями. Но мог грамотно подрожать. Начал изучать искусство, забирая у нравящихся мне художников части их стиля, объединял их, и вот вроде бы и у меня теперь был отличительный почерк. Однако все-таки понимал, что я не больше чем чья-то калька. Это не печалило меня, а скорее наоборот. Я понял, что освобождён от душевных терзаний присущих любому творцу, находящемуся в поиске себя. Ей богу, только этого мне не хватало. Я не нуждаюсь в признании, славе, уважении. Лишь один пункт - деньги, чтобы обеспечить себя и демонов. И я мог их зарабатывать, не мучая себя мыслью о том, что мою уникальную натуру никто не понял.
Ради этой возможности заработка я и пошел в колледж, чтобы то, что я уже имел, довести до профессионального уровня. Вы можете спросить меня, почему, если меня волнуют только деньги, я пошёл в эту великую профессию? Ведь мало того, что она велика и даже божественна в каком-то смысле, так еще и невероятно конкурентная. И чтобы зарабатывать на ней, нужна уйма сил и удачи.
Да, я безусловно понимал свое бедственное положение, в которое сам себя загонял, но это не пугало и не останавливало меня, так как в жизни не умел ничего боле. Поэтому я решил пожертвовать этой частью жизни духовного человека, чтобы потом иметь возможность восполнить ее в другом. Можно быть идеалистом и не приверженцем искусства.
Я был готов рвать и метать, чтобы получить свое место под солнцем, чтобы у меня было будущее. А где начинается соперничество, заканчивается творчество. Но такова моя жизнь. Я знаю, как она может поступить со мной, как уже поступала, потому и не боялся принятого мной решения и был готов идти до конца, вопреки любым мнениям и трудностям.
Я знаю, что значит страшно. И где-то получить шквал критики или не доесть из-за одной неудачной работы, это не страшно.
Глава 6
Я поступил с первого раза. Отец, разумеется, был этим недоволен, ему все было не так. Он говорил, что я идиот, бездарь и сдохну под забором, ведь художник от слова "худо". Когда я ему говорил, что не считаю себя художником он приходил в еще большую ярость. Он не понимал меня. Не смотря на это стал только больше лезть в мою жизнь, так как возраст старика не щадил и он уже не мог пить и проваливаться в небытие, как раньше. Его оскорбления на трезвую голову были еще хуже чем на пьяную, потому что он понимал, что говорил это родному сыну и его ничего не смущало.
Первого сентября я выслушивал очередные помои. У него был выходной, он специально встал рано, чтобы поязвить.
- Ну что, собрался?
Он сидел на кухне, пил чай пока я бегал из комнаты в комнату и приготовлялся.
- Нет еще.
- Да у тебя всегда так. Вечно ты все делаешь в последний момент, балбес.
Я промолчал, закатив глаза.
- Кем работать-то будешь потом? - Не унимался он. - Думаешь, у тебя получится быть художником? Да ты не прорвешься никогда в жизни!
- Откуда ты можешь знать, как будет.
- Да знаю! И зачем тебе это? Пошёл бы лучше на электрика.
- Не хочу.
- А что ты вообще в этой жизни хочешь, м? Нихера не делать и деньги получать? Так это у нас вся страна так хочет! Вся молодёжь! Одни художники, да музыканты. Никто работать не хочет! Дебилы!
Он встал, выплеснул остатки чая в раковину и тяжело вздохнув и помотав головой вышел, задев меня плечом.
Кто тут еще дебил. Если бы он хоть немного интересовался моей жизнью, не нес бы такой бред. Я и сам знаю, что каждый второй возомнил себя творцом и не считает, что его тонкая натура должна где-то тяжело пахать, ведь она создана только для прекрасного. Я таких людей тоже не долюбливал. Что-то мне подсказывало внутри, что они очень много о себе думают. Я сам еще тот нарцисс и лицемер, но никогда не буду с пеной у рта доказывать свою гениальность и талант. С самого начала у меня сложились негативные представления о своих однокурсниках и они подтвердились.
Когда я пришел к зданию колледжа вокруг него столпились те, с кем мне предстояло учиться по меньшей мере четыре года. Я ни с кем не заводил разговор. Я решил пока постоять в сторонке и понаблюдать. Большинство поступивших были девушки. Все очень разные, но в то же время и одинаковые для меня: тоненькие и пухлые, с короткими и длинными крашеными волосами, с пирсингом и без, с татуировками и без. Одеты они были вычурно и пресно. Видно, что хотели хоть как-то выделиться, или подчеркнуть свою обыкновенность. Все это можно было назвать так - самовыражение, но оно было таким скучным и однотипным. В какой-то момент эти одинаковые лица стали меня раздражать. Я попытался взглядом выцепить парней. Их было ощутимо меньше и они совсем терялись в этой массе, более тихие и привычные, ничуть не отличались от тех, что учились со мной в школе. Среди них я тоже не увидел ни одного глубокого взгляда, от чего стало еще противнее. Я понял, что не найду здесь себе хотя бы знакомых, поэтому оставил наблюдения и уткнулся в телефон.
Вскоре началось торжество. Делать линейку студентам, пусть и первокурсникам, для всех было странно и тупо. В чем-то мы все-таки похожи.
Пока я стоял, слушая не директора, а свои мысли, на меня вдруг навалился кто-то. Я встрепенулся. Раздался громкий взвизгивающий смех девчонок, стоявших рядом со мной. Все это время они были неугомонны, постоянно смеялись и о чем-то болтали. И вот одна из них почти упала на меня, пока другие хихикали.
- Доигрались? - Шикнул я на них.
- Ой, прости, прости. - Продолжая хохотать, извинилась та, что рухнула на меня.
Затем она вернулась к своим. Тогда я еще не знал, что мы еще не раз пересечемся. На удивление я запомнил, как она выглядела: стройная, с вьющимися каштановыми локонами, в джинсах с цепями и свитере в черную полоску, поверх которого она почти всегда носила жилетку или кожанку. Также при ней постоянно была шляпка-котелок, даже если она была ни к месту. Пока я учился на первом курсе периодически присматривался к ней. Интересное было у неё поведение.
Фива была с нашего потока, но в другой группе. Она дизайнер, я оформитель.
Это достаточно странная особа, очень бойкая и гиперактивная. Фива быстро говорила, быстро ходила и думала быстро, из-за этого учеба давалась ей легко и она была одной из лучших на нашем курсе. Но в то же время это делало ее суетливой и неуклюжей. Часто что-то забывает, роняет и носится между несколькими делами одновременно. Но больше всего в ней запоминается именно ее чувствительность и яркие эмоции. Фива всегда громче всех, всегда больше всех размахивает руками и всегда высказывает то, что думает. Должно быть именно из-за ее непривычного для многих поведения здесь, она так и не завела друзей. По началу вроде к ней тянулись, но потом сторонились. Кажется, ее не понимали и не принимали. Я ее тоже не понимал. Она пытается быть везде и сразу, но без какой-либо цели, что выглядело болезненно. Однако в целом мне было все равно на нее.
В колледже, в отличии от школы, я был достаточно тихим. Не вёл себя вызывающе или непонятно для остальных. Старался не отсвечивать и никого не трогать. Меня тоже никто особо не трогал. Звали пару раз на гулянки, но я отказывался. Дружба мне чужда также как и любовь. Особенно с этими людьми. Ну, не знаю я, как еще объяснить или оправдать мою неприязнь к ним. Возможно они все были для меня лицемерами. Разве не лицемерие то, что все они так стремились сюда поступить, оббивали пороги и составляли портфолио через слезы? Это было для них мечтой, а теперь они лишь мечтают о том, чтобы последнюю пару отменили, ведь живопись такой ненавистный предмет. Тяжело было выносить их постоянное нытье и драму. Само собой я помалкивал. Так как мои слова никому не нужны и все равно ничего не изменили бы, только посеяли еще большее беспокойство вокруг меня. А мне оно было нужно после Ласточки.
Я с новой силой погрузился в свой рисунок. Мне это стало жизненно необходимо. Пожалуй, когда я был на перепутье, всегда возвращался к нему и своим демонам, ведь я помнил, что именно в них найду то, что мне нужно. А что же мне было теперь нужно? Как я и сказал спокойствие. Пока что только в нем я ощущал себя хоть немного счастливым.
Когда я первый раз пробовал любовь, в те немногие моменты тишины, после пережитых бурь, я рисовал под другими чувствами и настроением, и так я познакомился с другим видом своих демонов. Они были с человеческими лицами.
Конец девятого класса, весь первый курс и начало второго я изображал только их и в каком-то невероятном количестве. Из-за чего они как-то попались кому-то на глаза. Меня спрашивали, что это значит, есть ли у них предыстория. Я отвечал, что-то невнятное про город. На что они советовали доработать эту вселенную. Я всегда смеялся внутри, когда слышал это. Демонов невозможно доработать или дописать. Это часть меня, поэтому она непостоянна, как и сам человек. Но само собой они не знали об этом. Все закончилось тем, что демоны просто стали моей отличительной чертой, моей подписью, по которой меня можно было узнать. Кто-то даже говорил, что их можно разглядеть в моих натюрмортах с кувшином и яблоками, мол направление линий схоже с тем, как я их веду на рисунках с демонами. Бред. Вот о чем я и говорю. Эти художники слишком много думают и слишком мало делают, чтобы строить из себя начинающего искусствоведа. Вряд ли я конечно могу говорить за всех художников. Скорее всего это мне просто не повезло учиться с такими.
Фива тоже любила поумничать. Но в отличии от остальных ее никто не слушал. А вот я однажды прислушался и мне показалось в ней что-то есть. Пусть оно безрассудное и непонятное, но это было. Она говорила не чьими-то фразами, а пыталась сказать что-то свое. Фива была не от мира сего, поэтому видела и понимала все по-своему. Может из неё и вышло бы толковое, если бы мы не познакомились поближе.
Была зима, начало четвёртого семестра, только-только вышли с каникул. Я сидел в столовой и, не спеша, набрасывал фигуры, несмотря на то, что скоро начало занятий. Вдруг, ко мне подсела Фива.
- Ого, что это?! - На ровном месте начала она.
- Личное. - Я резко отпрянул и закрыл книжку.
- Да ладно тебе. У нас профессия такая, все личное становится общественным достоянием.
- Это никогда не станет.
- Вот как. Почему? Это один из твоих монстриков? Раз так, то ты в курсе, что они уже давно не твое "личное".
- Нет, это все еще личное, - я открыл блокнот снова - потому что никто не знает, что они значат.
- И что же за тайные смыслы? - Она подперла щеку кулаком.
- Какая разница. Все равно я не стану заниматься ими всерьёз.
- А зачем ты их тогда постоянно рисуешь?
- Просто так. Для себя. - Уже повышая голос, сквозь зубы процедил я.
Она замолчала. Я постукивал карандашом об бумагу, не смотрел на нее.
- А на чем ты думаешь специализироваться?
- Что клиент скажет, на том и буду.
- Ммм, предпринимательский подход? Странный ты художник.
- Почему?
- Ну как? Для всех это творчество и возможность показать себя. А для тебя в первую очередь пропуск для бескультурья.
- При чем тут оно?
- Да при том! Думаешь, люди, что заказывают картины много смыслят в искусстве? У них, как правило, много денег и немного ума!
- Мне как-то все равно, знаешь. Если для него мазня и кляксы будут искусством, ради бога, я сделаю для него этот шедевр. Главное плати. Остальное ограничивается только желанием и фантазией заказчика. Я не тот человек, который рассуждает о вечности и о том, что такое истинное искусство.
- То есть тебя даже не коробит тот факт, что из-за таких дилетантов как ты, к художникам и их работе теперь относятся крайне пренебрежительно?! И что понятие вкуса и действительно искусства вымирает?
- Попрошу. Я не дилетант, а как раз таки очень хороший ремесленник.
- Вот именно. Ты "хороший ремесленник". Зачем это мастерство так бездарно использовать?
- Потому что я сам по себе бездарен.
Она стихла. Я почувствовал какой-то триумф от того, что смог приструнить этот нескончаемый поток энергии.
- Ну? Что смотришь? Ну нет, нет у меня того, что делает творческого человека творческим.
- Но зачем же ты пошёл по этому пути?
- А тебе-то какая разница? Что ты вообще пристала ко мне со своими отнюдь не заурядными вопросами?!
Фива замолчала. Я продолжил рисовать, спрятав работу от ее любопытных глаз. Я пытался успокоиться, судорожно штриховал и набрасывал грубые формы. Она не собиралась уходить.
- Как-то не так я планировала начать общение с тобой...
- Твоя беда, мне все равно. - Жёстко ответил я, не отрываясь от работы.
- Почему ты такой злюка? - Проворчала она.
- А почему ты лезешь ко мне?
- А ты мне может интересным кажешься! Может я дружить с тобой хочу, а в будущем может и работать, а?
Я уже собрался уходить и прекратить весь этот бессмысленный вздор, но мне неожиданно стало смешно от ее жестов, мимики, интонации. Было в ней что-то цепляющее и занятное, несмотря на эксцентричность.
- Чего смеёшься?
- Ничего. Просто ты забавная.
- Да? Я и серьёзной могу быть.
- Например?
- Например, когда думаю о людях.
Она изменилась в лице, дурачество в ее голосе и выражении исчезло.
Я отложил блокнот и ради шутки, ни на что не рассчитывая, решил подыграть ей с напускной серьезностью. Я хотел посмеяться над ней.
- И что же ты о них думаешь?
- Ну, вот смотри. Есть у меня одно мнение. Ну вот... Вот, у всех же есть физическая семья, так? Но не каждую таковую можно считать истинной семьёй.
- Не понял. - С ухмылкой, но все же не вникнув в ее слова, спросил я.
- Да что ж непонятного, семья есть, но ее как бы нет. Родители есть, братья, сестры, бабушки, дедушки, но все они существуют по отдельности, понимаешь? Нет этого «один за всех и все за одного». И вот это для меня загадка. - Тихо сказала она, уставившись в никуда.
- А в чем тут для тебя загадка? Все люди разные и живут по-разному.
- Нет. Для меня любая семья должна иметь один и тот же вид: все поддерживают друг друга, в любой беде ведут себя сплоченно, на то она и семья. А когда в ней каждый сам за себя, это уже что-то с чем-то.
Я замолчал, не зная что на это ответить. Я ненароком вспомнил своего отца. Когда не стало мамы он не поспешил быть рядом со мной. Мы как раз стали порознь. Никогда не разговаривал со мной на эту тему, не пытался успокоить, а на все мои слезы смотрел искоса. Я также не чувствовал с ним никакой эмоциональной связи. Он просто человек, кормящий меня. Семьи никогда не было. Мне стало тошно, поэтому я поторопился избавиться от мыслей о нем.
- О чем еще ты думаешь?
- Ещё о людях.
- Так?
- О таких как мы, творческих. Ну, ты не попадаешь под эту категорию, но все же, как думаешь, вот есть среди нас будущие гении?
- Мы про наш колледж сейчас говорим?
- Ну, давай про наш колледж.
- Что ж, думаю нет.
- Почему? А мне вот кажется, что да.
- И кто же это?
- Не знаю, но кто-то точно будет, обязательно.
Я встал со скамьи и зашатался из стороны в сторону, думая над ответом. Столовая была пуста, все разошлись по кабинетам, занятия уже давно начались. Только мы тут сидели и никуда не торопились. Через несколько минут я наконец выдал.
- Да все здесь гении. Все гениальны. Сюда всегда поступает человек, который думает, что он гений, что только он один. Он самый исключительный, что ему уготовано великое будущее. А на самом деле каждая аудитория полна такими гениями. Все они гении. Каждый год набирают курс одних гениев. И все эти гении великие только в своём мире. А на самом деле такие люди уже давно вымерли и новых больше не будет.
- Почему не будет?
- Да потому что вот мы: одни сидят в своём эскапизме, думают, что они созданы, чтобы перевернуть искусство, что мир ждал их. А другие наоборот, в реальном мире, без какой-либо подобной мечты и самообмана, зато с пониманием, что они никому не нужны и готовятся быть максимум мастеровыми. Таких к сожалению меньшинство, в том числе и я. Вот мы. Вот наше поколение творческих! Здесь нет даже намека на Рембрандта или Ван Гога.
Фива смутилась от моих слов. Она безусловно относилась к первой категории. Была слишком мечтательной и самонадеянной. Таким всегда трудно воспринимать реальность вещей и людей, кто им говорит об этом. Я чувствовал в ней недоверие, я задел ее самолюбие, и она пыталась убедить себя, что это я дурак, ничего не понимаю. Все лишь бы сохранить свою гордость и уникальность. Мне было ее жаль в ту секунду.
- Много ты понимаешь!
- Немного. Это просто мое мнение. Не моя вина, что оно бьет вам по самооценке.
Она покраснела.
- И что же по-твоему быть истинным гением тогда?
- Не знаю, и не у кого узнать.
Я вернулся на свое место и сел к Фиве даже ближе, чем изначально.
- А знаешь о чем я думаю? - Начал я и, не дождавшись от неё ответа, сказал. - О том, что может я и не прав в своих мыслях о творчестве, но я точно прав с точки зрения выживания. Посмотрим в будущем, кто дольше в этом деле продержится: страдающий гений, с пламенной душой или холодный ремесленник, не восприимчивый к искусству, но знающий каков будет его следующий шаг в работе.
После чего я встал и пошел на пару. Должно быть это было грубо с моей стороны, но я точно знал, что зацепил ее этим, всегда такие речи цепляют. Но чего уж греха таить, меня она тоже зацепила. С ней можно было поговорить о чем-то серьезном. Мне было интересно узнать, как она видит этот мир, посредственно, но в то же время по-своему. Меня привлекала в ней ее диковинная самость. Однако я все же не давал моему простому любопытству перерасти даже в приятельство. Хватит с меня. Моя единственная радость - это все еще внутренний покой.
Прошло несколько дней. Я был прав, этот разговор лишь положил начало нашим взаимоотношениям, не оттолкнув ни ее, ни меня. Мы продолжили разговаривать, просто и обо всем, даже не нужен был предлог для этого. Фива могла подойти ко мне на перемене со словами: "А знаешь ли ты, что значит идея в нашей жизни?" И все, дальше понеслись беседы. Без обязательств, без чувств, как у обычных знакомых или коллег по работе.
В большинстве своём наши беседы были посвящены творчеству и искусству. Я был к нему равнодушен, относился, как к инструменту и механизму, а она им горела и наслаждалась, ни под кого не подстраиваясь. Сегодня ей нравился реализм, а завтра экспрессионизм. После завтра вообще стрит-арт. И в этой переменчивости была вся она - настоящий человек. Не боялась заявлять о своих предпочтениях. Все-таки нужно приличное количество смелости, чтобы признать, что ты не вписываешься в определенные рамки.
Она показывала мне свои скетчбуки, и большего разнообразия рисунков в одном месте я, наверное, нигде не видел. На одном развороте могли быть анатомия и граффити буквы, на втором графика и мультяшные иллюстрации, на третьем стилизация и раскадровки комиксов. Глаза разбегались от всего этого. Я спрашивал Фиву, как она все это придумывала, была ли в этом какая-то идея и она расписывала мне лор и историю каждого героя еще на десять страниц. Безусловно, Фива талантливая в своём воображении и смелости смешивать любые направления и даже виды искусства, ведь она еще и писала. Но находясь рядом с талантливым человеком я все еще не понимал, как такие люди работают. Как они все это делают и создают.
Я, кажется, заявлениями о своей бездарности бросил ей вызов. Фива стала пытаться меня научить придумывать и искать вдохновение, но из этого ничего не вышло. К тому же я сам этому сопротивлялся. Тогда она стала просто убеждать меня и пытаться сама найти в моих демонах что-то большее. Хочу сказать, ее слова имели определенную логику. Говорила, что в этих чудовищах есть символизм и скрытые, даже от меня, смыслы, которые я вкладывал в них подсознательно, в припадке чувств и страсти. Сказала, что, несмотря на отвратительные тела, они имеют человеческие лица, потому, что пытаются скрыть свое нутро под приятной оболочкой. Для нее это была прекрасная метафора, а умение их грамотно вплетать в свои работы - признак гениальности. Когда упоминала это слово в отношении ко мне, меня странно передергивало.
Я как-то не выдержал и прямо сказал ей, что в моих рисунках нет ничего, кроме эмоций, которые мне некуда деть в тяжёлые моменты. На что она отвечала, что я смотрю слишком поверхностно, а нужно глубоко. Ну, раз так, каждый сам выбирает свою глубину. Для меня она заканчивается на уровне самого первого восприятия. Я сразу же, взглянув на полотно, должен понять искусство передо мной или нет. А то ведь накопать смыслов каждый может.
Но она стояла на своем. Заставляла меня, натаскивала, сравнивала с другими великими художниками, в работах которых тоже по началу может показаться, что ничего особенного нет.
Ох, я помню очень много наших споров…
- Да многие написали свои великие полотна, страдая! - Вторила она сидя на скрипучей тахте в своей комнате, в общежитии.
- Они не просто страдали, а из своих страданий создали сюжет. Наделили жизнью своих героев. - Я сделал глоток чая, гостеприимно заваренного Фивой. - Мои же демоны пусты, как ты не понимаешь. В том плане, что в них нет ничего самостоятельного и отдельного от меня. Это мое продолжение, я переношу себя на бумагу, что является дурным тоном в искусстве, не так ли? - Я снова глотнул.
- А город? Что, хочешь сказать это не что-то отдельное?
Я задумался и отвёл глаза в сторону. Её комнатка была совсем маленькой, хоть и рассчитана на двух человек. Хоть с ней никто не жил, места все равно едва хватало на одну Фиву. Всюду лежал материал: холсты, мольберт, краски, грунтовка, кисти, всякие растворы, рабочая одежда и прочее барахло. Я рассматривал пол, усеянный пятнами и потёртостями, затем взглянул на старый шкаф с незакрывающейся дверцей, потом на тумбочку, заставленную пустыми бутылкам, косметикой и обертками от сладостей, и наконец уставился в окно, которое приходилось заклеивать зимой и которое невозможно было открыть летом. Я смотрел на лысые пейзажи за ним и начал понимать кое-что.
- Я никогда еще не рисовал город. Он не был подвластен моим эмоциям.
- Вот! Вот! Может с него и попробуешь начать? И ты точно поймёшь, что все твои демоны не пусты. Что есть в них то необычайное, что найдет свое отражение в их городе. Именно в него ты можешь привнести какую-то идею! - Она радостно подскочила с кровати. - Боже, это гениально!
Я усмехнулся.
- Ладно, я попробую.
Для проекта "Город" я специально приобрел большой холст и все пытался представить, как бы этот пейзаж разместить на нем. Как бы вообще этот город выглядел? Как изобразить ощущения от него? Ведь до этого проекта город я мог только почувствовать. В итоге все ограничивалось вечными исправлениями и черновиками. Холст оставался белым месяцы.
Фива не бросала меня на этом пути. Она долго возилась со мной. Уж не знаю почему ей было так это важно. Все хотел спросить, да останавливал себя. Ах, боже мой, как же я жалок! Ведь я все же держал ее рядом, хотя и обещал себе не выстраивать никакого серьезного и близкого общения. Я вдруг снова изголодался по вниманию к себе. И этот голод, кажется, сыграл главную роль в этой истории. Я поддался ему и это привело меня к мысли, что я взаправду мог быть гением. Я резко захотел, чтобы и другие так думали, и смотрели, смотрели на меня!
Но в то же время я никогда не забывал, как я отступился от своего желания получить любовь, хоть какую-нибудь, хоть чью-нибудь. Поэтому я держался до последнего. Только внимание и признание, ничего больше не нужно, сердце мое застыло. Но однажды Фива предложила мне то, что изменило ситуацию кардинально.
Уже настала весна третьего курса. В позднее время было теперь не так темно, под ногами не хлюпали снег и грязь. Было тепло, апрель. Мы шли вместе с Фивой после пар. Она что-то недовольно тараторила о преподавателе по живописи, но я не слушал, был погружен в свои мысли. Она не могла этого не заметить.
- Что с тобой?
- Ничего. Просто небольшой застой. Как только ты начала мне говорить о смысле в моих картинках, мне стало, как будто сложнее рисовать. Это не только "Города" касается. Я стал много задумываться прежде чем взяться за карандаш.
Она неожиданно остановилась и встала напротив меня.
- Хочешь, я помогу тебе преодолеть этот застой?
- Как?
- Нужно расширить своё сознание, испытать новые эмоции, впечатления. Это всегда наводит на новые идеи.
- И как ты мне можешь с этим помочь?
Она подошла ко мне почти вплотную и заговорила теперь в пол голоса.
- Мы же с тобой взрослые люди?
- Ну, да. - Неуверенно сказал я.
- Значит мы уже можем позволить себе взрослые вещи.
- Например?
- Например секс.
Моё лицо побагровело, я хотел было возразить и накричать на нее, но не мог вымолвить ни слова, настолько я был поражен и смущен. Она поспешила меня успокоить.
- Я не предлагаю тебе ничего серьезного, клянусь. Все без обязательств. Я хочу использовать это как средство для творчества. У меня не было этого опыта, но я хотела бы его получить. Все это, новые эмоции, ощущения... Я думаю, для моих работ это тоже будет полезно. Ну, что скажешь? Хочешь попробовать?
Я точно помню, что был в не себе в этот момент. Во мне вспыхнуло огромное желание использовать этот шанс, так как оно смешалось и с моим телесным влечением. Меня захватила одна из низменных страстей. Как последнее животное я согласился на ее предложение.
Мы пошли к Фиве. Туда можно было приводить гостей до десяти вечера, так что Фива быстро договорилась с консьержкой, с которой была в хороших отношениях, и я снова оказался внутри. Благо я уже гостил у нее, привычная обстановка была мне на руку. Как только я переступил порог ее комнаты окончательно потерял голову.
Было темно и жарко. Лишь страсть, эмоции и, как она сказала, ощущения... Ощущения другого человека рядом с собой, так близко. С чувством похоти я был знаком давно, но сейчас оно раскрылось и растеклось по моему телу, овладев каждой его частью. Всяким моим движением и вздохом управляло оно. Я не видел Фиву. Передо мной лишь было прекрасное тело, с которым я мог слиться. И оно не вызвало у меня ни страха, ни неловкости. Я целовал ее, прикусывал, нежил и обнимал, касаясь везде, где она мне позволяла. И от каждого прикосновения она дрожала, а я горел. Я вел себя так, будто точно знал, что хотел получить от всего этого и что должен был дать Фиве взамен.
Когда все закончилось мы резко отпрянули друг от друга и тяжело дышали. Мы сидели совсем рядом, но не видели себя, свет по-прежнему был выключен. Неожиданно Фива дернулась и прикоснулась к моему лицу.
- Что это?
- О чем ты?
- Наверное, показалось.
Я переспросил, но она встала и принялась одеваться больше не взглянув на меня. Я последовал ее примеру. Мы молчали. Не знали что сказать.
Время близилось к восьми, когда я ушёл, так и не обсудив произошедшее между нами. Фива тоже не особо хотела тогда говорить. Она была очень тиха и задумчива. Впрочем я тоже. Разумеется, после такого не могло не быть непривычных мыслей в голове. Вкратце, я бы описал их, как размышления человека, столкнувшегося с чем-то новым, которые могли позволить ему начать развивать какую-то новую, иную грань личности. Это был очередной этап взросления. Только вот я в очередной раз прошел его неправильно.
Отцу я ничего не сказал, не хотел, чтобы в нашу очередную ссору он вдруг сорвался бы и вышвырнул меня из дома со словами: "Вот и иди к своей бабе!" А он мог так сделать. Мне в конце концов восемнадцать, и как только я закончу колледж сразу же буду выставлен за дверь.
На его вопрос, где я пропадал, я сказал, что задержался на учебе, после чего ушёл к себе и до утра не выходил.
Мне впервые было горько спать одному. Вернее сказать я не спал. Ворочался. Мне не хватало чего-то. Я словно потерял где-то какую-то детальку и хотел ее вернуть. Однако я старался не подавить это в себе. Ведь это могло бы значить... Нет, все было без обязательств. Я просто обязан заткнуть свое сердце.
На следующий день мы встретились. Я почувствовал, как внутри мне стало не спокойно при виде Фивы, но я это скрыл. Она сильно краснела, кажется, чувствовала что-то похожее. Тем не менее, мы продолжили жить как раньше, будто ничего и не было. Лицемерно так себя вести по отношению к нам же самим. Тот вечер изменил нас обоих, нельзя было молчать об этом. Но мы буквально приучили себя быть теми же, что и раньше. Играли те же роли, вели те же разговоры, даже чувствовали то же, что и всегда. Только в постели все менялось.
Мы еще неоднократно занимались этим. И все, что пряталось днем, вечером приобретало самые разные формы. Мы позволяли себе все, что хотели. Мои страсти нашли выход, как никогда лучше. У меня появился новый источник, так скажем, сиюминутной радости, за которым были короткие приходы счастья. Когда я думал об этом мне становилось и хорошо, и страшно. Все приобретало неожиданный исход.
После секса мы часто ещё лежали вместе в кровати, без объятий и поцелуев, просто лежали рядом. Я смотрел в потолок, а Фива на меня. И вот, после самой тесной связи, которая только могла быть у людей, она начинала говорить обо мне и моих демонах. Это настораживало меня, но я продолжал делать вид, что все нормально. Фива оказывала восхищение моим творениям и ни на день не могла оставить их в покое. И раньше я упирался, упирался этим похвалам, но когда мы стали спать, вдруг мне захотелось поверить ее словам, дать им захватить мой разум, словно яду. Невозможно устоять перед чем-то сладким, что так настырно, снова и снова перебивает тупую горечь. В это же время задумался: мои чудовища на бумаге - это я, это продолжение моих сожалений, страхов, всего самого глубокого. И если она ими восхищается, если она их любит, так это же и есть счастье для меня, человека, который хочет минимум ответственности перед людьми и максимум наслаждения от их чувств ко мне. Пусть они тогда станут объектом, на который будут направлены все эти, всегда желаемые мной, честолюбивые чувства: восторг, преклонение, благоговение. Ведь в этих демонах я. Я - это они. Но в то же время они не я. И по итогу ни на кого не получиться возложить ответственность за отсутствие какой-либо добродетели и этики с моей стороны. В миг осознания этого пропал страх, осталось опьяняющее ликование. Я нашел счастье в Фиве. В ее словах о моих работах, но в то же время, и обо мне. Это любовь, без привычной нам любви. Иное чувство…
Я опять брал паузу между записями, чтобы кое-что вспомнить. Один разговор с Фивой после секса. Иногда во мне все же вспыхивали сомнения насчёт найденного мной нового чувства и я вступал с Фивой в споры. Кажется, я вскоре стал это делать даже не из-за своих колебаний, а из-за желания услышать её похвалу, признание моих демонов и своей ценности.
- Я не знаю как тебе объяснить. Нравится, не нравится, это другое, это не про гений. Вот взять того же Достоевского. Кому-то он нравится, кому то нет, но он признанный гений ты же не будешь спорить. Вот и здесь тоже самое. Есть что-то. Это не конкретная вещь, или черта. Это что-то другое, что-то совокупное... Это словно само видение этого мира, необычное видение. И эта возможность показать и передать его так, как больше не может никто другой и так, как раньше этого никто не делал. Вот, что мне кажется такое гений. Это переданный им мир или даже его душа нам. Будто бы сама душа этого человека гений.
- Я не верю в это. Все мы люди одинаковые и видим все одно, просто форма у всех разная получается. А разве можно форму считать гением? Может все же само содержимое этой формы, которое в сущности-то одинаковое? Мы все живём одну жизнь и застаем одну смерть. Поэтому я не верю
- А как же ты? Не думаешь, что в жизни видел то, что не видела хотя бы я?
Я призадумался.
- То, что видел я, может быть и такие не распространённые вещи, но все же не уникальные. Многие сталкивались с тем, с чем я.
- И все же в совокупности с твоей формой оно будет уникально. А мне кажется гений это в первую очередь про уникальность.
Мне было сладко её слушать, так нравилось снова и снова верить в её слова. Я взглянул на нее с высокомерным наслаждением. Она посмотрела на меня, дернулась и отстранилась. У нас горела настольная лампа, так что я смог разглядеть выражение ее лица. Клянусь, я видел его уже ранее.
- Что с тобой?
- Нет, что с тобой?!
- В смысле?
- Что с твоим глазами, с твоим взглядом? Он такой пугающий, не человеческий. Тебе никогда никто не говорил о нем? Ты сам не замечал?
- Нет, я впервые слышу об этом. - Я приподнялся на локти.
- Серьёзно? Ты даже когда нависаешь надо мной, иногда так смотришь. Мне не на шутку страшно в такие моменты.
- Почему ты раньше не сказала?
- Потому что сам по себе ты безобиден и не причиняешь мне зла. Только твой дикий взгляд. Мне кажется, что твои глаза даже цвет меняют, и словно светятся.
- Да ну, тебе кажется, такое же невозможно. Но ладно, я прослежу за собой.
Я видел ее это действительно напрягало, однако я забыл об этом своем «взгляде» почти сразу. Меня волновало другое. Я лежал и не мог поверить в то, что когда человек убеждён в своей гениальности, что он чего-то действительно стоит, что в нем есть нечто больше чем просто навык, от тщеславия может так сильно сорвать голову. Земля ушла у меня из под ног, когда я уверовал в свой талант.
Чем дольше мы этим занимались, тем сильнее менялись. Нрав Фивы, на удивление, поутих. Она перестала быть взбалмошной, выработала внимательность и усидчивость, словно её моторчик наконец успокоился. Вместе с этим у неё появилась непривычная привязанность ко мне. Всюду она ходила за мной по пятам, стала тактильной и чересчур общительной. Мы говорили теперь не только об искусстве и каких-то мыслях, но ещё о всякой всячине связанной с нами самими. Она начала разговаривать на абсолютно чепуховые темы, а именно, что я люблю смотреть, есть, как я себя чувствую. Это проявление заботы мне было непонятно и чуждо, о чем я ей как-то сказал, но она решила, что я шучу. Меня все больше напрягало её поведение и все меньше я мог стерпеть это. Но в то же время стоит отметить, что её творчество стало на уровень выше. Вдохновение точно не покидало Фиву с того момента, как мы первый раз переспали. Яркие цвета сменились на нежные, разнообразие форм на минималистичную и мягкую стилистику. Герои её иллюстраций теперь были не с бурными эмоциями, а спокойными и умиротворяющими, и вообще превратились в изящных и естественно красивых, как в эпоху Ренессанса
Что же до меня. Это было началом моего конца. Я начал взаправду замечать какие-то идеи в своих рисунках, какие-то детали и, самое главное, смысл, заложенный в них. Рассматривал эти фигуры и кляксы, убеждая себя и зрителя, что все здесь на полотне не случайно. Что это не просто мой бессмысленный поток переживаний, пошло выплеснутый на бумагу, а «особое виденье мира» и способ его выражения. И те, кто этого не понимает, просто не проходили мой путь. Боже, я верил, что подобен Ван Гогу, что на самом деле выстрадал свои картины, как он, и даже не стеснялся заявлять об этом.
Но самое страшное для меня, что я начал чувствовать, подобно настоящему творческому человеку, выгорание, кризисы, обиду за то, что меня многие не понимают. Меня!? Не видят моего гения, которого в самом деле-то и не было… Все то, что я стал рьяно защищать перед всеми, было лишь раздутым эго и страданиями. Не помню, понимал ли я это в тот момент где-то в глубине души или вера и тщеславие были сильнее? Нет, не помню.
Если бы сейчас встретил себя тогдашнего, плюнул бы ему в лицо, может умылся бы и прозрел. Такой позор, за который я ненавижу себя до сих пор. Как я мог выставить себя таким посмешищем?
Эту страсть можно обозначить так - не с силой и манипуляциями прогибать под себя мир, а чтобы он сам добровольно прогнулся под меня, признав во мне что-то большее чем он сам. Но это невозможно, только не со мной, я слишком зауряден для этого. А я хотел, чтобы было!
Я прятался за своими демонами, они стали моим окном в реальный мир. Они доказательство моей значимости и они то, что можно любить вне меня самого. Мне было комфортно за этой стеной. Я пропал из этого мира, на моё место пришло моё «творчество». И я гнался за признанием себя, хотел каждому доказать свой талант, не только Фиве. Хотел чтобы не только она заставляла меня чувствовать это!
Мне вечно чего-то не хватает, я хотел большего! Что же со мной стало, когда я связался с этой девчонкой? Я еще не сталкивался с такой извращенной страстью. Она пугала меня, как до этого не пугали другие…
Подходил к концу третий курс. Тогда была первая пара, мы вдвоём сговорились отпроситься выйти одновременно, и вот уже сидели на подоконнике, болтая о чем-то. Она сидела прижавшись ко мне и положив голову на плечо. Вдруг я в какой-то момент почувствовал у себя на щеке влажный поцелуй.
- Нет. - Оттолкнул ее и отодвинулся.
- Почему?
- У нас уговор, ты помнишь? Без обязательств. Или... - Я одёрнул себя, знал же, что любит и сам позволил, только вот она делала это не так. Не меня она должна целовать, а мои картины. Я должен был это как-то ее перенаправить.
- Ну, а почему бы нам не изменить условия. - Она кокетничала. - Разве ты не испытываешь тоже самое после всего, что у нас было? Мне кажется, тут просто не могла не зародиться любовь.
Я не любил ее и не хотел позволить ей полюбить себя, я хотел, чтобы она любила мой гений! Признала, что это лучшее, что с ней когда-либо случалось! Что такого больше никогда, нигде не будет и его обязаны полюбить все! Что он достоин этого, что он великий! Я хочу, чтобы она сказала это! Он это я, но я не он...
- Знаешь, у меня была девушка и со мной она была несчастна, не хочу чтобы с тобой было также.
- Как несчастна? Вы же были в отношениях, значит ты любил ее? Как в любви человек может быть несчастен?
- Я не любил ее. Я вообще не умею любить. Я тогда пробовал. Познавал себя, свои чувства. И понял, что у меня нет чувств, лишь страсти и себялюбие.
Она не восприняла всерьез. Покивала головой, подняв брови и усмехнулась.
- Хорош уже, прекращай ребячество. - Она обвила руками мою шею и прижалась к моему лицу. - Мы с тобой уже достаточно взрослые люди, чтобы вести себя по-нормальному. Скажи, ты любишь меня?
Я повернулся к ней и спросил очень чётко и внятно, но спокойно:
- А ты любишь моих демонов?
Повисло молчание, она на секунду встала в ступор, но почти сразу же опомнилась.
- Да. Да, конечно! Они у тебя всегда выходят такие прекрасно ужасные. Мне кажется, их невозможно не любить. Да... мне кажется, ты с ними далеко сможешь пойти.
- Люби их, пожалуйста.
- Хорошо-хорошо, я люблю их. Но ты-то? Ты любишь меня?
- Мое сердце твое. - Я сказал это очень сухо, но она не заметила. Она обняла и расцеловала меня. Я врал ей прямо в глаза, лишь бы Фива не переставала говорить, что любит моих демонов, мой талант.
"Со своими демонами я далеко смогу пойти". Я никогда не забуду этих слов. Она была права. Я бы действительно в будущем смог далеко продвинуться, если бы не загнал себя в клетку, из которой долго не хотел вылезать. Мой лживый гений стал моей клеткой, моей обузой.
Когда я понял, что не получаю того, чего хочу, я перестал ощущать комфорт и счастье за своими демонами. Мне было недостаточно похвалы, любви и внимания, которое мне давали уже тогда. Я чувствовал, что стою большего, а значит и заслуживаю большего. Это больно осознавать, бьет по самым хрупким местам души. Это был один нескончаемый ад, в котором мое чувство собственной важности, вечно менялось на ненависть, злость, обиду на себя, а затем на мир. Как меня злило от того, что люди слепы. Что из-за них мне приходится переживать все это. Каждый день, по кругу, я катался на этих качелях.
Я постоянно критиковал себя, ощущал недовольство и разочарование в себе. Считал, что никчемен. Я вкладывал в свою работу всего себя, но не получал ничего. Пусть и никчемного, но себя! Неужели так сложно было это увидеть? Понять меня и восхититься? Я же заслуживаю этого!
Была бы во мне идея, я бы смог долго держаться, некоторые так всю жизнь держатся, на одной идее. Сильные люди, но ненормальные как по мне. В этом их прелесть. В них никто ничего не видит, но им это и не нужно. Они сами все прекрасно видят в себе, сами понимают, что делают и для чего. Им не нужно никому ничего доказывать, ничего ни от кого ждать. И в этом их сила. Я же оказался слаб. Мне нужны были слова, всеобщее признание.
Постоянно! Это настоящий ужас, особенно когда осознаешь это, но почти ничего не можешь с собой сделать. Это страсть сильнее меня. И если бы не Фива, я бы никогда не познал ее.
Даже внешне мои душевные терзания видны. Моё тело было вечно напряжено, меня трясло, челюсть болела потому что я сильно сжимал ее. Стоило мне только открыть утром глаза, как сердце начинало биться, словно птица, пойманная в клетку. Вскоре оно начало болеть. У моей мамы оно тоже болело…
Я не мог нормально есть и спать, не мог заниматься сексом, поэтому часто стал отказывать Фиве. А когда все же соглашался был с ней груб и даже жесток. Пару раз она получила от меня синяки. Но больше Фива боялась, когда я смотрел на нее. Все чаще она заикалась о моем взгляде и всё с большей тревожностью. Я отмахивался. Фива чувствовала, что что-то не так, но не отстранялась. Все же любила меня, хотя я уже терпеть не мог. Из-за нее начались мои страдания, это все она!
Однажды моя точка кипения настала. Я не сдержался и вывалил все что было в моей душе на Фиву. Кажется, я сказал больше чем она того заслуживала. Ещё и сделал это позорно, на виду у всех в колледже, на большой перемене. Ничего по началу не предвещало беды кроме моего внутреннего напряжения. Мы стояли в дальнем углу, обсуждали учебу. Я уже не помню, что она сказала тогда, но это вывело меня из равновесия. Я взбесился, сначала крикнул ей что-то невнятное, затем засмеялся в истерике и с надрывом в голосе и на повышенных тонах продолжил на нее наезжать. К тому моменту уже половина студентов обернулась на нас.
- Во что я превратился из-за тебя! Во что ты меня превратила! Я, словно зависимый и ничего не могу с собой сделать. Я ничего теперь не могу сделать, не получив признания! Я не ремесленник и не творец... Сейчас я что-то гораздо хуже! Не могу работать ни за деньги, ни за идеи, а лишь за чьи-то слова и мнения! За чью-то жалкую любовь! Что ты наделала?!
- Но я же ничего...
- Ты убедила меня в том, что в моих работах что-то есть, что они чего-то стоят. Что я чего-то стою! Что я гений! И я поверил во все это. Привязался к этому признанию, к этим чувствам! И теперь мне все время больно!
- Я не понимаю о чем ты, о каких чувствах? Я всего лишь хотела тебе помочь.
Фива вся дрожала, ее голос обрывался так, словно вот-вот заплачет. Она растеряна, напугана. Оглядывается по сторонам на тех, кто смотрит на неё. Они же все когда-то посмеивались над ней. Каково же будет их поведение после этой сцены? Она боялась этого, не сложно было догадаться.
- Помочь? - Не унимался я. - Или утянуть за собой?! Я знаю, как ты одинока. И как в одиночестве люди ломаются под гнетом внешнего и внутреннего. Я знаю это, точно знаю! А уж творческие люди... Тут уж и говорить нечего! - Я горько засмеялся. - Непонятые, непринятые и вечно одинокие «гении». Страдающие... Все мы страдающие «гении!» И ты устала страдать одна. Вот почему ты затащила меня в постель, не для своих работ, а в первую очередь, чтобы привязать к себе. Ты больная шлюха! Сделала из меня такого же «гения», по своему образу и подобию! Да по образу и подобию каждого здесь! Смешала меня с этой массой! Но нет, я гаже, гаже!
Она молчала, смотрела на меня глазами полными слез.
- Думаешь, теперь тебе будет легче? Думаешь, теперь ты не будешь одна и кто-то разделит с тобой эту тяжелую судьбу дарования? Нет, теперь тебе будет только хуже! Потому что ты по-прежнему будешь одна, только в моем обществе! Я тебя уверяю, ты узнаешь, что такое одиночество в толпе и пожалеешь об этом!
Я замолчал. От ярости мои глаза накрыла пелена, а голова кружилась. Я видел только размытый, спешно удаляющийся тоненький силуэт. Меня обступила толпа. Я видел в них знакомые взгляды. Это изумление, ненависть и даже страх. Я понял, что снова стал тем, кем был три года назад.
Я ушёл, растолкав студентов. Они что-то говорили мне вслед, но я не слушал. Я сразу пошёл домой, без объяснения.
Придя к себе, я не застал отца. Была только пустота и тишина. Вдруг, я смог расслышать голоса, совсем тихие и нереальные. Я не мог разобрать, о чем они говорили, хоть и слушал внимательно. Как завороженный, я зашел в свою комнату, достал большой холст и сотворил город на нем. Когда я писал его, не думал ни о чем, до конца дня я отдал себя чувствам. Нет. Я отдал себя не им, а скорее тем, кто шептал мне. Они вели мою руку, вырисовывая отвратительные пейзажи. Я занимался им до самого вечера. Когда закончил, почувствовал как устал, болели руки и голова, все плыло перед глазами. Голоса стали затихать и я смог услышать, как хлопнула входная дверь. Тяжёлые шаги направились ко мне. На пороге появился отец и зарычал:
- Что за срач ты тут развел? А?! Кто все это убирать теперь будет? Что ты сделал свинья такая?!
Я поднял на него глаза и он сразу заткнулся. Я слегка улыбнулся. Он попятился и вышел. Оставив все как есть, не умывшись, я в краске лег спать.
Проснулся разбитым. Во рту пересохло, живот болел от голода. Пальцы слипались. В квартире я снова был один. Взглянув на холст, я увидел мрачные силуэты полуразрушенных домов. По улицам передвигались странные механизмы, сносящие все на своём пути и твари, очень много отвратительных тварей. Город окутал смог и огонь. А посреди все этого безумия стоял бюст с человеческой головой, у которой было полностью спокойное и даже мертвое лицо. Вот он, мой портрет Дориана Грея.
В колледж я не ходил еще несколько дней. Я не думал о том, что произошло, просто жил: подъем, завтрак, этюды, зарисовки, ужин, отбой. В голове и душе пусто, жизнь на автомате. Те голоса возвращались только когда я смотрел на город. Мне все же хотелось понять, о чем они говорили, поэтому я часами пялился на жуткий холст. Но я был, словно под водой и не мог расслышать полноценных слов, одни обрывки. Я оставил это дело, после того как заметил, что отец следит за мной. В его глазах я был чокнутым. Я не объяснялся перед ним и мне ничего не оставалось, как молча выслушивать, какой я псих и урод, так еще и ленивый и безответственный, потому что бросил колледж.
Но я все-таки вышел на занятия. На меня оглядывались все, кто видел тогда. Они же и сказали мне, что Фива забрала документы и вот-вот отчислится, а затем спрашивали с нескрываемым презрением, что я думаю об этом. Я отвечал честно, что ни о чем не думаю, и ничего не чувствую об этом.
***
- Я даже не знаю с чего начать.
Полина стоял к Славе спиной, пока тот сидел и царапал себе руки, чтоб хоть немного облегчить свои страдания сейчас. В его душе царила буря эмоций, заживо раздирая изнутри. Что-то, как отбойный молоток, настойчиво кричало о том, как оно ненавидит Славу за то, что он сделал, что позволили всему этому случиться в его жизни, что просто родился на свет. Саморазрушение, некогда любимое им, теперь пожирало его, не оставляя живого места.
- Скажи хоть что-нибудь! – Он был взбешён, так как молчание со стороны Полины делало только хуже.
Слава исцарапал руки до крови.
- Ну же, озвучь то, что я и так знаю! Прошу. Я больше не могу это держать в себе.
- Нестерпимые мучения, да, Слава? Есть в тебе все же совесть. Они тоже мучились с тобой.
- Мне не жаль их. Если бы я сейчас начал раскаиваться, соврал бы себе. Мне все равно на них, меня беспокоит лишь та боль, что сейчас убивает меня. И я хочу, чтобы ты избавила меня от нее. Скажи, скажи все, что думаешь обо мне. Скажи, какой я выродок. Я признаю это и пойду дальше.
- Не пойдёшь, пока искренне не раскаешься.
- А за что мне каяться? За то, что я сказал правду? Что всегда жил по правде? Все люди ублюдки, Полин. Я должен раскаяться в том, что просто не скрываю этого.
Он облокотился на стол, весь бледный с холодной испариной на лбу. Слава схватился за грудь. Вновь эмоции оказали на него физический эффект, но он терпел. Полина обернулась к нему, ее глаза были полны сочувствия к этому ужасному человеку. Она сжалилась над ним.
- Во-первых, твое предвзятое отношение к студентам. Ни разу не возникало у тебя и мысли, что ты видишь все так, как хочешь именно ты, а на самом деле все совершенно по-другому. Там училось, столько замечательных и трудолюбивых ребят, с какого лада ты их всех сбросил со счетов?
- Ну, списал и списал, это всего лишь мое мнение.
- Нет, это целый подход к тому, как ты все выкручиваешь под свое мировоззрение, под свою реальность. Так нельзя, мир не черно-белый. Теперь, во-вторых, боже, Слава, бедная девочка. Опять.
- Зато благодаря ей я понял, что моё счастье точно не в любви.
- В больной любви-то точно. Ты умудрился двух хороших девчонок сломать.
- Поверь, за мою жизнь их было больше.
- И что? Ты этим гордишься? В этом твое счастье?
- Есть такое, знаешь. Мне нравится причинять зло людям. Но мысль о том, что это все, чем я занимаюсь в жизни невыносима. Подожди, еще дойдём до этого. Дай только подумать... Черт! Почему мне не легчает?
Она вздохнула и скрестила руки на груди.
- И тебя не коробит, что ты, творя все это бесчинство, думал о матери? Это ты так хранишь о ней память?
Слава весь сжался внутри и широко распахнул глаза, боль нахлынула с новой силой, только теперь он не корчился от нее, а застыл в исступлении.
- Не смей. – Обернувшись к Полине, сказал он.
- Почему? Мне что, должно быть стыдно, вот так касаться этой темы? Почему у меня должна быть совесть? Я тоже может не признаю ее. Какая мне разница, что от этого страдаешь ты?
Он отвернулся и стиснул зубы.
- Ты так похожа на отца сейчас. Знаешь, поэтому я и ненавижу людей, потому что они все в сущности такие.
- Это не так. – Она смягчилась. – Скажи, ты можешь представить свою маму такой?
Слава призадумался и тоже смягчился.
- Нет. Я уверен, она исключение. Но она умерла.
- Почему бы тебе не чтить память о ней через установку, что много таких же, как она, хороших людей? Почему ты выбрал примерить на себя ту роль, которую сам всю жизнь терпеть не мог? Почему ты не стал, как она?
- Я не знаю.
Слава уставился окно, его лицо выражало глубокую задумчивость, а в глазах начал таять лед. Внутри все стихало. Он признал свое бессилие, а вместе с ним власть совести на собой. Как бы он не хотел отрицать ее, она была и сегодня окончательно проснулась. Слава сидел так около получаса. Абсолютно не подвижно. Казалось, ничего не происходит, но на самом деле в его душе зарождалось примирение и принятие той частички, что так долго терзала ее. Только после этого Славе немного полегчало. Хоть масштаб осознания своей вины стал больше, его понимание не давало возникнуть боли вновь.
Полина ничего не говорила больше, лишь была рядом и терпелива ждала, когда он вернется к письму.
***
Глава 7
Даже не знаю, что писать, ведь несколько лет моей жизни прошли мимо меня, я только и успевал, что отрывать листки календаря. Нет, я достаточно успешно закончил колледж, уже собирался жить отдельно, отец дал мне срок месяц, чтобы найти жилье. Вот только военкомат встал на пути у моих планов, настало время идти в армию. Но меня не взяли. После происшествия с Фивой мне так и не удалось оправиться. Я жил в странном патологическом состоянии. Болело сердце, спина, голова. Я не ходил к врачам, поэтому только на медкомиссии узнал, что должен лечиться и обязан пройти диспансеризацию.
Дольше всего я сидел у психиатра. Врач спрашивал о том как я живу, какие у меня есть мечты, как дела в семье. Я рассказал все как есть, не потому что хотел поделиться, а потому что мне было все равно на то, что происходит со мной и моей жизнью. С полным безразличием я поведал о страстях, о демонах, о Полине. После чего он дал мне направление в психдиспансер. Я пошёл. Долго не могли понять, что со мной. Предположительно мне поставили депрессивное расстройство и направили в больницу, на обследование на месяц, так как посчитали, что высока вероятность развития психоза и ухудшение состояния.
Я не сопротивлялся и лег. Вскоре выяснили, что все мои боли из-за эмоционального состояния, поэтому лечение было назначено незамедлительно.
Отец узнал обо всем этом и отказался от меня. За все то время, что я лежал там, он ни разу не навестил меня и я не получил ни одной передачки от него. Теперь я был полностью один, закрыт от всего мира и от всех, кто жил в нем. Это принесло мне облегчение. Вообще дни когда я лежал в психушке считаю лучшими в моей жизни. Здесь не надо ни о чем думать, переживать о будущем, о работе, о своём месте в жизни, о счастье. Пока там, за высокими стенами и окнами с решетками писалась новая мировая история, я лежал здесь в кататонии. Все что происходило вокруг меня - это беготня санитаров и медсестер, ежедневный осмотр врача и капельницы. Очень много капельниц. Они, а позднее таблетки, лишили меня чувств и подарили тревогу и галлюцинации.
По началу я не мог отличать их от реальности, но позднее привык и перестал пугаться.
Мне чудилось как дышат стены, как у меня на ладонях появляются и исчезают глаза и рты, как потолок становился черным небом полным звезд. Реже я видел лица и насекомых. Прикосновений, силуэтов, голосов вообще почти не было, хотя именно они дольше всех внушали мне ужас.
Внутри понемногу воцарились покой и тишина. На самом деле это была обычная пустота, но мной она воспринималась именно как что-то умиротворяющее. Благодаря ей у меня вновь появились силы. Я ощущал себя более энергичным, настроение почти все время было на высоте. Это было счастье.
Пока где-то что-то рушилось и рождалось, решалась чья-то судьба и творилась жизнь тут обитал свой маленький мир людей, каждый из которых еще живет в своём маленьком мире безмятежном и безумном. Многие из них сюда попали, потому что не смогли выдержать внешнего. В их жизнях происходило то что любого простого человека способно свести с ума своей глобальностью. Это слишком много для нашего разума. Некоторые даже не могут справиться со своими переживаниями, что уж говорить о каких-то великих, мировых вещах. В их числе был и я, и не буду скрывать огромной радости от того, что здесь я мог всего этого не видеть и не слышать. Был лишь я, ни демонов, ни Полины.
Казалось бы, я должен был тогда увидеть именно себя, свое "я", без всяких искажений, но нет. Когда я пытался заглянуть в себя, видел только туман. Появился, словно какой-то барьер, чтобы я не мог увидеть того, что не должен. Наверное это от таблеток.
Так как я был спокойным и прилежным пациентом, отношение ко мне было такое же. Я был вежлив и мил с санитарами и медсестрами. Они давали мне жизнь в пилюлях, как я мог относиться к ним плохо? Благодаря моему поведению персонал тоже обращался со мной неплохо, по сравнению с другими. Я видел и могу подтвердить, что в психбольницах действительно бьют. Не всех. В основном буйных и "овощей", вобщем больных, которые не понимают что происходит и не могут дать отпор. Я лежал в остром отделении, всякого насмотрелся, но никогда не сочувствовал и не сопереживал им. Во мне не было никакой эмпатии.
Мне давали бумагу и уголь, карандашом или ручкой я мог навредить себе, и я продолжил рисовать. Я делал графические иллюстрации, в основном пейзажи, так как портреты оживали в моих видениях и даже шептались со мной. Хорошо, что тогда не рисовал демонов, не думаю, что выдержал бы разговор с ними.
Как я и предполагал. Пропали чувства, пропали и они. Тогда я уже начал понимать, что без них мне лучше.
Безмятежность не могла длится бесконечно. Я заметил, что мои таблетки чуть изменились. Когда я принял их впервые, сразу ощутил, как все поменялось. На меня, будто накатила и придавила волна тревоги, безысходности, обидчивости. Я не мог встать с кровати. Мои руки тряслись, сердце билось через раз. Периодически темнело в глазах.
На второй день вернулись боли, добавилось головокружение, слабость и сонливость. Ни на миг не оставляло чувство внутренней пустоты, теперь ощущаемой по-настоящему.
Дни и ночи смешались воедино. Я не мог нормально спать. Мне выписали снотворное. Я боялся, что стану еще большим «овощем» из-за него.
В какой-то момент у меня появилось непреодолимое желание покончить со всем этим. Не помню, чтобы когда-нибудь страдал суицидальными мыслями, но сейчас, когда ко мне начало возвращаться то состояние, в котором я жил всю жизнь, мне было до одури невыносимо. Я понял, как могло быть, как это хорошо быть нормальным или по крайней мере хотя бы с отключенными эмоциями, и я не хотел обратно к страстям. Не хотел, чтобы это все снова овладело мной.
Я уже начал думать, как провернуть это дело. Однако врач же не дурак, все видел и понимал. Мои таблетки снова чуть-чуть изменились и стало легче. По-прежнему плохо, но больше не так. Я до сих пор принимаю их, чтобы не случилось рецидива. После этого желание уйти пропало. Я как будто сделал глубоких вдох, спала тяжесть с груди и головы. Но полная тишина не вернулась. Не в плане чувств. Я начал бесконечно думать, поток мыслей не останавливался ни на секунду. Пожалуй это началось, еще когда я продумывал план ухода, дотошно размышляя над каждой деталью. И вот это желание прошло, а привычка думать нет. Я думал обо всем, что касалось меня.
Пока я копался в себе меня перевели в открытое отделение. Это была большая палата, человек на двадцать. У каждого своя койка и тумбочка. Здесь тоже не было дверей. Целый день за нами следила медсестра, которую от психов отделяли лишь стол и пластиковая прозрачная перегородка. Она выдавала нам лекарства и смотрела, чтобы никто не буянил. Ночью приходила другая. А на утро третья. Они тут постоянно менялись. Никто из пациентов не должен привыкать к ним. К слову о них. В отличии от острого отделения здесь у меня появилось больше возможностей понаблюдать за обитателями этого мира. Они были безобидными. Целыми днями прогуливались из угла в угол, общались друг с другом. Все очень вежливы и приветливы. Даже чересчур. Из далека или при первой встречи вовсе не подумаешь, что они больны. Но когда находишься с ними под одной крышей долгое время начинаешь подмечать детали, которые все же выдают их ненормальность. У кого-то это проявлялось больше, у кого-то меньше. Мне хорошо запомнились молодой парень, худощавый и в очках, который в своей тумбочке каждый час бабочек пересчитывал и записывал все в маленький блокнот, и мужчина лет сорока, который большую часть времени вел себя адекватно, даже персоналу помогал, но стоило случиться приступу, как он начинал очень быстро говорить, словно в перемотке, и активно и дёргано двигаться, сильно краснея.
Несмотря на их безопасность и даже причудливость, я старался держаться подальше. Не хотел, чтобы кто-то влезал в мой маленький мирок, который я создал из своих мыслей. За все оставшееся время, что я провел в больнице, в открытом отделении, я придумал десятки теорий о жизни. Я пытался разобраться, впервые с холодной головой, как же стоит ее жить. И как же стоит ее жить такому как я.
Я вечно задавался вопросом, за что мне послана такая судьба? Я не понимаю чего я хочу, как ей управлять. Да и стоит ли вообще. Может мне было сверху предписано быть таким, неприкаянным, больным и жестоким демоном?
Само собой, я понял, что я за чудовище, не мог этого не понять. Я обращался с людьми, которые любили меня не по-человечески. Можно сказать я разрушил их также как и себя. Да, в первую очередь я разрушал себя и причинял лишь большее зло себе. Но разве я виноват в том, что такой? Я же не родился таким, со мной это сделал мир, тот самый, что скрыт за моей палатой. Это он все сделал, это его вина. Я всегда понимал его, всегда подстраивался под него, и только решил сделать что-то для себя, найти свое место в нем, просто понять себя, он обрек меня на страдание, на самое страшное страдание - когда ты скитаешься, не понимая что делать. Все пробуешь, пробуешь и ничего не находишь, всегда остаёшься с пустотой. Потом однажды тебе дают надежду и веру в то, что все налаживается, что ты наконец нашел счастье, а потом разрушают и забирают все! Мир убедил меня, что я нашёл свое место в искусстве, лжеместо, а потом жестоко показал, что это не так. Он просто посмеялся, поиздевался надо мной. Он всю мою жизнь издевался надо мной!
Когда я рассказал о своем интенсивном бесконечном мышлении, мне прописали успокоительные. Только после этого я стал полноценно идти на поправку и речь заходила о выписке. Должен признать, что своему врачу я рассказывал далеко не все. Я же знаю, они манипуляторы похлеще меня, и считаю, что таким не нужно знать всего до конца, даже если они в белых халатах. Я не хотел, чтобы мои слова он вывернул так, что меня можно было бы обратно запихнуть в острое отделение. Я уверен, что сделать это было более чем реально, ведь я пришел к одной теории, которой посвятил в дальнейшем всю жизнь. Мой разум и логика подсказывали мне, что это правильно и справедливо, и что за этим может прийти и истинное счастье. Наконец-то... Всего лишь нужно свершить одну очень своеобразную и личную месть.
Видите ли вся моя история была словно диалогом с окружающим меня миром. Я был долго не на своем месте в нем. Жил для других. Но вдруг захотел вкусить его, понять и делать то, что я хочу. Сначала я просто хотел этим миром вокруг себя вертеть, как мне хочется. Мне надоело, я возможно даже в какой-то степени разочаровался, поэтому вновь решил отстранится и попробовать найти что-то другое. Но затем мир сам настиг меня и подсадил на одну из своих игл. Это самообман, это самоуверенность, это вера в то, что ты больше чем обычный человек. Потом он все это забрал, уничтожив меня.
Мир сделал мне больно, как никогда. Он всегда делал. Поэтому сейчас я хочу сделать миру больно в ответ. Я хочу, причинить боль и зло каждому его творению, что будет у меня на пути, хочу, чтобы они прочувствовали все то, что мне пришлось пережить и даже больше. Пусть они поплатятся за всю мою ничтожную жизнь. Можно сказать, что я и так этим уже занимался, но неосознанно. Сейчас, все понимая, мои действия будут более решительными. Не даром, люди всю свою историю воспевали месть, как средство для исцеления собственной души.
Окончательный мой диагноз был психогенная хроническая депрессия. В военном билете поставили категорию "Д", выдали рецепт на антидепрессанты, сказали наблюдаться у психиатра и отпустили домой. Сколько я пробыл там не знаю, если честно даже знать не хочу, поэтому не открывал свою выписку. Там в больнице все дни сливаются воедино.
Когда я впервые за долгое время увидел солнце, живые улицы, вечно бегущих людей, мне показалось, что я сплю. Все это стало таким непривычным. Я сразу не мог вспомнить, как же жить во внешнем мире. Однако мне не было ни страшно, ни тревожно, ни радостно. Было вообще никак. Думаю, это здорово мне помогло в тот период, ведь должен был быстро вливаться во взрослую жизнь и лишние эмоции только затруднили бы этот процесс.
Отца не волновало, что я только-только оклемался. Он не собирался давать мне еще одну отсрочку и позволить еще некоторое время пожить у него. Как только я переступил порог его квартиры, мне в руки впихнули скудные пожитки, мои какие-никакие накопления и указали на дверь со словами: "Никаких психов в моем доме".
Он все никак не мог принять меня таким какой я есть, со всеми недостатками, а лишь наоборот, стал еще больше отталкивать меня от себя.
Так я сходу вернулся в прежнюю жизнь. Покивал на прощание и ушел, сам не зная куда.
Глава 8
С сумками, сидя в местном парке я листал объявления с жильем. Денег с пенсии у меня было совсем немного, поэтому на первое время я нашёл комнату у одной бабушки, позвонил и сразу въехал. Заплатил ей за месяц вперед, а оставшиеся деньги потратил на лекарства и еду.
Бабушка была божий одуванчик, мы с ней сразу поладили и никто из нас не лез в дела друг друга. Это помогло мне спокойно найти работу и потихоньку построить свой новый уклад жизни.
***
- Что остановился?
- Да вот задумался.
- Над чем?
- Над тем что я стал делать после больницы.
- И что же? Ты жалеешь об этом.
Слава задрожал, засмеялся и закрыл лицо руками, бормоча себе под нос что-то полушепотом.
- Как же я жалок! Как же я жалок, что не стал тогда жить по-нормальному, даже когда мне уже оказали помощь. Я просто хотел... Да чего я хотел вообще? Моя жизнь такая ничтожная, мне нужно было наполнить ее, стать в чем-то большим в своих же глазах. Я терпеть не мог того, как был унижен и обижен жизнью, и как не смог постоять за себя, не дать всему этому аду захватить меня и отпустить прошлое. Во мне нет ни принципов, ни чести. Честь? Но что такое честь сейчас? О боже! Я же все знаю! Я же все прекрасно понимаю! Нет сейчас чести. Нет той силы в этом слове. Все пусто. И я пуст. Я всего лишь серый кардинал. И кого волнует моя жизнь? На что она влияет? Да ни на что. Разве что на пару таких же пустых существований как я. Один к восьми миллиардам. И все мы одинаковы, все мы живём однотипно и также умрём. Кто же сделал нас такими копиями самих себя и своих сомнений? Сам человек и сделал, безусловно.
Он замолчал, тяжело дыша и нервно дергая ногой под столом. А потом начал с новой силой:
- И тем не менее жизнью своей никто не владеет сейчас. Мир летит в тартарары и твоя жизнь вместе с ним. И сделать ты ничего не можешь, потому что ничего не решаешь. Все уже давно решили за тебя. Остаётся только наблюдать за концом. Я чувствую, конец близко. Двадцать первый век будет последним. Откуда я это знаю? Я много чего знаю, сам не понимая откуда. Но я давно, с самых ранних лет, научился слушать и чувствовать этот мир. Поэтому во мне не было никаких колебаний. Уже скоро.
- Слава, Слава успокойся. Это все из-за того, что ты сейчас переживаешь перемены, поэтому мечешься, не знаешь на какие устои опереться. Тебе все кажется неправильным, непонятным, и это нормально. Это всего лишь эмоции, они пройдут, все хорошо. Ты слишком много думаешь.
- Да? Может поэтому мне и нет места в этом мире? Может поэтому я мечусь всю жизнь, травлюсь страстями, жажду найти наконец себя? Может я не должен был родиться здесь? Может я так ненавижу все, что со мной происходит, потому что он не должен был быть?
Полина опешила, замолчала, а затем спросила:
- Вот она, совесть. Вот, твое раскаяние. Хочешь сказать, что сейчас врешь самому себе? Что на самом деле не чувствуешь сейчас ничего в душе?
- Я не знаю. Возможно, это уже не чувства, а помешательство? Я все же сумасшедший… И ни что мне не поможет.
Слава нервно улыбнулся и прикрыл глаза, чтобы не заплакать.
- Ты так думаешь, потому что мир, в котором ты жил столько времени рушится. Помощь есть. Она и раньше была. Помнишь Пира? - Неожиданно вспомнила Полина – Он же был твоим спасением, вывел тебя в люди. Я уверена, он и сейчас бы тебе помог, не смотря на прошлое.
- Нет. Я никогда не приду к нему, я обещал. Я упустил шанс, все испортил… Больше ни за что! Буду смотреть ему в глаза и вспоминать, что произошло. – Его грудь с новой силой кольнуло горе и отчаяние. – Я упустил. Я мог, но упустил…
- Напиши все же о нем. Благодаря ему ты избежал разбирательств. Пира – это ангел, позволивший тебе не потерять жизнь окончательно.
- Ты права, права.
Трясущимися руками Слава снова продолжил писать.
***
Итак, я в спешном порядке начал искать работу. Но вскоре она сама нашла меня. Мне позвонил мой мастер, с которым я был в неплохих отношениях в студенчестве. Он как-то прознал про то, как моя жизнь повернулась и захотел мне помочь. У нас в городке есть филиал одной дизайнерской компании. Когда-то я проходил там практику. Они занимались изготовлением под заказ интерьерных рельефных картин и кашпо. Им нужен был сотрудник, скажем так, разнорабочий. Тот, кто мог бы помогать работникам каждой направленности по мелочи. Естественно в первое время никто не собирался мне давать ответственную работу, но кто знает до кого я смог бы там дорасти. Там и опыт каждого ремесла будет. На это и делал ставку мой мастер и настоятельно советовал воспользоваться этой возможностью, так как контора была неплохой. Дружила с моим колледжем и была готова закрыть глаза на мой белый билет. К тому же я будучи практикантом хорошо зарекомендовал себя им. Я был готов хвататься за любую работу, поэтому согласился. Созвонился с арт-директором, прошёл формальное собеседование и меня взяли.
В первый же день меня под руку взял менеджер по проектам и повел все показывать и рассказывать.
Он оказался очень манерным. За все время, что работал там, он всегда был одет с иголочки, всегда ухожен даже чересчур. Говорил сладко и ласково со всеми, но вот стоит только ему предъявить что-то, как он сразу меняется и может послать любого, в том числе и начальство. Ранимая душа. На моей памяти он никогда не работал во внеурочное время, даже когда сроки горели. В такие дни Менеджер не стеснялся и вздремнуть после обеда, однако все равно сдавал проекты вовремя. Он очень грамотный и умный, знает свои права, и хорошо прячет властный характер под белым пушком. Но не смотря на все свои причуды, я видел в нем только перспективного и расчетливого человека.
Пока он водил меня по арт пространству студии, по совместительству еще и залу для клиентов, раскрутил меня так, что я и не понял. Уже знал, кто я и откуда. Язык у него подвешен, поэтому и люди к нам возвращались.
Из арт пространства мы пошли по кабинетам. Это были очень маленькие комнаты, больше похожие на каморки, в которых стояли только рабочий стол да стул. Толком не развернуться. Разве что прийти, сесть, поработать и уйти.
Сначала мы зашли к концепт-художнику, человеку, который разрабатывает идеи и создаёт первые наброски объекта. Как мне рассказывали для одного клиента он создаёт с десяток разных вариантов, чтобы выбрать один единственный. Это самый начальный и самый важный этап проекта. Естественно, такой работой должен заниматься такой же важный человек. По крайней мере, он считал себя очень важным. Я запомнил его еще с практики. Концептуалист правильный до нельзя. Ужасный аккуратист и педант. Не терпит рядом с собой того, что не вписывается в его особое виденье и что может хоть как-то помешать его работе и "соединению с творческим потоком", как он говорил. Уже в этих словах я услышал абсолютного пошляка, считающего себя гением, создающим шедевры. За такой характер его никто особо не любил, однако у него был большой круг общения. Возможно потому, что он везде хочет вставить свои пять копеек, в каждом разговоре даже незнакомых людей. Итак, вся жизнь у него вылизана и рассчитана по часам, поэтому когда мы с Менеджером посмели его потревожить, он не довольно поднял глаза, поздоровался и очень натянуто улыбнулся. Он даже не вспомнил меня. В ответ я тоже скривил лицо в подобии улыбки и мы двинулись дальше.
Следующей была 3D – моделлер. Когда я был на практике ей было столько же лет, сколько мне сейчас. Сейчас она стала старше, сильно изменилась, похорошела. Но ни о какой симпатии и речи быть я не могло. Я помнил, какой у нее непростой характер. Она очень скользкая, знает кому надо улыбаться. Думаю с Менеджером они бы могли сойтись на этой почве. Моделлер сама приезжая, из какой-то деревни. От того она достаточно простая и добродушная, но сразу оскалится, если пойти ей поперек. Мне кажется это из-за выгорания. Когда я работал с ней, обратил внимание, что она очень не любит, когда сделанные ею модели хоть немного меняют. "Если сказано делать так, то какого хрена вы все меняете?!" - вот что я чаще всего слышал от нее и ее можно понять. Я видел, как с каждым днем сил у нее становилось все меньше, а хамства все больше. Но после своих взрывов Моделлер обычно сразу же извинялась, даже сообразить не успеваешь, что только что произошло. Хитрая, ведь никогда не хамила тому, кому нельзя.
Моделлер почти сразу вспомнила меня и была искренне рада видеть. Правда, скорее не от того, что именно я пришел на эту работу, а только от того, что у нее наконец будет помощь.
После всех офисов мы спустились на этаж ниже, где была мастерская с печью. В ней было не так "эстетично", как наверху. Повсюду пыль, осколки керамики, банки с лаками, красками и глазурями, мешки с гипсом и глиной, и только в уголке очень аккуратный стеллаж с готовыми изделиями, вокруг которого полная чистота и ничего лишнего. Здесь трудились двое, Керамист и Мастер по росписи. Они тотчас же меня узнали и тепло встретили. На самом деле этих двоих я считал самым приятными здесь.
Керамист совершенно обычный мужик, даже немного приземленный. У него хорошая семья, двое детей. У них простая жизнь. Все спокойно и стабильно. Несмотря на свою не самую простую работу он неплохо выглядел и одевался. Когда я проходил практику не замечал, но стал работать на постоянную и понял, что Керамист тот еще трудоголик. Иногда он умеет рассчитывать силы, иногда нет. Тогда Мастеру приходится выполнять часть его работы. Еще у Керамиста есть навязчивый страх заболеть. Когда начинается сезон гриппа, я видел его в двух масках. Он также очень экономный, даже скупой. Настолько, что обеды, которые нам тут выдавали тот забирал домой. Скорее всего вел он себя так по привычке, когда еще не было денег, жена в декрете, квартира в ипотеке, а семью необходимо было хоть как-то поднимать. Я мог его только пожалеть в этом плане, понимал, что значит экономить каждую копейку.
Мастер же не страдал ни чем подобным. Он тоже был трудолюбив, но никогда не отказывал себе в радостях жизни, да и сам любил дарить их другим. Это настоящая душа компании. Очень общительный, но в основном любит рассказывать все про себя, вплоть до самых интимных подробностей. Ну, уж очень открытый человек, иногда от этого неловко. Но пусть Мастер и не знает личных границ, зато на него всегда можно положиться. Надежный, потому и семейный. Семья у них большая, решил для неё дом построить сам. Интересно, достроил ли? Когда я уходил из этой компании, все еще строил.
Да, в итоге я ушёл оттуда, но об этом позже.
Ознакомление было закончено, мне выдали график, в котором было прописано, когда и с кем я буду работать. Здесь все были со своими характерами и принципами, из-за чего темп работы мог сильно меняться. Мне это не особо нравилось. Приходилось подстраиваться каждую смену.
Иногда я думал, боже, здесь работали взрослые люди, но в душе они были язвительными подростками или даже капризными детьми, мечтательными и наивными. Чего хотят любые простые художники? Выделиться среди остальных и получить свое признание. Плохо ли это у творческих людей? Нет. Плохо ли это у тех кто работает на заказ под слоганом "клиент всегда прав!"? Да. Мои "коллеги" никак не могли этого понять и успокоится. Каждый из кожи вон лез лишь хоть как-то показать себя-творца в той или иной работе. Оставить хоть какой-то почерк.
В моих глазах они быстро стали некомпетентной командой. Лишний раз я молчал на их счёт, но косой взгляд выдавал. И когда они это замечали, то спрашивали, в чем дело и только тогда я открывал рот. Я был честен с ними и в первую очередь с самим собой, поэтому в словах не стеснялся. Поначалу они горячились, кричали и пытались мне что-то доказать, пока я закатывал глаза. Затем эта открытая злость переросла в тихую неприязнь, на которую я также отвечал безэмоциональностью, еще больше провоцируя их. Они раздражались, вели себя пассивно-агрессивно. Мне нравилась их реакция. Вызванные мной негативные эмоции доказывали, что я задевал их эго, а за ним стоит самооценка, которая у творческих обычно очень хрупкая. Нужно было еще немного надавить и они бы сломались. Демоны бы возликовали. Тогда я задумался снова начать рисовать их. Какими бы они вышли теперь? Я же как и обещал, мстил миру.
Проработал я так около года и однажды меня вызвал к себе наш арт-директор. В тот день, как нередко бывает, работы было не початый край, но почти весь штат занимался непонятно чем. Как они говорили, настраивались на нужную волну, и что я могу пока пойти погулять где-нибудь. Как мило с их стороны. Я хихикнул и прошёл мимо них, к Директору.
Он был у себя, с кем-то созванивался и попросил подождать. Я присел на стуле, особо не вслушиваясь в его разговор, стал рассматривать кабинет. Здесь было чисто и свежо. Интерьер был украшен нашим фирменным логотипом на стене, гипсовыми фигурами и кашпо в виде бюстов. И ни одной личной его вещи.
Вообще он мужик хороший, талантливый руководитель, но тем не менее умудрился набрать кредитов и сейчас крутится, вертится как может. Насколько я знал он, скажем так, бытовой инвалид, и из-за квартиры залез в такие долги.
Пока он говорил, я успел пару раз подпрыгнуть от его громкого голоса. Директор достаточно вспыльчивый и крикливый, но слава богу легко отходит, хотя может и в позу встать. Сегодня повезло, попрощался он со своим собеседником очень мило, несмотря на то, что пару минут назад покрыл его матом.
- Вы хотели меня видеть? - Прокашлявшись, спросил я.
- Да, да. - Растянул он, усаживаясь за стол. - Спасибо, что зашел. Ты знаешь, вызвал я тебя не столько по работе, сколько по личному разговору.
Внутри я почему-то просиял, еле сдержал улыбку.
- Ты как-то себя своеобразно ведешь. Мне казалось, ты художник, но извини меня, для художника ты такой сухой и черствый. По тебе и не скажешь, что ты связан с искусством. Скажи, почему?
- Так вышло. - Отрезал я.
Директор был в замешательстве от моего краткого ответа. Он смотрел на меня в ожидании, что я разовью свою мысль, а я глядел на него с полным непониманием в глазах. Мы помолчали немного.
- Коллеги на тебя жалуются.
- Я плохо выполняю свою работу?
- Нет, ты прекрасный сотрудник, рукастый. Только вот подрываешь дух коллектива.
- Я всего лишь говорю что думаю.
- Людям не всегда такое нравится, пойми. В таком мире живем.
Я выдержал паузу.
- А что насчет вас? Что вы думаете о моих словах?
Он замялся и даже занервничал, поэтому поспешил отвести взгляд в сторону.
- Я не знаю. В твоих словах есть доля истины, но я не могу ее принять.
- Почему?
- Есть в них что-то отталкивающее и пугающее. Странно ты смотришь на мир, Слава.
Неожиданно Директор отвлекся на какие-то бумаги.
- Вобщем, давай договоримся больше таких мыслей здесь не озвучивать. Безусловно, ты имеешь право на свое мнение и ты свободен его высказывать. Однако это моя личная просьба. Пожалуйста?
- Хорошо. - Незамедлительно ответил я, ведь для меня не было в этом проблемы, найду других жертв.
Я вышел от него, но из головы никак не выходили его слова, люблю я к ним цепляться. Я «свободен»? Да где же? Меня, как и всякого человека, при рождении отравили сознанием, значит я уже в западне. Весь день я только и думал об этом, позабыв о своих намерениях. Зато я был тих и молчалив, и мои коллеги восприняли это, как свою победу, мол босс все разъяснили и мне больше сказать нечего. Да и черт с ними. Я хотел тогда понять, свободен ли я?
Даже когда настал вечер и я шел домой, не мог перестать думать. Нет, я определенно раб. Раб своих демонов, желаний и страстей. У меня нет чистого разума, моего "я". Оно меняется ежеминутно под действием тех или иных обстоятельств. По правде говоря, в человеке же всегда сидят две личности. Одна, которую видит только он сам и знает о ней все, а вторая, которую видят окружающие люди и строят по ней свое мнение, иногда даже не догадываясь, какой перед ними человек на самом деле. И обе эти личности время от времени прогибают друг друга, лишая свободы. Вопрос лишь в том какая из них настоящая? Ведь именно она и заслуживает свободы. Субъективное и объективное. Без какой-либо истины. Разве можно так жить?
Безусловно, большую часть моей жизни свободно было только мое субъективное "я". Оно настоящее. Его видели люди точно таким же, каким видел его и я. Может это и есть свобода для человека – быть этим «я»? Тогда свобода - это предшественник безумия. Не могу представить, что было бы если бы мир заполонили люли, такие, как мое внутреннее "я". Это была бы катастрофа. От одного меня сколько пострадало…А что будет, если я попробую избавить это "я" от демонов? Оно станет еще более свободным или канет в лету из-за того, что я тем самым уничтожу часть его самого?
Терзаемый этим вопросом я пришел домой. Тогда я уже снимал более-менее нормальную квартиру, в которой живу и по сей день. В коридоре, вдоль стены стояли все мои полотна. Взглянув на них, меня охватила мысль избавиться от всех своих демонов, и посмотреть, что будет. Вдруг, такой небольшой шаг положит начало чему-то новому во мне? Сколько же всего неизученного в этой голове…
Я принялся их фотографировать и уже ближе к ночи загрузил объявления о продаже. Отдавал все за бесценок. Мне было все равно кому и куда они пойдут, я просто не хотел их видеть. Следующим же утром мне позвонил человек. Говорил он скоро и взбалмошно, а представился и вовсе как-то горделиво. Я же жуя свой завтрак не придал его имени особого значения и отвечал ему безучастно. Мужика это кажется немного задело, потому что он сменил тон и стал говорить менее красочно и более по делу.
- Я звоню по поводу объявления. Скажите, вы еще не продали эти работы?
- Нет, все в наличии.
- Ага, а цена окончательная?
- Да.
- Послушайте, молодой человек, я заинтересован в их покупке, но вам походу безразлично это.
- А по цене непонятно, что мне безразличны эти картины?
- Я вам удивляюсь, молодой человек! Как так можно?!
- Послушайте, что вам надо?
- Вы должно быть не поняли. Я известный галереист и коллекционер. Мои выставки проходят в Москве и даже за границей! Все меня знают, как Пира. И вы тоже знаете, я уверен. Уж точно где-то слышали, просто забыли, ведь так? Я хочу купить ваших демонов. Я вижу в них большой потенциал, это – искусство, молодой человек! – Я и бровью не повел. – Скажите, вы согласны сотрудничать со мной?
- В каком смысле?
- Я покупаю все! На ближайшей выставке, тридцать первого октября, выставлю их здесь, в Н-бурге. В моей студии будет проходить тематическая вечеринка в честь хэллоуина. Будет очень много моих хороших знакомых, разбирающихся в искусстве также как я. Уверен, демоны произведут фурор на них! И если так продолжится, полотна отправятся в Москву. Это отличный шанс для развития вашего творчества! Ну же, вы согласны?
- Согласен. Покупайте их и делаете что хотите, мне все равно.
На мгновение замолчал.
- Ало? Вы еще здесь?
- Да, да. Просто… не суть. Так я отправлю своего курьера к вам. Когда вам удобно?
- Да хоть сегодня.
- Отлично, тогда сегодня к шести ждите, я номер человека пришлю. До свидания.
Только я хотел попрощаться в ответ, как он сбросил звонок. Странный тип. Очень болтливый. Но странной была и моя реакция. Уверен любой бы на моем месте прыгал от счастья, а мне было как-то все равно. Я не поверил в его россказни. Вечером отдал все курьеру, получил деньги на карту и забыл об этой истории.
Не знаю сколько дней прошло. Поступил звонок от Пира. Я сидел дома после работы, выпивал, поэтому не сразу сообразил, кто это. Прослушав несколько восхищенных возгласов, я наконец прервал его.
- Кто это вообще?
- Ну, что вы, молодой человек. Не признали что ли? Это я!
- А, коллекционер? Все понял. Так и что вы мне звоните?
- Чтобы сказать что вы гений! – Меня передернуло, словно по спине провели ножом. – Сегодня на выставке был успех! Всех так впечатлили ваши демоны, вы даже представить себе не можете! Каждый второй, если не каждый, спрашивал о вас и ваших работах. А я знаете, даже не знал, что им ответить. Ведь я не знаю ни вас, ни вашего творчества. Это удивительно, но такая недосказанность предала всему еще больший шарм. Это амплуа таинственного художника, который рисует хтонь… На хэллоуин это вписалось, как никогда. Вы просто везунчик хочу я вам сказать. И настоящий талант!
Я молчал.
- Знаете, если вам так не хочется выходить в свет и вести публичную жизнь, то и тут удача на вашей стороне. Пожалуйста! Оставайтесь в тени! Обаянию людей это только на руку, вам подходит статус таинственного художника. Признаюсь, вы настоящий феномен. В моей практике еще не встречались художники, у которых бы все так гладко сложилось за один вечер. Удача вас балует, молодой человек. Скажите, Вячеслав, вы же не против, чтобы демоны поехали в Москву, а оттуда, дай бог, и дальше?
- А разве мое мнение что-то решает? Я на демонов авторских прав никогда не заявлял. Вы теперь собственник, значит можете делать с ними что хотите, хоть на Луну отправьте.
Он опять стих, а затем неуверенно протараторил:
- Вами заинтересовалась парочка моих знакомых искусствоведов и художников, я вам скину их номера.
Сбросил трубку. Я отбросил телефон в сторону и допивая бутылку, уставился в потолок и погрузился в мысли.
Почему люди так хотят увидеть то, чего нет? Почему им постоянно надо верить во что-то, искать каких-то особенных и исключительных. Будто мы без таких индивидуумов не проживём, будто бы нам всем это жизненно необходимо.
Тем временем, мое начальство не могло узнать об этом. Эта никчёмная, даже не моя, слава убедила их в том, что я отлично понимаю рынок искусства, какое противное словосочетание, поэтому просто обязан сидеть в кресле заместителя. Меня посадили в него практически насильно пока моих коллег разъедала желчь зависти.
Сам не зная откуда в моей жизни появились какие-то новые люди, я стал шататься с ними по разным мероприятиям и культурным вечерам. Мне давали разные советы, как стоит себя вести, как одеваться в таком обществе, чтобы точно познакомиться с кем надо. Однако мне ни с кем не было надо. Да даже если бы я и знакомился, забывал бы о них на следующий день.
Все произошло очень быстро и почти без каких-либо действий с моей стороны. Какая-то случайность круто повернула мою жизнь и даже не знал, что с этим делать. Это был бесконечный поток, в котором я почти утонул, но вовремя нашёл свой плот. Я подумал, что стоит придерживаться своего старого плана. Я же хотел мстить и разрушать людей? Теперь у меня была прекрасная возможность это делать. Больше они все равно для меня не были ни на что годны. Я случайно в это все залез, без цели. Поэтому мог не бояться потерять все вместе с репутацией.
Я помню, как на таких светских вечерах загубил множество судеб.
Познакомился однажды с миловидной девушкой, она была поклонницей моих работ. Один вечер с коктейлями и вот она уже очарована не только моими демонами. Я пригласил ее к себе, мы переспали, а на утро я ей и слова не сказал. Она была в истерике, я воспользовался ею, практически совратил. Через месяц у неё должна была быть свадьба. Я разрушил ее жизнь. Жених так и не пришел мне бить морду.
В другой раз разговорился с одним парнем на выставке. Он был весь такой аккуратный, тихий и вежливый. Я сразу догадался, чертей в этом омуте немерено. И я был прав. Мы пообщались какое-то время и он рассказал, что уже пять лет не принимает. Я по-злому пошутил над ним и взял на слабо, мол если теперь один раз кольнешься, сможешь сдержаться и не сорваться, вот тогда я признаю в нем настоящую силу воли. Он пошёл на это и снова загремел в рехаб. Почему-то я выбираю себе жертв достаточно не стабильных, с низкой самооценкой что ли, раз они соглашаются на подобное от почти незнакомого, пусть и харизматичного человека. Неужели этому парню так было важно, что я думаю о нем? Ну бред же. К сожалению нет. Я действительно мог оказывать влияние на людей. И, если сначала я убивал только их души, то потом настал момент, когда все зашло слишком далеко. Я правда не знал, что это закончится так.
Моя репутация на тот момент уже была достаточно сомнительной, но оставались люди, которые еще держались за меня и оправдывали, в том числе и Пира. Однако после случая с одним художником не осталось никого. Про себя я назвал его Пульсом, так как он был очень переменчив, то спокоен, то лихорадочен. Вобщем там с первого взгляда можно было понять, что он с головой не дружит. Только не смотря на это, парнишка был гений. Как бы я не презирал это слово, тут другого невозможно подобрать. Уверен, если бы не я, мир увидел бы нового Дали. Я не мог этого допустить. Какая-то детская зависть охватила меня, я чувствовал, что вот-вот и меня сместят с насиженного места. Немыслимо. Пульса нужно было убрать. Я смог подставить его. Обвинил в плагиате, предоставил слабые доказательства, но наделал достаточно шуму, чтобы в них поверили. Началась травля. Очень нешуточная травля. Я тогда даже не представлял насколько и спал спокойно. Но проснувшись одним утром, увидел, что все каналы с новостями пестрят одной темой. Прошлой ночью Пульс спрыгнул с моста. Причина – массовый буллинг. Даже во мне, человеке жёстком и жестоком, что-то сломалось тогда.
Я ходил тенью, не отсвечивая. Это не спасло меня. Все вскрылось, мои обвинения были ложными. На меня хотели повесить ответственность, но Пира не дал этому произойти. По старой дружбе он отмазал меня, взяв слово, что больше никогда не увидит меня в этих кругах. Я его сдержал. Пропал со всех радаров. Единственное место куда я ходил, была работа, но и там меня не хотели видеть.
В одно зимнее утро я собирался на студию, уже зная, что это будет мой последний день.
Я пришел как обычно. Все молчали, не подавали виду, однако я все понимал по их лицам. Не показывая волнения я прошел в кабинет Директора. Пока его нет, я должен сделать кое-какую работу. Я уже полтора года ее делал.
Тут нет ничего сложного, просто выполняешь все по инструкции. Это они все только кричат, что им нужны креативные таланты на руководящие должности, а на самом деле такие же винтики. Нет искусства. Есть коммерция и влияние, они решают все. Даже будет ли жить тот или иной человек.
Воспоминание о Пульсе вдруг отозвалось острым чувством пустоты внутри. Я так отчаянно пытался наполнить свою жизнь все эти годы, но в итоге опять получил ничего. Все что я делаю бессмысленно, я сам бессмысленнен. Я всего лишь ходячий кусок мяса, полный страстей и глупой философии. Уже и свое ремесло я не считал своим спасением и делом жизни. Вот почему мне было плевать на него. Я даже здесь, на студии использовал в основном нейросети. И никто ведь разницы не видел, всем плевать. И правильно. Я не тот на кого стоит обращать свое внимание. Ну и зачем тогда я вообще? Ради чего я живу? Если мир компьютеризирован и вполне может обойтись без такой сволочи как я. А все что могло меня хоть как-то определять, как человека, я без сожаления отдал на потеху публики. Я отдал свои картины. Я пуст. Во мне не было ничего кроме демонов и ремесла.
Слезы покатились у меня по щекам, когда вошёл Директор. Он смотрел на меня без сожаления.
- Давай-ка ты по-собственному пиши и мы разойдемся как в поле два трактора.
Глава 9
***
Написав это, Слава заплакал, не сдерживая себя.
- Да, я абсолютно пуст без своих демонов. Их забрали у меня, дав в замен деньги и какую-никакую известность. Но все это ничто. Оно никогда не поможет такому человеку, как я. Все, что попадает ко мне в руки, становится пустотой, потому что сама душа бессодержательная. Потому что невозможно ее заполнить страстями и демонами! Боже, я жил вокруг демонов, построил всю свою жизнь вокруг них. Потакал их желаниям, мстил как и обещал им. И все это оказалось тленом.
- Видишь? Это не истинное счастье. Демоны и не могли дать его тебе, так как все что они дают пропадает рано или поздно. Истинного счастья не найти и не получить, как вещь, потому что ты сам его создаешь, а не ищешь в ком-то или чем-то. На самом деле тебе просто нужно научиться его видеть вокруг себя. Оно во всем, когда свет исходит из тебя.
Они молчали, Слава понемногу успокаивался.
- Пира святой человек, Слава.
- Да... Только он, как и все в моей жизни, не мог мне дать то, что мне нужно. Все, что он предлагал, это все было не то… Я только что себя ненавидел, проклинал, винил, а сейчас вдруг понял, что ненавидеть себя мне не за что. Во мне ничего нет. Демонов нет, все. Они остались в воспоминаниях и здесь, в записках. Я вышел из города и это оказалось страшнее чем быть в нем. Это наказание за прошлое.
Слава смотрел в никуда, Полина молчала, а затем аккуратно подошла к нему.
- Что ты сейчас чувствуешь?
- Страх. Страх в чистом виде. Я понял, почему начал эту автобиографию. Да потому что мне страшно от того, что я не знаю зачем живу. Что я? Что дальше? Мне страшно не найти ответ. Это безысходность, это паника и я ничего не могу с этим сделать. Знаешь, пару раз я ловил себя на том, что присматриваю себе крышу, потому что не вижу выхода. Я доведен и никакие таблетки не помогают. Это наказание. Мир меня наказывает. Но мир – это я. Я сам его таким сделал вокруг себя. Я сам себя наказал.
Полина обошла его и посмотрела Славе в глаза.
- Раз, это все сделал ты, значит только ты и можешь это исправить. Так вперед. Что тебе мешает начать жить?
- Моя голова. – Он указал пальцем на висок. – Здесь мне не даёт покоя понимание какие люди гады. Такие же как я. Никто ни от кого не отличается. Людям нет друг до друга никакого дела. Чужие проблемы их не касаются. Как бы они не говорили, что способны к сопереживанию на самом деле им глубоко в душе плевать. Они начнут по-настоящему что-то чувствовать только когда эти проблемы коснуться их самих. На самом деле все мы эгоисты, просто стараемся ими не быть. Для это мы придумали мораль и нравственность, но постоянно вижу все сквозь неё. Так как мне жить нормально и спокойно, зная какие люди на самом деле? Я знаю, что банален в своих рассуждениях и что все обо всем знают. Я не сделал какого-то великого умозаключения, я знаю. Но я в отличии от других не понимаю, как перестать об этом думать и жить нормально! Я не могу притворятся. Не могу перестать думать, что люди притворяются. Это меня мучает. Я не вижу в людях и в мире что-то хорошее, его нет.
- Все исходит из тебя. Ты можешь выбрать, что видеть, а что...
- Я же сказал тебе нет! Я не могу! Все, что мы можем назвать хорошим придумали люди, которые в сущности самые отвратные животные и я им не верю. Не верю, что есть добро, справедливость, любовь, даже счастье. Это все нереально, это мы выдумали. Мы выдумали и правила, по которым должны жить. Из каждого утюга тебе говорят каким ты должен быть.
Он рассмеялся. Его трясло, слезы подступали к горлу. Слава был в истерике от собственной беспомощности.
- И этот мир, полный лжи и иллюзий, смеет мне диктовать правила? Это он имеет право ставить меня в какие-то рамки и говорить как я должен жить? Он навязывает себя и свои идеалы, что тошны мне. Я ненавижу его и презираю. Он скучен и глуп. Не способен увидеть. Мне тесно в нем, тесно. Он душит. Люди душат. Я их ненавижу. Они слепы, слепы! Любят поговорить... Дааа, они любят говорить о примитивных вещах, но с таким умным видом. Казаться, а не быть, вот что сейчас главное! Люди забыли, что значит быть! А я есть! Я не пытаюсь казаться, я есть! Асм есмь! Такой, какой есть, но я есть! А другие так любят делать вид... Не видел ни одного настоящего лица в толпе!
Мы все делаем вид что любим, что сочувствуем, что нам не все равно! Но любим искренне и по-настоящему только себя, жалеем лишь себя и волнуем нас только мы сами. И кто не признает, что он эгоист, тот слеп! Тот не видит себя и не хочет видеть мир таким, какой он есть!
И все они пытаются казаться нормальными, что с ними все хорошо! Как же жалко выглядят эти попытки бегства от собственных демонов. От них не скрыться! Ты можешь лишь обманывать себя, пряча рога под нимбом. Или же открыть им свои объятия и лишь тогда ты станешь настоящим собой: ненормальным, эгоцентричным, лицемерным, нарцисичным, циничным, но собой! Это ты! Это все мы! Все мы сволочи и черти!
Полина молчала, смотрела на него с холодным спокойствием, ждала, когда Слава выскажется.
- Помнишь, еще в самом начале, я сказала "все начинается с детства". Так вот, что ты мне сейчас сказал, все из детства. Я знаю, что тебе пришлось пережить тогда, смерть матери, отстранение отца, холодность окружающих, несправедливость, обида, боль. И с тех пор ты думаешь, что весь мир такой. Он причинил тебе столько зла. Взрослея, ты начал искать причину, почему он так обходился с тобой. Хотел понять, как жить так, чтобы больше не столкнуться с этой жестокостью. Хотел найти того, кто мог бы спровоцировать в тебе те ужасные чувства из детства, чтоб обвинить этого человека и отомстить ему сейчас. Но на самом деле нет никаких причин. Все люди были просто заняты собой, а жизнь шла своим чередом. Никто и никогда не хотел причинить тебе боли или заставить чувствовать себя плохо. Даже твой отец. Он просто был таким. Вел себя так, потому что не мог по-другому. Также и ты не провоцировал отца, ты был просто ребёнком. Понимаешь, в чем проблема? Ты видишь мир, таким каким он не является. Ищешь то, почему он такой. Ищешь позволения, чтобы вести себя так с людьми. Но мы обязаны учиться преодолевать все это в себе, а не винить обстоятельства тех кто тебя обижал. Не думай, что эта терзающая тебя мысль твое наказание за прошлое. Думай о том, что это инструмент, твое зеркало. Ты сейчас видишь свое отражение, как никогда лучше, и понимаешь, почему оно такое, из-за каких увечий оно такое.
- Да, я понял. А что дальше? Что мне делать дальше? Я не знаю, как жить по-другому, я никогда не знал. И мое отражение не даст мне узнать этого, потому что не видел его другим.
- Ты хочешь сдаться?
Слава вздрогнул.
- Нет. Если я сдамся, то умру. Но я очень боюсь смерти. Поэтому нет. Не хочу сдаваться.
- Мама бы гордилась тобой сейчас. Знаешь, почему она была сильной, доброй, любящей настолько, что даже болезнь не могла ее долго сломить? В ней жила надежда. Ты хоть ее совсем не помнишь, но подсознательно чувствуешь. Чувствуешь, насколько она была сильна. Поэтому иногда вспоминаешь о ней, когда сталкиваешься с новыми людьми. Ты пытался прощупать эту силу еще в ком-то. Неосознанно, конечно. Только сила, построенная на надежде может защитить человека в отчаянии. Я давала тебе надежду.
- Что?
- Думаешь, я не понимала, в каком положении ты находился? Когда нет ни семьи, ни друзей, ни дома, в который хотелось бы возвращаться. Единственное и самое ценное, что я могла тебе дать это надежда на то, что все когда-нибудь измениться и боль пройдет. Я всегда поддерживала и любила тебя. Никогда не переставала верить и гордиться, ты был самым лучшим для меня. Нет большего богатства у людей чем надежда, Слава. И когда она есть у человека, он может все. Он всегда найдет что-то хорошее даже в самом плохом. Потому это хорошее будет исходить из него самого, оно в нем заложено. Это свет. Я пыталась заложить его в тебя. Хотела, чтобы силы жить и бороться тебе придавала именно надежда в тебе, а не снаружи злость. Но ты отверг это... Я не виню тебя. В конце концов, ты был просто ребёнком. Натерпевшимся, запутавшимся, напуганным. Но сейчас надо признать, что тогда это была все-таки твоя ошибка, и нужно двигаться дальше. Ты можешь попробовать снова. Ты повзрослел и теперь лучше понимаешь себя. - Он усмехнулся. - Лучше, лучше, раз ты сидишь здесь, а я стою перед тобой. Слава. Тебе лишь нужно решиться сделать этот шаг, потому что я всегда здесь для тебя. Я готова давать миллионы шансов лишь бы ты смог все исправить и жить по-настоящему счастливо. Я никогда не оставлю тебя на этом пути.
Слава ощутил в себе что-то живое, он снова обретал надежду и почти был готов совершить этот шаг, как в дверь позвонили. Они переглянулись и тихонько вышли из комнаты в прихожую. Заглянув в глазок, Слава увидел в подъезде отца. Что ему было делать? Промолчать и не открыть или все-таки встретиться с человеком, от которого уже несколько лет ни слуху, ни духу. Откуда он вообще узнал где Слава живет?
- Что думаешь, Полин? - Сказал он, кивнув головой в сторону двери.
Она подошла к нему и тоже посмотрела в глазок.
- Должно быть у него что-то случилось или появилось дело. Не думаю, что он пришёл бы просто так, без причин.
- Меня должны волновать эти его причины?
- Это ты мне скажи. Что ты чувствуешь сейчас, зная что он здесь?
Слава шумно вздохнул.
- Я думаю... Сейчас, я ощущаю себя немного другим, поэтому, наверное, хочу снова расставить все точки над "и" в наших с ним отношениях. Либо получить подтверждение, что все кончено и семьи у меня нет, либо же... Не знаю. Зависит от того зачем он здесь.
Скрепя сердце и не спуская глаз с Полины Слава открыл дверь. Тучная фигура с серым и хмурым лицом стояла прямо напротив него. Его отец выглядел не ухожено, совсем зарос седыми паклями. Сильно запустил себя и от этого на вид ему было больше пятидесяти лет.
- Ну, наконец-то. Тебя не дождёшься. Войти-то дашь?
- Прошу. Раздевайся. - Слава впустил его.
Когда отец зашел в миг живое чувство внутри Славы умерло. Полина поняла это, поэтому была встревожена.
- Откуда ты знаешь где я живу? И что я дома?
- А где ж тебе быть еще в это время? У тебя ведь ни друзей, ни жены, ни ребенка. Ну, вот где тебе еще быть?
- Да много где.
- М-да. Что появились какие-то интересы? А то помню, вечно ты ходил неприкаянный, где-то в облаках витал.
Он прошёл глубже в квартиру и стал по-хозяйски ее рассматривать.
- Ну, жилье, конечно, мог бы и получше снимать.
- Не жалуюсь, отец. Откуда адрес? - Слава стал более резок.
Вновь в душу снова пробиралась злость, Слава едва заметно скрипел зубами. Только Полина рядом с ним не давала ему сорваться и выдать то, о чем ему бы опять пришлось жалеть. Она утешала его одним взглядом, давая понять, что все хорошо. Все на самом деле хорошо и может прекратиться в любой момент. Это всего лишь человек, которого можно выставить из своей жизни раз и навсегда. Важно лишь, сделать это правильно, с ясной головой, без горьких последствий. Для этого нужно было выслушать друг друга.
- Да какая тебе разница, откуда адрес?! На работе твоей узнал. А ты чего это на завод пошел? Что ты учился на художника, чтобы потом в цеху батрачить? Так я тебя и так мог устроить.
- Это моё дело. Мне нравится эта работа. - Слава смотрел на него, не отрывая глаз.
- Ну да, конечно твое. Ой, балбес...
Отец прошёл на кухню. Слава сжал кулаки до боли впившись ногтями в кожу. Его начинало трясти. Впервые за столько лет этот подонок объявился и только лишь для того, чтобы упрекнуть и унизить. Слава хотел сорваться, наорать на него и высказать все, что копил столько лет. Ведь это все началось в первую очередь с него. Он в свое время не сделал того, что должен был как отец, и теперь Слава расхлебывает это до сих пор. В нем все сильнее вскипала ненависть. Нервы и без того были взвинчены в этот вечер, а появление родителя на пороге лишь добавило градус. Полина приблизилась к другу, положив руку ему на плечо.
- Все хорошо, все хорошо. Он это делает потому что не понимает. И это его вина. Ты не обязан это терпеть и можешь прекратить, прогнав его за дверь.
Слава тяжело дышал, стараясь успокоиться, и мысленно ей ответил.
- Обязательно прекращу. Ничего не поменялось и вряд ли поменяется. Это точно. Просто узнать, зачем ему все это, для чего он здесь.
Слава прошёл за ним на кухню. Отец уже сидел за столом, вальяжно развалившись на стуле. Сын встал напротив него, прислонившись к холодильнику.
- Что ты хочешь? Снова поиздеваться надо мной?
- Что? Бред какой-то несёшь. Никогда я не издевался над тобой. А вот ты еще как. Все соки просто из меня выжал и все деньги. Короче, я хочу чтобы ты мне возместил вот эту сумму. - Он протянул Славе лист с шестизначным числом.
- Это что, ты посчитал за все мои восемнадцать лет?
- Да. Можешь не сомневаться, я ничего не упустил.
Дальше он начал что-то более подробно рассказывать, но Слава его уже не слушал. В порыве он дернулся и оперся руками о столешницу у стены, повесив голову. Он не мог поверить в то, что этот человек, самый родной для него, окажется таким низким и мелочным. Что он потребует от своего ребёнка такое. Слава был на грани, его лихорадило, ноги были ватными. Хотелось и плакать, и кричать. Внутри было очень больно. Настолько, что все сказанные ранее Полиной слова терялись за пеленой этих диких чувств. В один миг звон в ушах сменился голосами. Всего на секунду, но этого хватило, чтобы вспомнить каково это, поддаться страстям и демонам вновь.
Слава приподнял голову. Перед ним висел кухонный магнит, а на нем нож. В его отражении он увидел взгляд Люцифера картины Штука. Страшная мысль пришла тогда сама собой. Слава потянулся за ножом, уже снял его, но руку остановила Полина. Она крепко держала его, прижималась всем телом, уткнувшись лицом в плечо.
- Не надо, Слава, ты пожалеешь об этом.
- Не думаю. - Отвечал он ей мысленно.
- Если сделаешь это пути назад уже не будет. Пока у тебя есть шанс все изменить. Не упусти его, прошу.
- Поздно, я уже убил человека однажды. Ничего не изменится, если я сделаю это снова.
- Прости его, Слава.
- Что? - Он был в полном недоумении, думал, что ослышался. - После всего того...
- Я знаю. И после всего этого, ты просто обязан его простить, чтобы помочь себе. Хоть раз помоги себе по-настоящему. Прости и отпусти его. Иди дальше, не поддавайся этому сиюминутному порыву. Это того не стоит.
Слава колебался. Все в нем взывало к этому поступку, но какой-то маленький уголок души умолял послушать Полину. Он заглянул ей в глаза и побелел. В них было столько любви. Никого страха или отвращения к его морально изуродованной фигуре. Только любовь и добро. Она верила и болела за него, знала, что он может преодолеть эту боль. И была права. Рядом с ней Слава действительно не мог этого сделать, он просто убил бы ее этим, значит и убил бы эту чистую, искреннюю и настоящую любовь к себе. Последнее, что у него было в жизни. Рука с ножом медленно опустилась на стол, Полина не отпускала его, пока тот точно полностью не успокоиться, приговаривая:
- Ты молодец. Ты справился. Все хорошо. Я люблю тебя.
Казалось, это длилось бесконечно, но на самом деле прошло не более минуты. Одна минута, смогла изменить человека и его будущее.
- Эй! Я с кем вообще разговариваю?! Оглох? - Рявкнул отец.
Полина отстранилась, Слава повернулся к нему.
- Боже, что это с тобой? Лицо такое, будто призрака увидел. Ты понял, что я сказал?
- Нет. Не понял. Я ни чем тебе не обязан. Я не просился в этот мир. Ты сам меня в него привел и не имеешь права ничего требовать. Я хочу, чтобы ты ушёл. - Слава почти проскандировал это, стараясь держать голос ровно.
- Ты как со мной разговариваешь? Что взрослым себя почувствовал?
- Уходи. - Настаивал он на своём, не поддаваясь страсти. - И не возвращайся.
Отец был в ярости. Вскочил со стула и принялся выговаривать.
- Вечно ты мне все поперёк делаешь, гаденыш! Сколько мне еще переживать из-за тебя?! Я уже не молод, у меня сердце больное. - Он грохнулся обратно на стул, задыхаясь и хватаясь за грудь. - Сжалился бы над стариком или ты конченый сухарь?
Слава молчал, продолжал наблюдать за этим цирком, выжидая конца. Изредка он переглядывался с Полиной и понимал, что все правильно делает.
Когда отец осознал, что эти игры на него не действуют, резко встал, будто у него все резко прошло и выпалил:
- Встретимся в суде, сученыш!
Громко топая, он вышел в коридор, затем в прихожую и ушёл, громко хлопнув дверью. Слава выдохнул и сполз на пол. Рядом присела Полина.
- Я горжусь тобой.
- Не надо, я не заслуживаю.
- Никогда не говори, будто чего-то не заслуживаешь. Даже после всех совершенных ошибок, ты заслуживаешь счастья.
Слава помотал головой, ему было совестно. Полина это чувствовала, поэтому поспешила отвлечь его.
- Что ты почувствовал, когда поступил иначе, отойдя от своего отражения?
- Это было мучительно, но сейчас легко. Знаешь, когда я следовал за демонами мне сначала было легко, а потом мучительно. И так было до следующего моего проступка. А сейчас мне совсем легко. И не тянет больше злиться и терзать кого-то.
Полина улыбнулась.
- Ты молодец. Так и продолжай. А я буду рядом. Всегда буду.
Она положила голову ему на плечо, успокаивающе, пока Слава думал и волновался о грядущем.
Ад внутри
© Copyright: Дарья Красикова, 2026
Свидетельство о публикации №226081601842
Свидетельство о публикации №226081601842
Рецензии